Графиня Оболенская. Без права подписи

Глава 5

После обеда Степанида сходила за перекисью. Вернулась с двумя аптекарскими бутылочками с плотной пробкой. По обыкновению молча поставила на стол. Я вскрыла флакон и понюхала, тут же сморщившись, запах был не из приятных.

Мотя наблюдала за мной с нескрываемым любопытством.

- Волосы тебе не жаль?

- Жаль, - вздохнула я, - но делать нечего. Хоть такая, но маскировка.

Кроме перекиси, Степанида принесла ещё три плоских жестяных баночки с красками для театрального грима: светло-телесный, коричневый и серый; один бумажный пакетик с рисовой пудрой и маленький стеклянный флакон с бурой смолистой мастикой и тёмно-каштановые, из натурального волоса, коротко подстриженные накладные усы в папиросной бумаге.

Мотя повздыхала, но сходила в сени и притащила старый жестяной таз, тряпьё, которое не жалко, затем встала у порога с видом сильно осуждающего меня человека. Дуняше, к моей радости, после жаропонижающего стало значительно лучше, она даже бульон куриный выпила, а это уже хороший знак. Фома Акимович ушёл куда-то с час назад и ещё не вернулся.

Я расплела криво обрезанные волосы, интересно, кто так "расстарался"? Расчесала гребнем, намочила прядь из кувшина, отжала. Потом аккуратно, стараясь не расплескать, начала наносить перекись, прядь за прядью, от корней к концам. Работа была монотонной, руки скоро начали ныть от непривычного положения. Запах бил в нос, Мотя молчала, не пытаясь мне помочь.

- Пахнет неприятно, - проворчала она.

- Ничего, потерплю.

- Скажи ещё, что невредно.

- Не смертельно, - поправила я, не сдержав улыбки.

Степанида тихо хмыкнула, сидя за столом и что-то штопая.

Закутав голову тряпкой, принялась ждать. Надо выдержать хотя бы полчаса, потом смыть, при необходимости повторить.

Дуняша что-то пробормотала во сне и замолчала. Мотя, так и не отойдя от окна, сказала в темноту за стеклом:

- Какая была коса у тебя в детстве, до пояса. Маменька твоя так гордилась… царствие ей небесное.

Я не ответила, мне просто нечего было ей сказать.

Когда смывала в тазу, вода пошла тёмная, закончив, обернулась к женщинам:

- Ну как?

- В рыжую ушла, - покивала Степанида. - Но надо бы повторить, чтобы ярче стало.

- Хорошо, - поняла я и потянулась за второй бутылочкой.

Горло отчего-то саднило всё сильнее, в висках стучало от запаха перекиси и от усталости, и я была вполне готова лечь прямо здесь, недоделав дела с покраской, но приходилось терпеть, время поджимало, Штейн не будет ждать дольше оговорённого срока.

Волосы высохли к ночи, а поутру я разглядывала в тусклом зеркале над умывальником незнакомую женщину с рыжей, слегка неровной, местами светлее, местами темнее копной волос. Осталось нанести макияж, и меня будет не узнать.

Увы, горлу лучше не стало, оно разболелось ещё сильнее. Я старалась не глотать без нужды и не разговаривать. Степанида поставила передо мной кружку с отваром Моти, я взяла её и выпила мелкими глотками, пока слёзы не выступили сами собой от жжения. Вместе с настойкой мне выдали порошок с салицином, завёрнутый в клочок бумаги.

- И не думай никуда идти, - добавила она без предисловий. - Неделю хоть полежи.

- Мне нужно послезавтра отдать деньги Штейну, время против меня.

- Охохонюшки, - расстроенно вздохнула няня.

- Иначе он пойдёт к Горчакову и тот начнёт на меня охоту. А я жить хочу, и вернуть своё.

Степанида вошла из сеней, вытирая руки о передник.

- Степанида Кузьминична, - позвала я. – Есть ли у вас что-то из мужской одежды? Что на мне мешком висеть не будет? Или спросить у соседей?

Она помолчала, раздумывая, после печально вздохнула и ушла к себе в комнатку.

- Вот это вещи моего сына, - вернувшись к нам, женщина положила на стол стопку одежды: суконные брюки, рубашка, старый картуз, довольно поношенный, но крепкий пиджак неопределённого серо-коричневого цвета. - А зачем тебе?

- Нужно войти в один дом так, чтобы меня никто не узнал, к тому же в платке и дешёвом платье меня могут туда и не пустить. В мужской одежде всё же шанс повыше будет.

- Понятно. Тихон тощий был, да в плечах узок, тебе почти впору будет его одёжа, - прокомментировала Степанида.

Я благодарно ей кивнула. Позже Мотя рассказала мне про Тихона. Умер десять лет назад от горячки. Степанида тогда слегла следом, выходили еле-еле, Мотя была его крёстной, и тоже сильно горевала по нему.

Туго обмотав грудь, принялась переодеваться. Брюки пришлось подвернуть на два пальца, пиджак оказался в самый раз. Скрутила волосы в узел, закрепила шпильками повыше. Села перед зеркалом. Что же, краситься я всегда умела и любила. Пора стать бледной молью.

Открыла баночку с телесным гримом, растёрла пальцами, масса размягчилась быстро и легла на кожу ровно и плотно. Скулы исчезли, лицо стало плоским и невыразительным, как загрунтованный холст.

Настал черёд коричневого, мизинцем, очень аккуратно, прошлась по верхнему веку, создавая тень, будто мои глаза глубоко посажены, растушевала пальцем. Отодвинулась от зеркала, чтобы проверить, какой эффект будет на расстоянии. Глаза ушли вглубь и потускнели. Просто прекрасно!

Серым прошлась по впадинам под скулами, тронула виски.

Взяла пудру и легко прошлась ей, закрепляя грим, чтобы не было лишнего блеска.

Настал черёд мастики, нанесла тонкую полоску над губой, подождала и приложила усы, прижала на несколько секунд. Подёргала верхней губой, чтобы убедиться, что никуда ничего не свалится, встала, сделала шаг от стола и оценивающе глянула в зеркало ещё раз.

Бледная моль смотрела на меня из отражения: молодой человек лет двадцати пяти с тёмными усиками и усталыми глазами. Надела картуз и повернулась к замершим женщинам:

- Ну как? - спросила я, чуть ссутулившись, голос хрипел так, что и притворяться не надо.

Мотя охнула, попятилась и торопливо перекрестилась:

- Свят, свят… Александра Николавна, даже я не признала бы тебя, ей-богу, не признала.

Степанида согласно кивнула и слегка улыбнулась, тут же став чуточку другой, показав мне, что за маской необщительной вдовы скрывается кто-то добрый и ласковый.

- Я с тобой пойду, - вдруг заявила она, сильно меня удивив, я вопросительно вскинула брови:

- Зачем? Это может быть опасно.

- Расскажи толком, что замыслила, - вместо ответа попросила она. Я пожала плечами и рассказала.

- Ясно, - покивала кума Моти, - тогда я тебе точно подсоблю. Займу управляющего разговором, пока он будет со мной, ты поднимешься в кабинет отца, под видом, что надобно в уборную. Сделаешь что нужно, вернёшься ко мне.

Я задумчиво посмотрела на неё: а ведь прекрасный вариант! Куда лучше моего.

- А давай я пойду, - вызвалась Мотя.

- Нет, сиди. Я тебя знаю, ляпнешь ещё чего лишнего. - сказала как отрезала Степанида, - коли к вечеру не придём, ты знаешь, что делать.

- Ох, Боженька, помоги… - выдохнула няня и не стала возражать, вместо этого подошла ко мне и поправила картуз, потянув поля вниз и набок. Отступила, оценивающе посмотрела.

- Горло смажь жиром перед выходом, - велела она. - И говори поменьше.

- Буду молчать как рыба.

За окном мочил брусчатку мелкий октябрьский дождь. Небо висело серым плотным войлоком. Хорошая погода для человека, который хочет остаться незамеченным. Мотя выдала мне свой зонт, и вот мы с одетой в выходное платье Степанидой Кузьминичной покинули дом.

До остановки конки шли молча. Я, специально сутулясь, шагала чуть позади Степаниды и держала зонт над нами обеими.

Двухэтажный, тёмно-жёлтый вагон, с впряжёнными в него лошадьми подошёл через несколько минут. Степанида полезла внутрь, я следом. Мастеровые покосились на нас и тут же потеряли интерес. Конка, громыхая, тронулась.

Степанида сунула кондуктору монеты за проезд. Внутри было тесно, сильно пахло табаком. Наконец-то сели, напротив нас дремал мужик в местами облезлой лисьей шубе, рядом с ним клевала носом старуха с корзиной. За мутным окном тянулись линии Васильевского: доходные дома, мелочные лавки… Всё серое и мокрое.

Конка замедлилась на Николаевском мосту, по Неве вверх по течению, низко сидя в воде, тянулась баржа. На другом берегу вагон снова загромыхал веселее, покатил по Конногвардейскому бульвару. Пришла пора выходить, и я тронула Степаниду за рукав.

До Литейного осталось минут пятнадцать пешком.

***

Степанида вошла в парадную первой, я прошмыгнула следом, всё так же держась позади колоритной фигуры спутницы.

В парадной пахло известью и булками, пол был каменный, лестница уходила вверх широким маршем, перила чугунные с простым рисунком. Слева от нас была дверь конторы, за толстым стеклом смутно угадывалась фигура, сидевшая за столом.

Моя помощница прошла вперёд и толкнула дверь конторы, прежде изучив табличку на ней.

За столом сидел пожилой мужчина с аккуратно подстриженными баками, в тёмном сюртуке. Он поднял голову от своих бумаг и вопросительно на нас посмотрел.

- Доброго дня. Чем могу служить?

- День добрый. Захар Никифорович? - напористо спросила Степанида. - Мне сказали, у вас есть свободные комнаты? Хотела бы поговорить насчёт аренды.

Управляющий тут же выпрямился, улыбнулся:

- Присаживайтесь. Какие у вас требования?

Степанида подошла к столу, села на край стула и завела обстоятельную беседу. Минуты через две, я вступила в игру:

- Тётушка, что-то живот скрутило… Захар Никифорович, можно мне в ватерклозет? - просипела я больным горлом.

Он поморщился, но, покосившись на перспективную клиентку, всё же согласно кивнул:

- Второй этаж, в конце коридора направо.

- Благодарствую…

Дверь конторы закрылась за мной. За стеклом Степанида продолжала что-то спрашивать про окна и отопление, я же лихо взбежала по лестнице на второй этаж. Запасной ключ был, к моему великому облегчению, на месте. Он лежал в небольшом выступе над дверным наличником, справа. Пришлось встать на цыпочки, чтобы достать.

Тихо скрипнула дверь, и я вошла в помещение.

Комната была большой, с двумя окнами на проспект, с высоким потолком. По стенам развешаны чертежи, прикреплённые кнопками, карта железных дорог, исчерченная карандашными пометками. У окна стоял массивный с откидной крышкой письменный стол.

Тут и там на полу валялись пустые коробки, и вообще всё пространство выглядело разворошённым, будто кто-то рылся в вещах, при это стараясь быть аккуратным.

Горчаков или его подручный уже побывал здесь.

Губы сами собой изогнулись в ехидной усмешке: сейф они при всём желании вытащить из кабинета не смогли бы, тот был намертво вмурован в стену. И вскрыть тоже непросто, мороки много.

Я прошла вдоль стены, рассматривая чертежи. Отец Александры был прекрасным инженером, линии твёрдые и чистые, размерные цепочки без единой помарки.

На узкой полке между окнами стоял небольшой фотографический портрет в деревянной рамке. Я взяла его в руки, чтобы рассмотреть детали.

Мужчина в рабочей куртке замер подле паровоза в горделивой позе, опираясь локтём о борт котла. Лицо с полоской сажи на щеке, с широкой и счастливой улыбкой. Николай Оболенский проходил практику помощником машиниста во время учёбы и часто рассказывал дочери, какие интересные и весёлые были те времена.

Я моргнула, и слеза сорвалась с ресниц. Саша очень любила папу, и сейчас её боль стала моей собственной. Стараясь совсем уж не расклеиться, посмотрела в окно, чтобы выровнять дыхание, слёзы попортят макияж, нельзя… нельзя… Осторожно промокнув щёки рукавом пиджака, поставила портрет на место и повернулась к сейфу с круглым барашком замка.

Картина с пейзажем в тяжёлой раме, раньше его прикрывавшая, стояла на полу, прислонённой к ножке стула, м-да, даже не потрудились повесить её обратно.

Подошла к сейфу, вмурованному в стену заподлицо.

Набрала четыре цифры.

Тихий щелчок был мне ответом. Затаив дыхание, потянула дверцу на себя.

На нижней полке лежала пачка кредитных билетов, перетянутая бечёвкой. Внушительных размеров листы, почти вдвое больше ладони, желтели плотной бумагой и переливались знаменитой радужной сеткой от розового до светло-голубого. На просвет в овальном окне проступил строгий профиль императрицы Екатерины II. Рядом выстроились аккуратные столбики серебряных полтинников. На верхней полке нашлись четыре плотных запечатанных конверта и тонкая тетрадь в клеёнчатом переплёте.

Скинув с плеч мешок, принялась всё это добро закидывать в его нутро.

Закончила быстро, закрыла сейф.

Портрет отца тоже забрала, прежде завернув его в чертёжный лист. Затем тихо покинула кабинет, заперла дверь, в этот раз ключ положила себе в карман, мало ли, пусть будет при мне.

Добежав до лестницы, притормозила, отдышалась, и принялась не спеша спускаться, словно действительно шла из уборной.

Едва не насвистывая от переполнявшей радости, чуть не пропустила тихие шаги снизу, кто-то поднимался мне навстречу. Я шустро прижалась к правой стороне, уступая дорогу, опустила голову, поправила картуз. Вот со мной поравнялся мужчина, с зажатой под мышкой кожаной папкой. В памяти всплыл образ… И я узнала этого человека. Дмитрий Рыбаков, помощник Горчакова, он всегда ходил вот с этой папкой, подобострастно улыбался князю и, с плохо скрываемой похотью, глядел на Сашу.

Я почувствовала, как Дмитрий скользнул по мне взглядом, задержался, всё внутри меня на долю секунды обмерло, дыхание сбилось… Тук… тук… тук… и продолжил подниматься.

На негнущихся ногах дойдя до нижней площадки, остановилась и обессиленно прижалась спиной к стене, закрыла глаза. Сверху шаги всё удалялись, скрипнули петли, хлопнула дверь.

Медленно выдохнув, пошла дальше, стараясь унять непонятно откуда возникший тремор в кончиках пальцев. Заглянула в контору. Степанида Кузьминична всё ещё сидела напротив управляющего, тот что-то объяснял ей про печное отопление. Я встала у дверного косяка, мол, тётушка, долго вы ещё? Женщина всё правильно поняла, но торопиться закруглить беседу и не подумала:

- Прошка, подь в коридоре обожди, не видишь, важное обсуждаем.

Я пожала плечами как можно беззаботнее и пошла туда, куда послали. Ждать Степаниду сильно долго не пришлось, минут через десять дверь конторы снова открылась и из неё шагнула кума.

- Захар Никифорович, мне нужно подумать до завтра, - при этом говорила она.

- Да-да, буду ждать вашего решения, рад был знакомству, - услышала я ответ управляющего.

Ещё минута и вот тяжёлая дверь парадной с негромким хлопком закрылась за нами, холодный воздух Литейного ударил в лицо, дождь закончился и пахло непередаваемой свежестью. Напряжение медленно отпустило.

Ускорились и зашагали в сторону Невского. Я машинально поправила лямку тяжёлого заплечного мешка.

- Получилось, - шепнула Степаниде, которая довольно кивнула в ответ.

На Невском я полезла наверх, кума Моти покосилась на меня и промолчала.

С империала Невский был другим, отсюда, сверху линия фасадов один за другим выстроилась во всю длину: Гостиный двор с его бесконечной аркадой, строгий куб Публичной библиотеки на углу Садовой, дальше купол Казанского собора, тёмный на фоне серого неба, колоннада в два ряда охватывала площадь полукругом.

Конка свернула на Конногвардейский бульвар. По обе стороны потянулись аллеи с облетевшими липами. Слева длинный фасад Конногвардейских казарм, строгий классицизм, ни одного лишнего украшения. Справа открылась Исаакиевская площадь, и собор навис над ней всей своей внушающей трепет громадой.

Надвинув картуз пониже, подняла воротник повыше, горло резало всё сильнее, при каждом сглатывании морщилась от боли.

Добрались до дома к обеду. Мотя встретила нас в сенях, молча отступила, пропуская внутрь, и только потом с непередаваемым облегчением выдохнула. Я скинула сапоги, прошла в комнату. Дуняша спала, выглядела куда лучше, чем два дня назад. Фома Акимович сидел в углу, чинил что-то, поднял голову и кивнул нам обеим. Степанида сняла платок и повесила его на крюк, после чего со словами:

- Надо бы курицу в горшке к ужину поставить, - пошла к себе, чтобы переодеться.

Я же, сбросив пиджак и картуз на скамейку, опустила мешок на стол, развязала горловину, вынула всё по одному и разложила перед собой.

Первым делом занялась деньгами: тридцать листов кредитных билетов. Три тысячи рублей. К ним тяжёлые серебряные полтинники. Четыре конверта, каждый запечатанный сургучом, без всяких надписей. И тетрадь в клеёнчатом переплёте.

Устроившись за столом, первым делом раскрыла именно её. Листы были исписаны убористым почерком, с аккуратными сносками на полях. Столбцы с числами, датами, комментариями и именами. Сверху первой страницы одна строчка была подчёркнута дважды: «Расхождения по управлению. С марта 1891».

Мотя подошла неслышно, встала рядом, заглянула в тетрадку.

- Почерк твоего батюшки, Николая Александровича, светлая ему память, - заметила она тихо.

- Да, его, - кивнула я, подняла руку и резко оторвала надоевшие и щекотавшие усы. - Мотя, мне нужен шустрый паренёк, такой, которому можно доверять, чтобы доставил записку Штейну.

- Есть такой, когда позвать?

- Через пару часов, хочу немного отдохнуть, - просипела я.

Голова болела нещадно, и я, убрав добытое богатство назад в мешок, перебралась на свой сундук. Сама не заметила, как забылась тяжёлым, беспокойным сном.

Глава 6

Мотя разбудила меня через два часа, но сил встать и черкнуть записку Штейну у меня не нашлось. Я с трудом отрицательно качнула головой и снова сомкнула горящие огнём веки. Слабость была запредельной, как и жар. По ощущениям все сорок, я помнила это состояние по гнойной ангине, которой однажды болела.

В итоге проспала до самого вечера. Проснулась от жуткой жажды, попросила пить и надо мной тут же возникло полное тревоги доброе лицо няни.

Мотя зашуршала рядом, что-то приговаривая и втирая какую-то мазь то в шею и грудь, то в ноги.

С трудом выпив жаропонижающее, откинулась на подушку. Пытаясь снова уснуть, подумала о том, что мир всё же не мой, а некая параллельная реальность. Для начала не все здания шли в том порядке, в каком они должны быть, затем моя фамилия. Оболенские ведь князья, а я графиня… Высока вероятность, что просто однофамильцы, получившие графский титул по именному пожалованию за заслуги.

Жаль только, что в этом мире нет магии… эта мысль заставила губы дрогнуть в улыбке…

Разбудили меня часы, тихо пробившие десять ударов где-то в глубине дома. Я полежала ещё минуту, прислушиваясь к себе. Жар спал, но голова всё равно была тяжёлой и горло саднило, и где-то в груди затаился сухой кашель, готовый вырваться при первом же глубоком вдохе. Ладно, жить можно.

Осторожно сев, дождалась, пока мир перестанет покачиваться, и встала. Мотя помогла тепло одеться и вместе со мной, как с маленькой, вышла во двор. Сделав свои дела, вернулась в дом и подошла к умывальнику. Посмотрела в зеркало, где отразилось бледное лицо с тёмными кругами под глазами и полосками краски для грима, видно, няня пыталась его оттереть, пока я спала, да не особо получилось. Тщательно умывшись, села за стол. Мотя подхватила гребень и расчесала мои жёсткие после окрашивания волосы. Как только она закончила заплетать мне косу, я наконец-то написала короткую записку Штейну, что буду ждать его сегодня в парке в два часа дня. Запечатала и вручила няне.

- Передай шустрому мальчишке, пусть отнесёт на Выборгскую сторону, в лечебницу Штейна, - положила на стол полтинник, - разменяй у лавочника и дай «бегунку» гривенник за работу.

- Сделаю, Сашенька, не волнуйся, - понятливо кивнула няня, забрала монету и молча вышла из дома.

Степанида, дождавшись, пока я закончу, поставила передо мной глиняную кружку, наполненную янтарным бульоном, с плавающими золотыми кружками жира, рядом положила кусок хлеба. Я грела руки о кружку и маленькими глотками пила горячее, когда зашевелилась Дуняша на своём сундуке. Заохала, закашлялась, но кашель уже был влажный, а это неплохой признак. Сонно заозиралась и тут увидела меня, улыбка озарила её измождённое вытянутое лицо.

- Доброе утро, - улыбнулась я в ответ. - Как ты себя чувствуешь?

Она, не спеша, села, потянулась, разминая мышцы.

- Всё хорошо, Александра Николаевна, слабость немного. Я ещё вчера хотела с вами поговорить, да только вы слегли и метались в жару. Матрёна Ильинична мне рассказала, что знала, я так понимаю, что меня выставили на улицу и вы меня спасли?

- Да, Штейн тебя рассчитал. И я решила взять тебя с собой, - кивнула я.

- Спасибо, Александра Николаевна!

- А ну, отставить слёзы! – шутливо погрозила я ей пальцем, видя, что ещё немного и девушка расплачется.

Дуняша сморгнула набежавшие слёзы, судорожно вобрала в себя воздух, лицо у неё скомкалось по-детски некрасиво, она закрыла рот ладонью, пытаясь удержать то, что рвалось наружу. И всё равно не удержала…

Степанида подошла к ней, села рядом, приобняла за подрагивающие хрупкие плечики и погладила по спутанным тёмным волосам.