Графиня Оболенская. Опережая время

Глава 6

Степанида привезла перспективных архитекторов к десяти, как и уговорились.

Я приняла их в своём кабинете. Первым вошёл Щусев. Совсем ещё молодой, щуплый, в вычищенном, но заметно поношенном сюртуке. Поклонился коротко, без подобострастия, и тут же, не удержавшись, стрельнул глазами по стенам - по развешанным листам с фасадом доходного дома, по Бегунку, стоявшему у окна и сейчас накрытому тканью.

Лидваль шагнул следом, и разница бросилась в глаза сразу. Этот был старше, лет двадцати четырёх, одет скромно, но удивительно аккуратно: накрахмаленный воротничок, сапоги начищены до зеркального блеска, волосы причёсаны волосок к волоску. Поклонился размеренно, представился полным именем и застыл в спокойном ожидании, сложив руки перед собой. Ни любопытства напоказ, ни волнения.

- Садитесь, господа, - я указала на стулья напротив своего стола. - Степанида Кузьминична рассказала вам, чем занимается наше бюро?

- В общих чертах, - ответил Лидваль. - Проекты доходных домов, перестройки, обмерные работы. И, если позволите заметить, о бюро говорят.

- И что же говорят? - заинтересованно приподняла брови я.

- Разное, - он позволил себе лёгкую улыбку. - Что чертежи выходят скорее и чище, чем у иных известных мастерских. И что хозяйка бюро - женщина, чего не было ранее.

- Как видите, и женщины случаются в столь непростом деле, - я едва удержалась от смеха, настолько обескураженно прозвучали его слова. - Вас это смущает?

- Меня смущают дурно выполненные заказы и сорванные сроки, - быстро ответил Фёдор Иванович, поняв, что ляпнул что-то не то. - Прочее меня не касается.

Щусев тем временем не выдержал: он уже стоял у стены и рассматривал проект больницы Морозовой, специально туда прикреплённый, я заметила как он, сосредоточенно нахмурив брови, водил пальцем по веерным крыльям лечебницы, явно позабыв, где находится.

- Это же… - он обернулся ко мне. - Прошу простить. Это палатные корпуса? Отчего они развёрнуты веером, а не поставлены в линию, как принято?

- А вы как думаете?

Молодой человек сощурился, размышляя.

- Солнце, - ответил он. - Каждое крыло ловит свет. И больные из окон не глядят в стену соседнего корпуса… - он запнулся и докончил тише, уже не мне, а больше себе: - И прогулочные дворы между крыльями укрыты от ветра. Это очень хорошо придумано!

- Садитесь, Алексей Викторович, - сказала я, пряча улыбку. - Побеседуем.

Дальше разговор пошёл по делу: что умеют, что чертили, у кого учились, сколько часов готовы работать. Щусев отвечал горячо, срываясь с ответа в рассуждения - за душой у него не было ни гроша, зато было упрямство и голодная жадность к работе, которую не подделаешь. Лидваль отвечал коротко, по существу.

- Теперь главное, - сказала я, когда с расспросами было покончено. - В бюро вы увидите инструменты и приёмы работы, которых нет больше нигде. О них не говорят на стороне. Никому. Каждый, кто поступает ко мне, подписывает обязательство о неразглашении, и нарушение его я буду преследовать по суду, невзирая на лица. Подумайте, прежде чем соглашаться.

До подписания договоров я устроила пробу. Положила перед каждым по листу, по карандашу и назвала задачу: фасад в три окна по осям, ворота слева, обмерять нечего - набросать от руки, как видится, четверть часа сроку. Проба была с двойным дном: мне не фасад был нужен, а то, что они придумают.

Щусев закончил раньше срока. Рисунок у него вышел живой, с нажимом, с тенью, наброшенной в три штриха, - и с ошибкой в пропорциях ворот, которую он увидел сам, едва отодвинул лист, и тут же честно ткнул в неё пальцем: «Вот здесь вру». Лидваль работал все пятнадцать минут, не поднимая головы. Его фасад получился скучнее, но… безупречнее: оси выдержаны, линии одной толщины, надписи ровные, как печатные. Два инструмента, подумала я. Одним рисовать замыслы, другим доводить их до совершенства.

О жалованье поговорили в конце, с каждым отдельно.

Лидваль выслушал моё предложение, помолчал и спокойно назвал свою цену - на четверть выше.

- Отчего же я должна платить вам больше, чем Алексею Викторовичу? - полюбопытствовала я.

- Оттого, что за моими листами не нужно проверять, - ответил он без тени хвастовства, как сообщают прогноз погоды. - Это сбережёт время того, кто будет проверять. Ваше время, сударыня.

Давным-давно я пришла к выводу, что если не жадничать, платить работникам по совести и давать нормальные выходные, то они никуда не сбегут и будут служить верой и правдой, потому и не стала сильно торговаться. В итоге мы сошлись посередине, и довольны, сдаётся мне, остались оба - и он, и я. Лидваль прочёл финальный вариант договора от первой до последней строки, и аккуратно подписал, как по линеечке.

Щусев же вовсе не торговался, он подписал бы, кажется, и соглашение с чёртом, лишь бы пустили к чертежам.

Когда Степанида увела обоих смотреть бюро на Тринадцатой линии, я подошла к окну, поглядела, как они садятся в сани. Забавно всё-таки устроена жизнь. Я знала про этих двоих многое. Сейчас они - обыкновенные способные юноши. Всё остальное им ещё предстояло свершить, и моё дело было простое: не мешать. Ну, может быть, самую малость помочь…

После полудня приехал Мещерин.

Я знала, что он приедет, - вчера вечером он прислал записку, что бумаги по опеке получены и оформлены, - и всё равно, когда Парфён доложил о госте, внутри у меня что-то оборвалось.

Аполлинарий Гаврилович был в той же старой вычищенной шинели, но держался иначе, чем в первый визит: спокойнее, увереннее.

- Всё готово, Александра Николаевна, - заговорил он, выкладывая на стол пакет. - Определение опеки, метрика, подорожные. Поезд завтра в девять утра. Я бы и рад погостить, да место в вагоне взято, и дома ждут. Мария Фёдоровна письмо прислала, - он не удержался, улыбнулся в бородку, - со списком в полтора листа: что купить в столице, чего не забыть, как везти дитя.

- Покажите список Матрёне Ильиничне, - посоветовала я. - Она подскажет, где выгоднее всего купить и где не обманут.

Список Мария Фёдоровна составила и вправду знатный. Мещерин, смущаясь, зачитал из письма кусок: «…фланели купи непременно голубой, у нас такой не сыскать, да ниток шёлковых два мотка, да спроси у людей знающих, чем дитя присыпают, наша аптека держит одно только сомнительное…».

- Она у меня такая, - вздохнул Аполлинарий Гаврилович, бережно складывая письмо и убирая за пазуху. - Командовать любит.

Я слушала и думала, что Тане, пожалуй, повезло больше, чем можно было надеяться.

Сборы заняли остаток дня. Мотя горевала по-своему - хозяйничая. В дорогу были собраны две корзины такой основательности, будто ехать предстояло не до Нижнего, а до Иркутска: пироги, варёные яйца, банка топлёного масла, банка малинового варенья «от простуды», гора пелёнок, тёплое одеяльце. Лукерья не хотела уезжать из Петербурга, но и оставить малютку не могла, потому ходила по детской тихая, заплаканная и всё перекладывала свои и Танины вещи из стопки в стопку, будто от порядка укладки что-то зависело.

Жалованье Лукерье я выдала на полгода вперёд, отдельно на кормилицыны нужды, отдельный конверт «на первое обзаведение».

Вечером, когда всё было собрано и увязано, я пришла в детскую. Таня не спала. Лежала в колыбели, таращила тёмные глаза на огонёк лампадки и сосредоточенно, со всей серьёзностью маленького человека, пыталась одной рукой поймать другую. Я села рядом и стала смотреть.

- Как разберусь с проектами, думаю, навещу тебя, Таня, - шепнула я ей. - А может, на лето заберу погостить.

Таня, наконец-то, поймала кулак, удивилась и немедленно засунула его в рот.

- Правильно, - улыбнулась я тихо. - Никогда своего не упускай.

Я сидела возле колыбели дольше, чем собиралась. В той жизни я вот так же проводила ночи над Антоном, потом над Васькой - сто тридцать лет вперёд и столько же назад, как ни считай, всё выходит нелепица…

Я в целом любила детей. Чужих не бывает, и неважно, какие у них родители.

Утром прощались коротко: я сама так устроила, затянутые проводы никому не нужны. И всё равно в переднюю сошёл весь дом. Прасковья вынесла Лукерье на дорогу узелок со свежеиспечёнными ватрушками, Настя платочком вытирала слёзы, Дуняша, отпросившаяся с утренней лекции, долго держала Таню на руках - она у нас была по докторской части и с девочкой всегда возилась охотно - и наставляла Лукерью про воду, сквозняки и животик такими учёными словами, что Мещерин слушал с почтением, а Лукерья кивала, ничего, кажется, не понимая. Парфён распахнул двери с торжественностью, приличной, по его понятиям, отъезду княжны.

Лукерья с девочкой на руках села в возок. Мещерин долго тряс мою руку и обещал писать «по всей форме, с приложением счетов».

- Пишите и без формы, - улыбнулась я. - Как она спит, что ест, когда пойдёт. Счета счетами, Аполлинарий Гаврилович, но важное в другом.

- Понял вас, - серьёзно кивнул он. - Стало быть, два письма: одно по опеке, другое по-родственному.

Мотя сунула в возок последний свёрток. Вскоре экипаж тронулся, свернул за угол и пропал.

- Ну вот, - вздохнула Мотя и высморкалась в передник. - Проводили малютку. Как она там будет? Не обидят ли?

- Уверена, всё будет хорошо, - ответила я, заходя в дом. - Лукерья Таню в обиду точно не даст и чуть что тут же отпишет мне.

***

Костович вошёл в мой кабинет, сжимая под мышкой папку, сел, не дожидаясь приглашения, и с минуту молчал, барабаня пальцами по колену.

- Что решили? - уточнила я, наливая ему чай.

- Подпишу, - он благодарно кивнул, принимая чашку. - Составлено честно, придраться не к чему, хоть я и старался… Но прежде расскажу вам одну штуку, Александра Николаевна, а вы уж сами судите, пустяк это или не пустяк.

Я внимательно, выжидающе на него посмотрела.

- Есть у меня кредитор, Гольдберг, маклер с Садовой. Я ему по векселю должен ещё с восемьдесят девятого года, с «России» долг, старый, лежалый. Пять лет он меня не трогал: знает, что взять с меня нечего, ждал терпеливо, изредка напоминал. А вчера встречаю его случаем и он мне, представьте, кланяется весело и говорит: вы, Огнеслав Степанович, мне более ничего не должны. Я опешил: как так? А так, говорит: продал ваш вексель, и с хорошею премиею, теперь ваш долг - не моя забота.

- Кому продал? - неясная тревога заскребла изнутри.

- Вот! - Костович поднял палец к потолку. - Тот же вопрос и я ему задал. А он плечами жмёт: покупал поверенный, от чьего имени - не сказывал, да мне, говорит, и без надобности, деньги счётом верные… Я бы и это за пустяк почёл, мало ли чудаков вексели скупают. Да только вечером того же дня захожу я к Аверьянычу - второй мой кредитор, лавочник, я ему за железо должен остался, - а он на меня глядит и цедит: являлся, мол, человек, предлагал долг твой перекупить. Аверьяныч упёрся, не продал, из принципа хочет с меня самолично получить. Но приходили, Александра Николаевна. И к нему приходили, и, сдаётся мне, к кому-то ещё.

В кабинете стало тихо, я задумчиво постучала пальцем по столу.

- Сколько у вас всего долгов, Огнеслав Степанович? - спросила, наконец. - По совести, до копейки.

Он покраснел так, что было видно даже через бороду, но ответил тут же:

- Тысяч на одиннадцать наберётся, с процентами ежели. Раскидано по десятку рук: кому вексель, кому расписка, кому по счёту не плачено.

- Перечислите.

Он принялся загибать пальцы: Гольдберг - вексель; Аверьяныч - за железо; литейщику Круглову - по счетам за отливки для «России», давняя история; купцу Селиванову под расписку; какому-то Штромбергу остаток по аренде эллинга; и ещё, и ещё, вплоть до портного, которому Огнеслав Степанович, краснея, сознался, что должен с позапрошлого года. Я записывала за ним столбиком, и выходило, что долги были сплошь за дело: железо, литьё, аренда, работа. Ни карт, ни ресторанов, ни ростовщиков. Человек проедал и прогорал на одном: на своей машине.

- Список перепишите мне начисто, - протянула я ему лист, - с суммами и годами. - Постучав пальцами по столу, тихо добавила: - Кто-то ваши долги собирает в одни руки.

- Выходит, что так, - нахмурился изобретатель.

Я послала Артёма с запиской к Громову. Пока его ждали, Костович успел пообедать и даже вздремнуть.

Стоило Громову явиться, он повторил свой рассказ уже ему. Пётр выслушал молча, а когда Огнеслав Степанович смолк, уточнил день, когда Гольдберг продал вексель.

- Четыре дня назад, - с заминкой ответил Костович.

- То есть назавтра после того, как мотор привезли к вам во двор, Александра Николаевна, - поджал губы Громов.

- Может, совпадение? - без большой веры спросил Костович.

- Может, - согласился Пётр. - А теперь послушайте меня оба, и очень внимательно. Скупка долгов - вещь законная. Придраться не к чему: всякий волен покупать вексель, как берут лошадь. Но делают это с одной целью - сосредоточить все требования в одном кулаке и предъявить их разом, в день, который выберет покупатель. Порознь ваши кредиторы, Огнеслав Степанович, были стая беззубых собак: каждый ждал и надеялся. В одних руках это голодный волк. Он придёт с исполнительными листами и возьмёт всё, что найдёт за вами в тот день.

- Да что за мной брать-то?! - Костович развёл руками. - Голь перекатная. Инструмент да книги.

- Ещё на прошлой неделе так и было, - прищурился Пётр. - А сегодня вы без пяти минут пайщик товарищества с капиталом графини Оболенской. Понимаете теперь, что покупают? Не ваши старые долги. Вашу новую жизнь.

Костович враз побледнел.

- Бумаги, - прохрипел он севшим голосом и рванул завязки папки. - Давайте подписывать договор. Сей же час.

Подписали при двух свидетелях: Алексее Митрофановиче и Матрёне Ильиничне. Затем няня, торжественности ради, подала чай в парадных чашках.

- Ну, Александра Николаевна. Десять лет никто со мной дел вести не хотел. Вы первая. Спасибо вам за доверие, - сказал изобретатель, забирая свой экземпляр.

- Сочтёмся, Огнеслав Степанович, - отозвалась я. - Соберите мне такую машину, чтобы слава о ней гремела на всю страну.

Пока он с чувством пил чай, Пётр вполголоса объяснил мне расстановку:

- Договор помечен нынешним числом, завтра же с утра я его заявлю - и в этом наше главное преимущество. Всё, что товарищество наживёт впредь, для его кредиторов недосягаемо. Взять с Огнеслава Степановича смогут только его личное. А личное - это мотор. Будем честны, придут именно за мотором. Это единственная ценная вещь, какая числится за должником.

- Отчего же раньше за ним не шли? - Костович отставил чашку. Оказалось, чай не мешал ему слушать. - Векселя мои не первый год по рукам гуляют. Столько лет никто пальцем не тронул, а тут…

- А рассудите за них, Огнеслав Степанович, - Пётр повернулся к нему. - У одного ваша расписка на восемьсот рублей, у другого на тысячу. Что ему с ней делать? Идти в суд, платить пошлины и поверенному ради чего? Ради доли в машине, которую с торгов никто не возьмёт и которую надобно ещё где-то хранить? Оттого ваши кредиторы годами и сидели смирно: поодиночке ваш мотор был им ни к чему. Долг держали не как товар, как удавку: авось разбогатеет, тогда и спросим.

- Так что же переменилось?

- Две вещи разом. Первое - большая часть ваших долгов вскоре будет сосредоточена в одних руках, а одному человеку и тяжба, и арест уже по карману и по смыслу. А второе переменилось, когда мотор привезли на Литейный, - Пётр коротко взглянул на меня, - значит, у механизма появились покровители с деньгами. С должника, у которого пусто, взять нечего. А вот прижать людей с деньгами, которым дело дорого, - это уже расчёт: либо выкупят долги втридорога, лишь бы работать не мешали, либо дело задохнётся, не начавшись. Ему, полагаю, годится и то и другое.

- И что же нам делать? - тихо спросил Костович. Пальцы его сжали парадную чашку так, что я испугалась за целостность хрупкого фарфора.

- Потому в договоре и стоит условие: товарищество берёт двигатель внаём с правом выкупа, наёмная плата зачтена вперёд. На моторе теперь лежит наше обременение. Продать его с торгов через нашу голову нельзя: товарищество - первый кредитор в очереди. Увезти со двора тем более: он в найме, самовольный вывоз - уже уголовное дело, не долговое.

- Стало быть, не отберут? - изобретатель с нескрываемым облегчением выдохнул.

- Отобрать - нет. Испортить нам жизнь - сколько угодно, - Пётр не стал подслащать пилюлю. - Пристав с исполнительным листом, опись, сургуч на воротах сарая до разрешения спора. Работа встанет: если повезёт, на недели, если нет - на месяцы. Но это не всё. Сделку нашу попробуют оспорить, скажут, заключена во вред кредиторам, нарочно, чтобы увести имущество из-под взыскания. Оттого я и тороплюсь с датами: мы подпишемся и заявимся прежде, чем нам предъявят хоть один долг. Это наш щит. Впрочем, по нему будут бить со всей силы. Готовьтесь к тому, что тихо не будет.

Помолчали, каждого из нас одолевали мрачные мысли.

- Я хочу знать, кто такой ушлый… то есть, - я осеклась, подбирая подходящее определение, - кто столь предприимчивый?

- Можно и «ушлый», - отозвался Пётр, едва заметно улыбнувшись. - По существу верно. А что это за господин такой, я выясню. Тот, кто скупает долги через маклеров, платит премию за молчание, но у всякого молчания есть цена, а у меня есть знакомства. Дайте мне неделю.

Глава 7

Подруги приехали в четверг, ближе к полудню. Мария Долгорукова и Елизавета Несвицкая, обе разом, как в институтские годы.

Из передней до меня донёсся смех, потом громкий шёпот, потом снова смех. Смеялись обе, но по-разному: Машин смех был грудной, с бархатными нотками, а Лизин рассыпался, как бисер с нитки.

- Сашка! - Лиза влетела в гостиную первой, с порога кинулась мне на шею, отстранилась, оглядела и обняла ещё раз.

Маша вошла следом, обняла меня спокойнее.

- Мы к тебе, между прочим, с ревизией, - объявила Лиза, без церемоний усаживаясь ближе к камину и стягивая перчатки. - По гостиным ходят такие рассказы, что мы решили: надо ехать и смотреть самим.

- Какие же рассказы? - вскинула брови я, уже догадываясь, о чём пойдёт речь.

- Разные! - Лиза сделала большие глаза. - В одних ты чахнешь затворницей и не встаёшь с постели. В других - прячешь в доме сумасшедшего изобретателя, который по ночам куёт железо, не давая спать соседям. А в третьих... - она задохнулась от возмущения, но всё же договорила до конца: - в третьих тебя, Саша, называют делачкой!

- Лиза! - укоризненно шикнула на неё Маша.

- А что? Пусть знает. У Барятинских тебя честят эмансипе, а Лидия придумала и вовсе новое - делачка! Дама, которая сама ведёт дела. Считает деньги и торгуется с подрядчиками. Втолковывает мужикам про кирпич, - Лиза передразнила чей-то томный говорок, и Маша, не сдержавшись, прыснула. - В их устах это хуже, чем «падшая».

- Делачка, - повторила я, прислушиваясь к себе. - А знаешь, мне нравится. Ёмко. Надо будет заказать карточки: «Графиня Александра Оболенская. Делачка».

Лиза ахнула, глаза её стали на пол-лица. Мария покачала головой, но губы дрогнули в улыбке.

- Ох, Саша, ты стала другой, правда, очень смелой и деловой, - подытожила Лиза. - Ну да бог с ними, со слухами. Показывай своё логово! Где тут у тебя куют железо?

Я, посмеиваясь, встала и позвала их за собой. Начала с передней.

- Постой... а где шкаф? - удивилась Лиза. - Насколько я помню, здесь стоял гардероб с резным верхом.

- Продан, - отозвалась я и жестом фокусника нажала на медную кнопку в стенной панели.

Дверца, неотличимая от стены, мягко отошла, открыв нишу во всю высоту: ряды крючков, штанга с деревянными плечиками, на которых сюртуки висели, расправив плечи, как на параде, полка для шляп, решётка для мокрых зонтов понизу - и под ней цинковый поддон, чтобы талая вода не портила пол.

Девочки, приоткрыв рты, заглянули внутрь.

- Шкаф... в стене. А вешалки-то, вешалки - как у мадам Лебрен в примерочной! Зачем они дома?

- Крючок держит платье за шиворот, ткань мнётся, - охотно ответила я. - Здесь всё иначе. Сними своё манто, повесь и увидишь.

Манто расправилось во всю ширину плеч - ни складки, ни залома, чем девушки весьма впечатлились.

В кабинете их, если так можно сказать, взял в оборот стол. Я выдвинула из-под столешницы добавочную доску на полозьях с упором, разложила чертёж, не тронув чернильницу, а потом открыла боковую тумбу, где на выдвижной раме висели, как бельё на верёвках, папки с проектами: каждая на виду, любую можно вынуть, не вороша остальные.

- У папеньки в кабинете, - медленно проговорила Маша, - чтобы найти прошлогоднее письмо, зовут Никифора, и Никифор час носит стопки от шкафа к столу и обратно... Саша, отчего так никто не делает, как у тебя? Это же просто. Точнее, выглядит просто.

Я многозначительно промолчала и повела их в свою спальню.

Перед моей кроватью стояла симпатичная банкетка, обитая сливочного цвета бархатом. Сиденье у банкетки поднималось на петлях, и внутрь можно было, как в ларь, положить чистые одеяла да простыни. Показала шкаф с полками, переставляемые по гнёздам под любую книгу. Продемонстрировала откидную доску в простенке будуара: подняла, подвела под неё кронштейн - и получился письменный столик, освещённый сразу из двух окон; опустила - и перед нами снова гладкая стена, и никакой конторки, вечно загромождающей комнату. Одним движением крутанула угловую вертящуюся этажерку возле кресла, и полка с книгами сама подъехала к руке.

- Она крутится! - Лиза вертела этажерку, как карусель, пока Маша не отобрала.

А в малой гостиной их ждал мой шикарный диван.

С виду диван как диван: дуб со светлой морилкой, полосатая обивка, ничего кричащего. Я сняла подушки, потянула за скрытую скобу, и сиденье выехало вперёд по стальным полозьям, спинка легла, и диван развернулся в широкую постель. В ящике под сиденьем обнаружились подушки и бельё.

Лиза издала звук, который в Смольном сочли бы неприличным.

- Кровать?! Из дивана?!

- Гостевая комната из воздуха, - проницательно заметила Мария. - Утром сложил, и снова гостиная.

Лиза немедленно улеглась на диван прямо в платье, заявив, что обязана «испытать лично». Мария же присела на край, заглянула под сиденье, в устройство полозьев.

- Здесь всё мерено не на глазок, а по человеку, - прокомментировала я, чтобы впечатлить гостей ещё больше. - Столешница по локтю, чтобы спина не гнулась. Полки по вытянутой руке, чтобы обойтись без лесенок. Свет над письменным столом слева, чтобы тень от руки не ложилась на бумаги. Мелочи, но именно из них складывается удобство каждого дня.

- По человеку... - повторила Маша задумчиво. - Я запомню…

Добила их ванная. Чугунная ванна на львиных лапах - тут я эпохе уступила, - а над ней медная дровяная колонка, и из крана, пофыркав, пошла горячая вода.