Графиня Оболенская. Опережая время

Глава 1

Мы все с нетерпением ждали возвращения Степаниды Кузьминичны. Она справилась с заданием в Москве. Сладила. Конечно, сладила, кто бы сомневался.

И теперь у нас есть второе бюро на Малой Лубянке. Всего-то несколько месяцев назад я и мечтать о таком не смела, а нынче вот оно, и заправлять им уже отправился Леонид Васильевич, и пойдут оттуда заказы, и потекут деньги, которые мне нужны как воздух…

Я сидела в большой гостиной за роялем, наигрывая любимую мелодию, и думала, что всё в целом идёт по плану. Вот только Костович так и не дал своего ответа на моё предложение, и я уже мысленно убрала проект с автомобилем в дальний ящик…

В доме было тепло, печи протоплены с утра, пахло пирогами и чисто вымытыми полами.

Тут я услышала, как Фома Акимыч пошёл встречать долгожданных гостей, как загремел засов. Вскоре дверь в квартиру распахнулась и до меня донеслось множество голосов, и Мотин летел над всеми:

- Кузьминична! Наконец-то! Замёрзла вся с дороги, поди, давай-давай, проходи, раздевайся!

Я вышла в прихожую и с улыбкой смотрела на вошедшую Степаниду. Женщина раскраснелась с холода, платок весь в инее, в руках саквояж и узелок. Позади неё замер несокрушимой скалой Антон.

Степанида оглядела меня с порога, с ног до головы, как оглядывала всегда, проверяя, цела ли, и только потом улыбнулась, а я подошла и крепко её обняла.

- Ну, здравствуй, Сашенька. Заждались? - выдохнула она, погладив меня по спине. - Дай салоп сниму, а то с мороза, ещё застудишься.

- Заждались, - ответила я, улыбаясь и делая шаг назад, чтобы она могла снять верхнюю одежду. - Раздевайся скорее, всё на столе стынет, Мотя извелась. И ты, Антон, проходи, садись с нами, наездились, поди оба голодные.

- Стынет-стынет, - проворчала Мотя, принимая у Степаниды салоп. - Третий раз подогреваю. Идёмте уже.

Прошли в столовую. В середине стола красовалась стерлядь, разварная, убранная зеленью и тонкими ломтиками лимона. Рядом холодец из телячьих ножек, дрожащий, прозрачный, с хреном и горчицей в отдельных розетках. Высокий пирог с визигой, румяный, с поджаристой корочкой. Рыжики солёные, огурцы малосольные, мочёные яблоки в большой глиняной миске, капуста с клюквой. Жаркое из утки с антоновкой, томлёное в печи до того, что мясо отходило от кости само; гречневая каша с белыми грибами; расстегаи к ухе, что томилась пока на загнётке. А посреди всего этого изобилия пузатый графин с вишнёвой наливкой.

Пахло от всего этого так, что кружилась голова. Сегодня обед был событием, мы праздновали возвращение Степаниды, и победу над Горчаковым.

- Садитесь, садитесь уже, - командовала Мотя, расставляя последнее. - Стынет ведь, сколько говорить.

Расселись. Я во главе, по правую руку Степанида, по левую Мотя. Фома Акимыч устроился в торце, на своём привычном месте, Дуняша рядом с няней, всё норовя вскочить и подать. Антон сел напротив Дуняши. Макар, которого я тоже позвала, примостился с краю. Скромно присела тихая Лукерья: пока Таня спала, она могла нормально поесть.

Степанида оглядела стол, потом всех нас, по очереди, и глаза её подозрительно заблестели.

- Снова все вместе, - сказала она просто, и голос дрогнул. - Душа радуется. Мы дома.

- Дома, Кузьминична, - отозвалась я. - Ну, рассказывай. Как Москва? По телеграмме-то я уж поняла, что управилась, но хочу из первых уст.

- А что Москва? Стоит, шумит, ругается, да зло торгуется.

- Значит, понравилась.

- Кому понравилась? - она фыркнула, но глаза у неё смеялись. - Чуть не оглохла на вокзале. Носильщики орут, бабы пироги чуть не в рот суют. Антон говорит: «Степанида Кузьминична, держитесь ближе». А куда я денусь, коли у него мой саквояж?

Я тихо рассмеялась, тем временем она продолжала:

- Дом сняли на Малой Лубянке. Место бойкое, нотариус через улицу, трактир, где приказчики кормятся. Два этажа сразу пойдут под дело, одну комнату отвела управляющему, как ты и велела, всё честь по чести. Хозяин, купчина, одышливый такой, поначалу полста пять заломил, я его до сорока восьми сбила, да ещё выторговала неделю без платы на устройство, печь и стекло за его счёт, и вывеску чтоб даром повесил.

- Сорок восемь? - рассмеялась я. - Кузьминична, тебе цены нет!

- А то, - она довольно повела плечом. - Я ему, борову, ещё и в договоре прописать заставила, что кровлю да трубы он чинит, а не мы. Нотариус аж взопрел. Леонида Васильевича мы встретили, всё показали, вот-вот начать работников подбирать. Так что будет тебе, Сашенька, второе бюро.

- Спасибо, - улыбнулась я, и тёплое чувство признательности разлилось в груди. - Без тебя бы я так не развернулась.

- Ой, со временем сделала бы всё сама, - отмахнулась она, но щёки порозовели не только от наливки. - Акимыч, налей ещё.

Фома Акимыч тут же потянулся за графином.

Первое время ели молча, наслаждаясь вкусной, приготовленной с душой, едой. Звякали вилки, Фома Акимыч довольно крякал над холодцом, Степанида нахваливала пирог, и Дуняша вся светилась, потому что пирог готовила она сама. Я смотрела на них и думала, до чего же это малое и до чего огромное счастье - вот так никуда не спешить и разделить трапезу с близкими, дорогими людьми.

Потом, когда первый голод схлынул, Степанида спросила:

- Сашенька, ты уж расскажи толком. Чем оно кончилось-то, с князем? А то даже по Москве всякое плетут, кто во что горазд, а как на самом деле было?

За столом стихло.

- Горчакова лишили всех прав и отправили на каторгу на пятнадцать лет.

- Это как же - всех прав? - переспросила Кузьминична тихо. - Это что значит-то, Сашенька? Я по-учёному не пойму.

- Это значит, что князя Горчакова больше нет. Закон отнял у него всё, что он имел от самого рождения. На каторгу пойдёт не князь, а человек без звания, считай, без имени, простой ссыльный, коих сотнями гонят по этапу в Сибирь. Бритый лоб, серый армяк, кандалы, и никто там знать не будет, что он когда-то был сиятельство.

- Господи, - выдохнула она. - Страшно-то как.

- Для него - да, страшнее некуда, - кивнула я. - Эта перемена ему тяжелее самой каторги выйдет.

- Поделом, - фыркнул Фома Акимыч. - Что заслужил, то и получил. Сколько он зла наделал. Родителей ваших, царствие им небесное, погубил, вас в дом скорби упёк. Туда и дорога. Бог правду видит, да не скоро сказывает. А тут вот сказал, и ждать себя не заставил.

Помолчали, каждый думал о своём, и думы эти были невесёлые.

- А добро-то его куда? Тебе, Сашенька, должно отойти, по справедливости-то. Он же тебя обобрал до нитки, ирод, - Степанида заглянула мне в глаза.

- Я ничего не получила, - пожала плечами я.

- Как это - ничего? - Кузьминична даже привстала со стула, и лицо её пошло пятнами от возмущения. - Это после всего-то, что он с тобой сотворил? Тебе шиш, а добро его - на ветер?

- Когда человека лишают всех прав состояния, имущество его отбирают. Всё, дочиста. Но, прежде чем отдать остаток в казну, по закону надо расплатиться с теми, кому он задолжал. А князь задолжал по самые уши, и кредиторы у него зубастые. Первый - банк. Второй - казна.

- Мост этот окаянный, - проворчал Фома Акимыч. - Сколько от него бед.

- Вот эти двое, банк да казна, - кивнув, продолжила я, - и поделили всё княжеское имущество промеж себя. Дома, землю, бумаги, обстановку - всё ушло им, в уплату долгов. Подчистую до самой завалящей табуретки. А я в той очереди стою последней, за ними. И до меня попросту ничего не дошло. Делить было уже нечего.

- Это что ж за закон такой? - Степанида осуждающе покачала головой. - Тебя обокрали, а тебе же и кукиш. Виданное ли дело.

- По закону всё верно, - отозвалась я. - И знаешь, я ведь и не рассчитывала. Не нужны мне его деньги. Брезгую я ими, на тех деньгах кровь. Обойдусь.

Я говорила чистую правду. Не было во мне ни обиды на закон, ни жадности до Горчаковского добра. Одна брезгливость.

- А что с Покровским?

- Долги, что Горчаков наделал по приписным землям, спишут с его же конфискованного добра, не с меня. На мне долгов нет.

- Ох, - вздохнула Степанида, Антон довольно улыбнулся. - Облегчение-то какое!

- Не могу не согласиться, - кивнула я. - Всё вернулось на круги своя.

Глава 2

Интерлюдия

Аграфена Львовна поставила перед братом кружку с горячим отваром и встала рядом, сложив руки на животе.

- Пей, покуда не остыл.

- Точно отравить меня удумала этими травами, - Ратманов покосился на кружку без всякого воодушевления. - От них потом весь день во рту горчит и живот крутит.

- А как же, квартира твоя мне давно глянулась, хочу стать новой хозяйкой, - фыркнула женщина, весело блеснув глазами, но тут же посерьёзнела, - пей, кому говорю.

Он проворчал что-то себе под нос, но кружку всё же взял. Левая рука, перетянутая бинтом, лежала на перевязи и слушалась дурно; всякое резкое движение отдавало под ключицу тупой болью, и оттого пил он медленно, поглядывая на часы в углу. Звонарёв запаздывал уже на четверть часа.

Сестра приехала на третий день после того, как брата принесли домой с раной в плече, оглядела холостяцкое запустение, и с тех пор в доме воцарилась диктатура, от которой Андрею Львовичу хотелось сбежать в институт, к своим чертежам. Аграфена перемыла всё и не только посуду, но и окна, переставила книги по своему разумению, отчего он теперь ничего не мог найти, и, конечно же, крепко взялась за самого хозяина.

В передней звякнул колокольчик.

- Наконец-то, - Ратманов с облегчением отставил кружку. - Аграфена, впусти. И оставь нас, разговор будет деловой.

Сестра недовольно поджала губы, но пошла открывать. Звонарёв вошёл, разматывая на ходу длинный вязаный шарф, затем протёр очки платком и водрузил их на нос.

- Андрей Львович, сегодня ты выглядишь куда лучше, нежели в день ранения, - заметил он, рассмотрев старого друга.

- А всё моими заботами, - проворчала Аграфена Львовна, - допей отвар, - строго велев брату, она величественно покинула комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

- Долго же тебя не было! - возмутился Ратманов.

- Всё некогда, столько всего надо было решить, бумаг подписать, - вздохнул гость.

- Ладно, садись уже да рассказывай, не тяни, - нетерпеливо бросил хозяин дома. - Я тут почитай третью неделю на привязи у сестрицы, и знаю ровно то, что в газетах напечатали. А газеты врут через строчку.

Звонарёв опустился в кресло напротив, потёр озябшие с улицы руки, поставил свой портфель у ног.

- Как ты знаешь, комиссию собрали новую, - начал он. - Вяземский своего человека прислал, из Госконтроля. Приехали к мосту с утра, чуть свет. Мороз такой, что у писаря чернила в пузырьке прихватило.

- Ну? Вскрыли? - поторопил Ратманов.

- Да, вскрыли тепляк над правым устоем. Ты бы видел! Внутри всё в инее, доски настелены криво. Корку намёрзшую сбивали ломами часа полтора. Подрядчиков представитель всё лебезил, повторяя, что зимняя кладка нежная и беспокоить её нельзя. А как добрались до шва, тут-то и стало не до лебезенья. - Звонарёв прищурился, вспоминая. - Раствор крошится под ножом, Андрей Львович, прямо в пыль. Песку в нём вдвое против положенного, связки почти никакой. Один из комиссии, молодой инженерик, ковырнул шов ножом да так и застыл, глядя на осыпавшуюся труху…

- А металл?

- С металлом вышло весьма доказательно. Взяли балку из той партии, что под тепляком лежала, соскребли ножом стружку с кромки, и стружка пошла не завитком, а крошевом. На морозе хладноломкость себя тут же и показала, как ты и обещал, - он постучал пальцем по подлокотнику. - А после подняли журналы поставок и стали сверять клейма. И оказалось, что поверх старого номера набили новый. Клеймо заводское подлинное, а номер на нём подложный, набит сверху. Эксперт полдня с лупой просидел, потом и нам показал. Сквозь новые цифры тень прежних проступает.

Ратманов откинулся на спинку кресла и с минуту молчал, глядя в окно, за которым шёл мелкий снег.

- Значит, всё нашли, - проговорил он наконец. - А то я, признаться, боялся, что и эту комиссию купят, как ту, первую.

- Не вышло бы, Вяземского человек не из покупных. Составили акт, всё до последней мелочи внесли. Дело теперь идёт своим ходом. - Звонарёв сложил лист и убрал в портфель. - А Бажанов сперва петушился. Кричал про порчу зимней кладки, про то, что образцы взяты неведомо откуда. А как ему предъявили его же расписки в приёмке, так и сел. Теперь на него отдельное дело завели, по казённому подряду.

- Туда и дорога, - проворчал Андрей Львович. - Он же меня кляузником выставил перед всей комиссией. Дескать, ходит профессор, таскает откуда-то железо, воду мутит.

- Про князя нашего слыхал уже? - сменил тему Борис Елизарович. - Мост ему в приговор отдельной статьёй лёг. За все злодеяния ему дали пятнадцать лет каторги, и всех прав состояния лишили.

- Пятнадцать, - повторил Ратманов и невесело усмехнулся. - А ведь кабы не Сашенька, гнил бы тот мост дальше, и никто б не почесался. Это она меня в шею толкнула: возьмите, Андрей Львович, железо, отдайте на пробу. Я, старый дурак, ещё отнекивался поначалу.

- Толковая, - согласился Звонарёв. - Жаль только подписать чертёж своим именем права не имеет.

- Не имеет, - Ратманов помрачнел. - Порядки, чтоб их.

Мужчины смолкли, Андрей Львович посмотрел на чашку с остывшим отваром. Обречённо вздохнув, потянулся было к ней, чтобы выпить до конца, как в передней снова звякнул колокольчик, тот час послышался голос Аграфены, ей ответил кто-то молодой да звонкий. Старики удивлённо переглянулись.

- Интересно, кого это принесло в столь ранний час? - пробормотал под нос Ратманов.

***

Я вошла в гостиную старого инженера, стягивая на ходу перчатки.

Андрей Львович сидел в кресле, всё ещё бледный. Рана на его руке заживала долго, вероятно, из-за возраста. Я даже пригласила Склифосовского, чтобы посмотрел старика, но хирург ничего плохого не нашёл, сказал лишь в заключение, что простужаться нельзя, и выписал какие-то укрепляющие травяные настойки.

Звонарёва сидел напротив Ратманова с неизменным кожаным портфелем у ног.

- Александра Николаевна! - Звонарёв поднялся первым.

- Сидите, сидите, Борис Елизарович. И вы, Андрей Львович, не вздумайте вставать. Как вы?

- А всё так же, - буркнул он. - Но благо хоть не хуже… Вон, сестрица меня травами твоего хирурга изводит, того гляди от них помру раньше срока. А вы, я гляжу, не с пустыми руками.

- Пироги Мотины, наливка Степаниды, - я кивнула на корзину, которую Макар как раз передал Аграфене. - И ещё кое-что, но пусть оно пока в коридоре постоит, попозже покажу.

Вскоре Аграфена Львовна принесла чай, поставила на столик у дивана вазочку с вареньем и вышла, притворив за собой дверь. Я сидела на мягкой софе и внимательно рассматривала дорогих мне стариков.

Момент был пусть и не совсем подходящий, но откладывать этот разговор более не имело смысла.

- Андрей Львович, Борис Елизарович, а можно ли как-то устроить, чтобы у меня приняли экзамен на звание архитектора в вашем институте? Я хочу получить диплом. Нет желания отправляться за границу…

Старики недоумённо переглянулись.

- Александра Николаевна, - осторожно начал Звонарёв, - вы же понимаете, что…

- Что женщин в Институт гражданских инженеров не берут, как и в Академию художеств на архитектурное. Оттого и спрашиваю: есть ли обходная дорога?

Ратманов нахмурил тяжёлые надбровные дуги и уставился в пол. Звонарёв с силой потёр переносицу.

- Экстерном звание вам не сдать, - проговорил он медленно. - Такого порядка для женщин нет вовсе. Разве что… - он замялся, - попытаться податься вольнослушательницей в Академию на рисунок или черчение. Да и то без права на звание по окончании. А чтоб полный диплом…

- За границей женщины учатся, - вставил Ратманов, не поднимая головы. - В Цюрихе, слыхал, на архитектурном есть. Только чужой диплом у нас потом признавать не станут, придётся заново хлопотать, а хлопоты те могут кончиться ничем.

- То есть вариантов нет, - подытожила я, не став скрывать грусть.

- Прямых - нет, - Звонарёв развёл руками. - Кривых поищем, с Андреем Львовичем покумекаем, кого расспросить, к кому подступиться.

Я кивнула. Другого ответа я, если честно, и не ждала. Придётся мне быть чертёжницей, за которую расписывается кто-то другой, но обстоятельство это угнетало меня всё сильнее.

Аграфена Львовна заглянула, спросила, не подать ли ещё чаю, получив отрицательный ответ, снова ушла. Ратманов дождался, пока закроется дверь, и заговорил уже о другом.

- Александра Николаевна, простите старика за нескромность. Тут по городу всякое плетут про княжеское добро. Он ведь наворовал изрядно, князь-то. Отняли всё, что нашли, а нашли, поди, малую долю. Куда ж деньги-то делись?

Я не удивилась вопросу. Об этом спрашивали многие, и мне самой он покоя не давал.

- Часть ушла на долги Андрея, - ответила я. - Сынок покойный был большой охотник до азартных игр. Проигрывался в пух, а батюшка за него платил, чтобы фамилию не позорить. Немалые деньги на это уходили, год за годом.

- Ишь ты, - покачал головой Звонарёв.

- Часть, и, по словам Громовых, изрядную, князь перевёл в бумаги Лионского кредита и отдал жене. Софья Аркадьевна везла их за границу. За эти-то бумаги она и поплатилась жизнью, - я помолчала. - Была у него ещё ссуда в Дворянском банке, к первому февраля назначенная, двадцать пять тысяч. Дядя Михаил успел её заморозить, и князь их так и не получил.

- Уверен, есть, есть у этого прохиндея что-то ещё, - прищурился Ратманов.

- И мы все так думаем, Андрей Львович, - криво улыбнулась я. - Полагаю, часть лежит где-то в золоте, возможно даже, что зарытое.

- В золоте? - Звонарёв недоверчиво поднял брови. - Нынче за него лаж дерут, придерживают его. За полуимпериал по семи с полтиной бумажками просят. Кто ж по своей охоте переплачивает?

- Бумага сгорит, банк лопнет, подпись подделают. А золото полежит в земле и через десять лет, вынутое из ямы, не потеряет ни копейки. Скорее выгадает, - покачав головой, возразила я.

Ратманов хмыкнул, остро глянул на меня из-под тяжёлых бровей.

- Вы думаете, Александра Николаевна, что Горчаков на каторге сгинет, - проговорил он медленно. - А я вам так скажу: не сгинет. Не тот человек. Гнилой до самой сердцевины, а такие живучи. Он и там устроится, подмажет кого надо. И золото его, коли оно есть, ему в том поможет.

- Сбежать может, - тихо подхватил Борис Елизарович. - С этапа-то бегают. А коли у него деньги припрятаны да люди верные остались, так и вовсе.

- Я об этом думала, - призналась я, внутренне поёжившись от их слов. Они оба в своей жизни видели всякое, и сейчас наверняка вовсе не нагнетали.

- Он ведь и сестру со свету сжил, и целый казённый мост, считай, угробил ради поживы, плевать ему было на то, что пройдёт время и мост рухнет, похоронив под собой сотни душ, - Звонарёв посмотрел в окно, будто видел всё то, о чём сейчас говорил. - Человек, который на такое пошёл, умеет думать наперёд… Да, он просчитался, не учёл, что ты вдруг станешь сильнее и покажешь зубки. Его поймали, но… всегда есть это пресловутое «но».

Загнанный в угол Горчаков, лишённый всего, с зарытым где-то запасом на чёрный день - это скверный расклад. Пока князь жив, дело не закрыто, как бы мне ни хотелось верить в обратное.

- Так что охрану при себе держи, всех не распускай, оставь самых надёжных и умелых, - Андрей Львович посмотрел на меня в упор. - Осторожность ещё никого не сгубила, а вот беспечность многих.

- Хорошо, спасибо за заботу, - кивнула я.

- А теперь показывайте, Александра Николаевна, что вы там привезли? - встрепенулся Ратманов, меняя тему.

Я не удержалась от улыбки.

- Макар, - позвала я.

Макар с ещё одним телохранителем внёс в гостиную длинный предмет, укрытый суконным покрывалом. Парни осторожно поставили его посреди комнаты, на свободном месте между столом и окном. Ратманов смотрел на всё это недоумённым взглядом.

- Это ещё что за процессия?

Вместо ответа я подошла и сдёрнула покрывало.

Под ним стоял «бегунок». Тёмное дерево, начищенные латунные направляющие, ходячая рейка на роликах, поворотный угольник на шарнире. Чертёжный стол, за которым работа шла втрое быстрее обычного.

Несколько секунд мои собеседники молчали.

Потом Андрей Львович, забыв про рану, вскочил, охнув от боли, но даже не подумал замедлиться ни на мгновение - и вот он уже у Бегунка. Тронул рейку, провёл ею вниз-вверх, проверяя ход. Взял угольник, повернул его, отпустил и тот встал ровно там, где нужно. Пальцы профессора подрагивали от нетерпения.

- Это тот самый ваш прибор, - пробормотал он взволнованно. - Который у вас в бюро мальчишки гоняют. Только этот… отделан на славу. И рейка, куда легче ходит!

- И винт для наклона, глянь-ка, - Звонарёв уже присел на корточки перед столом, заглянул под столешницу, где крепились ролики, забыв про возраст и про больную поясницу. Достал из жилетного кармана свой карандаш, встал, приложил к доске, провёл линию вдоль рейки. Затем вторую, третью, всё быстрее, и смотрел на чёткие линии, как ребёнок на первый в жизни снег. - Я на такой доске балку вычерчу за час. За час, Андрей Львович!

- Это вам, Андрей Львович, - я повернулась к Ратманову. - В подарок. А вам, Борис Елизарович, такой же доставят сегодня к вечеру, на дом.

Звонарёв выпрямился и посмотрел на меня поверх стальной оправы.

- Александра Николаевна, - выдавил он после секундного замешательства, - это же весьма дорогая вещь! Я не могу принять такой подарок.

- Можете и примете, - мягко улыбнулась я. - Одного спасибо вам обоим за помощь будет маловато. Денег вы не возьмёте…

Оба одновременно нахмурились.

- Нет, конечно!

- А от Бегунка грех отказываться! - добавила я.

На шум в дверях возникла Аграфена Львовна с полотенцем в руках, оглядела диковину и поджала губы.

- Это ещё куда прикажете ставить? У нас и так в комнатах не повернуться.

- Куда скажу, туда и встанет, - отрезал Ратманов твёрдо. - Хоть посреди столовой. Не тронь.

Сестра осуждающе фыркнула и удалилась на кухню. Он проводил её взглядом, и было в этом взгляде что-то мальчишеское, упрямое. А ещё любовь к сестре, благодарность за её заботу.

- Я такую штуку на кафедре хотел бы поставить, - проговорил он глухо, снова повернувшись к чертёжному столу. - Пусть студенты впечатлятся.

- Ставьте, - кивнула я. - На то и дарю. Только имейте в виду: на «бегунок» я испросила привилегию на изобретение. В открытую продажу пока не пускаю, придержу для себя.

- Испросили, - Андрей Львович, наконец, оторвался от стола, сел обратно в кресло, устроил больную руку поудобнее. - Это хорошо. Это правильно, что застолбили за собой.

Он помолчал, потом посмотрел на меня по-новому, испытующе.

- И раз уж о ваших выдумках речь зашла… Я вашу формулу показал.

- И? - насторожилась я.

- Преподавательскому составу показал, - старик пожевал губами. - Я её проверил, пересчитал раз десять, всё сходится до последнего знака. Такой ясной схемы я ни у кого не встречал. И знаете, я не стал сочинять, что это моя придумка… Прямо заявил, что формула принадлежит Александре Николаевне Оболенской.

Тепло разлилось от сердца по рукам. Он мог приписать всё себе, но не стал.

- Спасибо, Андрей Львович, - тихо ответила я.

- Не за что благодарить, я сказал всё как есть, только и всего, - он отмахнулся здоровой рукой. - Половина кафедры мне не поверила, честно вам скажу. Дескать, откуда девице такое в голову взбрело. Но формула есть, и она работает… - мужчина замер на полуслове, помолчал минуту, взвешивая, после чего медленно заговорил: - Хм-хм… Попробовать получить особое дозволение? А что, может выгореть, твоя формула - это ведь прорыв, да ещё какой!

- Надо нам посоветоваться с нужными людьми, - кивнул, всё поняв, Борис Елизарович. - дозволение ведь просто так не даётся, тут нужен веский повод. Одно дело - баба в чертёжницы просится, тут любой чинуша даже слушать не станет. И совсем другое - особа, что вывела формулу, какой у мужей учёных нет. За такое и похлопотать не зазорно.

- Именно, - Ратманов ещё больше оживился, подался вперёд, забыв про плечо. - Тут ведь как надо повернуть. Не «допустите барышню к экзамену из милости», а «извольте испытать человека, что науку двинул». Формулу твою я на кафедре уже показал. Соберём бумаги по мосту на Смольном, приложим привилегию на изобретение Бегунка и все расчёты.

- Но в министерство напрямую соваться не станем, - нахмурился Борис Елизарович. - Там завернут, не глядя. Начнём-ка с человека, который изнутри поможет. Есть у меня на примете один… Кербедз Станислав Валерианович.