Графиня Оболенская. Право имею

Глава 1

В небольшую частную лечебницу на Сергиевской мы приехали к одиннадцати утра. На крыльце дворник скалывал ломом наледь, недовольно поглядывая на наши сани.

Горчаков отпустил Михаила в тот же день, когда я ему велела. Оболенский дошёл до ближайшего трактира, где успел представиться, и там же потерял сознание. Орлов со своими людьми нашли его уже в больнице.

У дяди были сломаны два ребра, разбиты губы и заплыл правый глаз. Интересно, зачем его избили? Вероятно, он пытался сопротивляться, но врагов было больше.

Палата оказалась вместительной и с окном в сад. Михаил лежал поверх одеяла, в чистой рубахе, под которой виднелись бинты. При нашем появлении открыл здоровый глаз.

- Кто вы?

Я подошла, села на стул у изголовья и взяла его за руку.

- Александра я.

- Саша?! - выдохнул он, приподнимаясь.

- Всё хорошо, дядя Михаил. Не волнуйтесь так. Как вы?

- Жив, - он попытался улыбнуться, но дёрнулся от боли в скуле и замер. - Доктор сказал, через неделю поднимусь.

- Это хорошо…

Помолчали и заговорили одновременно:

- Сашенька, прости, я не знал, что ты в такой беде очутилась…

- Дядя Миша, завтра заседание, на котором всё должно решиться…

Замолчали и улыбнулись друг другу.

- Давайте я всё расскажу по порядку, - вздохнула я, откидываясь на спинку стула.

- Слушаю, - посерьёзнел Оболенский.

Я начала с гибели родителей, поведала о лечебнице, о побеге и как скрывалась от Горчаковых, и что продолжаю делать это до сих пор. Рассказала про беду, случившуюся с Ильёй Петровичем.

- Доктор не велит его беспокоить. Но Громов обещал прислать другого присяжного поверенного.

- Слушание, говоришь, уже завтра? - Михаил досадливо поморщился. - Быстро, однако.

- Веригин не стал тянуть. И наверное, это даже к лучшему.

- Я приду.

- Нет.

- Сашенька… - нахмурился собеседник.

- Дядя, вы сейчас должны лежать и лечиться. А на суде всё будет хорошо.

Михаил прикрыл глаз, на лице проступила досада на свою беспомощность.

- Хорошо, будь по-твоему.

- Вы помните пленителей? - сменила тему я.

- Нет, они лица прикрыли, - зло поджал губы Оболенский, - подлецы. Но ты, судя по твоим глазам, знаешь, кто за этим стоит?

- Горчаковы, - ответила я. - Но доказать их причастность будет сложно.

Михаил задумчиво кивнул.

- Саша, есть ли у тебя люди, чтобы послать их Бологое, отыскать моего Прокофия?

- Найдутся, - кивнула я. - Сделаем.

Мы поговорили ещё немного, и я откланялась. Этот дядя мне понравился прямотой речей и вроде как камня за пазухой не держал. Впрочем, время покажет, какой он на самом деле.

Мы вышли через чёрный ход, я же думала о Горчакове и его беременной молодой жене, Софье Аркадьевне.

Я, естественно, не собиралась причинять ей вред, но именно она была той целью, моим ключиком в случае захвата князем кого-то из моих близких.

***

День слушания наступил слишком быстро. Имени нового поверенного Илья Петрович мне так и не сообщил, лишь хитро улыбался.

Без пяти девять я вошла в зал номер три.

На мне было то же тёмно-синее шерстяное платье, волосы собраны в строгий узел. Мотя утром так туго воткнула шпильки, что кожа на затылке ныла до сих пор.

Стол стороны просительницы стоял пустой.

Обещанный помощник не явился.

Я села и положила перед собой папку. Всё внутри меня дрожало от страха. Надо просить о переносе заседания, самой мне не вытянуть…

Голубев поднял голову, посмотрел на всё ещё пустующее место рядом со мной. Его брови поползли вверх, он тут же наклонился к князю и что-то быстро ему сказал, тот довольно усмехнулся.

Андрея сегодня не было, видно, сторожит мачеху.

Веригин вошёл ровно в девять. Мы поднялись, потом сели.

- Сторона просительницы, - обратился он ко мне. - Кто представляет интересы графини Оболенской?

Я встала.

- Ваше высокородие, мой присяжный поверенный, Илья Петрович Громов, всё ещё в городской больнице и явиться не может. Он обещал прислать вместо себя поверенного, но до сей минуты тот не явился. Прошу суд отложить слушание.

- Сторона попечителя возражает! - тут же подскочил Голубев. - Дело уже откладывалось по причине внезапной болезни поверенного просительницы. Все существенные доказательства представлены, свидетели допрошены. Дальнейшее промедление только умножит беспорядок.

Веригин посмотрел на меня поверх очков:

- Суд не находит оснований к новому отложению. Если поверенный не явился, просительница может вести дело лично.

В зале зашептались. Я стояла, держась пальцами за край стола, и пыталась собрать разбежавшиеся мысли в кучу. Голубев довольно улыбнулся и потянулся к своим бумагам.

И в этот момент за моей спиной скрипнула тяжёлая дверь.

Все обернулись.

В дверях стоял мужчина в распахнутом пальто из тёмного сукна, под пальто чёрный фрак присяжного поверенного, белая сорочка и чёрный галстук-бант; в левой петлице серебрился знак, такой же, как у Ильи Петровича. В правой руке он держал кожаный портфель, в левой - каракулевую шапку.

Высокий, с породистым узким лицом, с чёткими чертами и короткой русой бородой. На висках едва заметная седина и глаза… чёрные, как ночь, цепкие.

Он шагнул в зал, и дверь за ним закрылась с глухим стуком.

Оставив без внимания удивлённые взоры и шёпот, незнакомец прошёл вперёд уверенной походкой хищника. Я заметила, как напряглось лица Голубева и Горчакова, как недоумение и тревога отразились в их глазах. Они не знали, кто это. Но они инстинктивно чувствовали исходящую от него угрозу.

Тем временем мужчина остановился рядом со мной. Вблизи он был ещё более внушительным: широкие плечи, прямая спина, идеальная осанка человека, привыкшего командовать. Тёмные волосы с проседью на висках, возраст - около сорока.

- Прошу прощения, ваше высокородие, - обратился он к Веригину. - Задержан был по обстоятельствам, связанным с удостоверением полномочий. Прошу не ставить сего в вину стороне просительницы.

Судья хмыкнул и уточнил:

- Кто вы?

- Пётр Ильич Громов, присяжный поверенный округа Санкт-Петербургской судебной палаты, надворный советник. Прибыл для замещения присяжного поверенного Ильи Петровича Громова в настоящем слушании. Передоверие, удостоверенное нотариальным порядком, при мне.

- Ваше высокородие, - вскочил Голубев, - сторона попечителя просит обратить внимание суда: доверенность дана не самой просительницей, а её отсутствующим поверенным. Возникает вопрос о пределах полномочий.

- Разумеется, - холодно ответил Пётр Ильич. - Именно потому я и прошу суд дозволить просительнице подтвердить мои полномочия лично. Александра Николаевна присутствует в зале и может сделать это немедленно.

- Просительница подтверждает полномочия Петра Ильича представлять её интересы в настоящем слушании? - перевёл взгляд на меня Веригин.

Я поднялась.

- Подтверждаю, ваше высокородие. Прошу допустить Петра Ильича к ведению моего дела.

Судья ещё раз просмотрел бумагу. В зале стояла редкая тишина.

- Суд допускает Петра Ильича Громова к участию в деле в качестве поверенного просительницы, - произнёс в итоге судья. - Возражение стороны попечителя отклоняется.

Пётр Ильич сел рядом со мной и лишь тогда посмотрел прямо на меня.

- Александра Николаевна, - сказал он тихо, чтобы слышала только я. - Отец велел передать: не беспокойтесь и доверьтесь мне.

Я не удержалась:

- Вы опоздали.

- Думаю, я пришёл вовремя, - его губы дрогнули в едва заметной улыбке.

И, не дав мне ответить, открыл портфель, вынул чистый лист, положил перед собой карандаш и поднял глаза на Веригина.

- Сторона просительницы готова продолжать.

Глава 2

- Итак, имеются ли у стороны просительницы ещё свидетели для допроса?

- Да, ваше высокородие, - Пётр, не торопясь, встал, картинным движением распахнул чёрный фрак, чтобы тот не стеснял в плечах, и продолжил, - сторона просительницы вызывает свидетеля профессора Бехтерева Владимира Михайловича, заведующего кафедрой душевных и нервных болезней Императорской Военно-медицинской академии.

- Сторона просительницы полагает личный допрос необходимым? - уточнил судья.

- Полагает, - кивнул Громов-младший.

Голубев тут же подался вперёд, готовый возразить, но Пётр уже повернулся к двери для свидетелей и не дал противнику и доли секунды.

- Прошу вызвать.

Это прозвучало так, будто распоряжение в зале раздавал он, а не суд. Голубев на мгновение замер с открытым от удивления ртом. Веригин же просто кивнул приставу. Дверь отворилась.

Бехтерев вошёл упругой походкой. На нём был тёмный сюртук, на лацкане сверкал академический значок. Поклонился суду, поздоровался с залом коротко и встал за кафедрой.

Священник вышел вперёд, пристав поднёс крест и Евангелие. Бехтерев присягнул, не глядя по сторонам.

- Ваше имя, отчество, фамилия, звание и должность? - спросил Веригин.

- Бехтерев Владимир Михайлович, доктор медицины, ординарный профессор Императорской Военно-медицинской академии, заведующий кафедрой душевных и нервных болезней.

- Состоите ли в родстве со сторонами по делу?

- Не состою.

- В служебной зависимости?

- Не состою.

- Известна ли Вам просительница, графиня Оболенская Александра Николаевна, лично?

- Известна. По моему приглашению она была подвергнута клиническому осмотру в стенах академии в прошлом месяце.

- Кем именно произведён осмотр?

- Мною лично.

Веригин сделал пометку и кивнул Петру:

- Слово стороне просителя.

- Владимир Михайлович, - заговорил тот, - знакомились ли Вы с обстоятельствами дела до осмотра?

- Нет. Я сознательно отказался от ознакомления с какими бы то ни было бумагами по делу до самого осмотра. Это моё неизменное правило при освидетельствовании. Чужое мнение и выводы я изучаю после.

- Каков был Ваш собственный вывод?

- Признаков душевного расстройства у графини Оболенской я не нашёл. Сознание ясное, ориентировка во времени и месте полная, память на ближние и отдалённые события сохранна. Мышление последовательное, без скачков и навязчивых идей. Бреда нет, помрачения нет. Аффект соразмерен поводу, что в её положении я полагаю прямо желательным.

- Соразмерен - что означает?

- Что она боится, когда есть чего бояться и спокойна, когда нет поводов для беспокойства. Безумные нередко смеются на похоронах и плачут на свадьбах. Здесь обратное.

В зале кто-то тихо хмыкнул.

- У меня вопросов больше нет, - кивнул Громов и отступил от кафедры.

Судья повернулся к Голубеву.

- Сторона попечителя имеет вопросы?

Адвокат Горчакова встал, нервно одёрнул сюртук.

- Профессор, ваш осмотр продолжался

- Час и сорок минут, - мгновенно ответил Бехтерев, не дожидаясь окончания вопроса.

- Час и сорок минут, - повторил Голубев с лёгкой ноткой скепсиса. - Не находите ли вы сей срок недостаточным для заключения столь решительного, как полное отсутствие душевного расстройства?

- Нет, не нахожу.

- Однако же

- Господин адвокат, - спокойно перебил Бехтерев, - длительность осмотра определяется его содержанием, а не часами. За час и сорок минут опытный врач способен вызвать у симулянта те противоречия, которые сразу его выдают, и пронаблюдать у действительно больного те устойчивые признаки, которые скрыть невозможно. Ни того ни другого у графини Оболенской я не обнаружил.

- Симулянтом, стало быть, вы её не считаете?

- Не считаю.

- А приходило ли вам в голову, что лицо, длительно содержавшееся в лечебнице, могло в самой этой лечебнице научиться производить впечатление здорового человека?

Бехтерев чуть наклонил голову к правому плечу, задумчиво посмотрел на собеседника:

- Приходило.

- И что же?

- Я учёл это обстоятельство и провёл проверку особо. Извольте: я задаю просительнице ряд вопросов, рассчитанных на быструю реакцию, не оставляющую времени для обдумывания. Среди простых есть и каверзные, в том числе и нарочито бессмысленные. Здоровый ум на бессмысленный вопрос отвечает или удивлением, или отказом. Безумный встраивает его в свои навязчивые представления. Симулянт пытается угадать, какой ответ от него ждут, и почти всегда промахивается. Графиня Оболенская на бессмысленные вопросы отвечала, что они бессмысленны, и спрашивала, к чему они заданы. Это, господин адвокат, ответ здорового человека.

Голубев пожевал губами, выбирая, куда ударить.

- Профессор, не считаете ли вы, что страх, испытываемый просительницей перед попечителем, то есть её родным дядей, сам по себе указывает на болезненную подозрительность?

- Не считаю.

- Отчего же?

- Оттого что в психиатрии различают подозрительность болезненную и здравую. Первая возникает у душевнобольного на пустом месте, без всякой причины извне; пациент сам в себе её рождает и сам же подкрепляет. Вторая возникает у человека здорового, когда вокруг него действительно происходит что-то опасное. Я с обеими сталкивался не раз и знаю, как их различать. У графини Оболенской я наблюдал второй вариант. Её подозрения опираются на факты, а не на фантазии. С точки зрения науки - это признак здорового ума, а не больного.

Голубев попробовал зайти иначе.

- Вы в сентябре сего года назначенный на кафедру. Ваша осторожность как нового лица, надо думать, особенно велика?

Намёк был понятен: молод, не оперился, дорожит репутацией, а потому подписался на удобный вывод. Бехтерев слегка улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

- Господин адвокат, нынешняя кафедра - десятая в моей научной жизни, а не первая. До назначения в академию я заведовал кафедрой в Казани; имел честь познакомиться с постановкой клинического дела у Вестфаля в Берлине и у Шарко в Париже, работал в Лейпциге, в том числе у Флексига, и посетил семинары Вундта по экспериментальной психологии. Моя осторожность, благодарение Богу, давно подкреплена опытом.

В зале смешки прокатились волной. Веригин стукнул ладонью по столу, но мягко, не гневно. И сам спрятал улыбку, прокашлявшись в кулак. Голубев же покраснел.

- У меня более нет вопросов.

Владимир Михайлович поклонился суду и по знаку пристава прошёл к скамьям для свидетелей. Сел, аккуратно положил руки на колени. Пётр повернулся к нему и благодарно кивнул, затем поднялся снова.

- Ваше высокородие, сторона просительницы уже представляла суду заключение профессора Корсакова Сергея Сергеевича, ординарного профессора Императорского Московского университета, директора университетской психиатрической клиники, удостоверенное надлежащим порядком. Прошу присовокупить его к делу и огласить полностью, - помолчал немного. - Профессор лично явиться не смог.

Голубев приподнялся.

- Сторона попечителя

- возражений к оглашению не имеет, - перебил его Пётр, не повышая голоса, но так, что Голубев осёкся. - Документ уже находится в деле. Сторона попечителя ссылается на неполноту исследования медицинских обстоятельств. В таком случае полное оглашение заключения второго врача отвечает интересам самого суда.

Веригин посмотрел на Голубева поверх очков:

- Ещё возражения имеются?

- Возражений не имею, - процедил Голубев и, раздражённо дёрнув галстук-бабочку, сел.

- Огласить.

Секретарь развернул бумаги и начал читать, отчётливо выговаривая каждое слово:

«Заключение. Сего ноября десятого числа тысяча восемьсот девяносто третьего года в присутствии директора университетской психиатрической клиники Императорского Московского университета, ординарного профессора Сергея Сергеевича Корсакова, было произведено клиническое освидетельствование графини Александры Николаевны Оболенской, двадцати лет, девицы, доставленной в клинику в сопровождении присяжного поверенного Громова Ильи Петровича. Цель освидетельствования: установление наличия либо отсутствия признаков душевного расстройства».

Секретарь перевернул лист.

«Сознание ясное. Ориентировка во времени, месте и собственной личности полная. Память на отдалённые и ближайшие события сохранена. Мышление последовательное; речь связная; запас сведений соответствует полученному образованию. Эмоциональные реакции живые, но в пределах, обусловленных тяжестью пережитых обстоятельств. Признаков навязчивых идей, бреда, помрачения сознания, обманов чувств и иных проявлений собственно душевного расстройства не выявлено. Положительной речью свидетельствую: основания, по коим графиня Оболенская в июне сего года была признана душевнобольной, в настоящем освидетельствовании не подтверждаются».

Секретарь сделал короткую паузу.

«Не могу далее оставить без замечания обстоятельства, при которых проводилось так называемое лечение в частной лечебнице доктора К. И. Штейна. Применение ледяных ванн до посинения кожных покровов, удержание ремнями, дача снадобий, помрачающих сознание, не входят в число признанных современною наукою врачебных приёмов и не могут быть оправданы никаким диагнозом. Подобные действия, прежде того, что суть жестокость, суть медицинская ошибка. Предоставляю сие на усмотрение надлежащих властей.

Профессор Императорского Московского университета С. С. Корсаков. Москва, Девичье поле, дом университетской клиники».

Секретарь сложил бумагу. В зале молчали. Слова о ледяных ваннах из заключения врача в этот раз прозвучали куда весомее, нежели в устах присяжных поверенных и судьи. Я почувствовала на своей спине десятки сочувствующих взоров. И едва удержалась, чтобы не поёжится. Не люблю, когда меня жалеют.

Веригин положил карандаш на стол.

- Имеются ли у сторон ещё доказательства или ходатайства?

- Сторона просительницы новых доказательств не представляет, - поднялся Пётр Ильич.

Голубев помолчал дольше необходимого.

- Сторона попечителя также новых доказательств не представляет, но при прежних возражениях остаётся.

Судья кивнул.

- Прежде чем суд признает исследование обстоятельств оконченным, он имеет вопросы к просительнице лично. Александра Николаевна, подойдите к кафедре.

У меня внутри всё сжалось. Я встала. Стул неприятно скрипнул о пол. До кафедры было шага четыре, не больше, но показалось, будто иду через весь зал. Люди следили за каждым моим движением. Остановилась за кафедрой и сложила ладони одна на другую, чтобы не было видно, как дрожат пальцы.

Подошёл священник, я дала присягу.

- Назовите суду ваше имя, - обратился ко мне судья.

- Александра Николаевна Оболенская.

- Возраст?

- Двадцать лет.

- Родители ваши?

- Граф Николай Александрович Оболенский и графиня Наталья Михайловна Оболенская, урождённая Апраксина.

- Когда вы их лишились?

- Полтора года назад. Они погибли в дороге.

Он кивнул и продолжил:

- Правильно ли суд понимает, что вы просите снять с вас попечительство в полном объёме - и в той его части, которая основана на признании вас душевнобольной, и в той, что учреждена была по несовершеннолетию? А вопрос об управлении имуществом до вашего совершеннолетия предоставить законному разрешению?

Я выдохнула и ответила:

- Да, ваше высокородие. Я хочу, чтобы меня перестали считать безумной и перестали распоряжаться мною помимо моей воли. Что до имущества, я понимаю, что до совершеннолетия суд вправе определить иной порядок, но, прошу, не за князем Горчаковым.

На этих словах князь раздражённо дёрнул плечом и сжал губы в тонкую линию.

Веригин взял карандаш, повертел между пальцами.

- Где вы находились до помещения в лечебницу?

- В доме дяди, князя Горчакова.

- Что было с вами в ту пору?

- Мне было худо, - медленно заговорила я. - После смерти родителей я долго не могла оправиться. Плохо спала, постоянно плакала. Боялась оставаться одна. Но памяти я не теряла, что говорила, ясно понимала.

- Почему же вас поместили в лечебницу?

- Скончалась моя личная служанка, подруга, с которой мы вместе росли Это был сильный удар. Но смерть моего питомца, попугая Огонька, подаренного папой, стала последней каплей, и у меня случилась истерика. И пока я не в полной мере владела собою, этим воспользовались, заточив меня в лечебнице для душевнобольных.

Судья не сводил с меня острого взора:

- Кто именно распорядился о вашем помещении туда?

- Уверена, всё делалось по воле князя Горчакова и в его интересе.

Голубев тотчас поднялся.

- Протестую! Просительница говорит не о том, что знает, а о том, что предполагает.

- Протест отклонён. Суд сумеет отличить одно от другого. Продолжайте.

- Когда меня везли туда, - собравшись, продолжила я, - со мной не обращались как с человеком, которому хотят помочь. Со мной обращались как с помехой, которую нужно убрать с глаз. И в самой лечебнице я очень скоро поняла, что меня там держат не ради лечения.

- Почему вы так решили?

- Потому что меня не старались успокоить и даже не пытались вернуть в обычное состояние. Меня ломали через ледяные ванны и странные настойки, туманившие разум.

- Однако же вы признаёте, что у вас была истерика?

- Признаю, - кивнула я. - Но истерика после стольких потрясений ещё не делает человека безумным.

В зале кто-то тихо кашлянул.

- Вы понимали тогда, где находитесь?

- Да.

- Узнавали окружающих?

- Да.

- Помнили себя?

- Да.

- И всё же не считаете, что могли нуждаться в наблюдении?

- В покое - определённо да. В человеческом уходе - тоже да. Но не в том, чтобы меня объявили сумасшедшей и подвергли, скажу прямо, издевательствам.

Судья помолчал, что-то прикидывая, после опустил глаза на лежавшие перед ним бумаги.

- Вы узнаёте князя Горчакова? - вдруг спросил он, не поднимая головы.

- Разумеется.

- Кем он вам приходится?

- Дядей. Он двоюродный брат моей покойной матери.

- Вы его боитесь?

Вопрос был задан так просто, что я даже несколько растерялась в первое мгновение.

- Да, - ответила честно.

Зрители одновременно ахнули.

- По какой причине?

- Потому что там, где ему нужна власть, он умеет быть весьма жесток. Как и его сын, кузен Андрей, убивший Огонька.

Народ зашептался, зароптал, начал осуждающе коситься и шикать на Горчакова, впрочем, тот никак на них не отреагировал.

- Вы боитесь князя Горчакова вследствие его поступков, или вследствие общего недоверия ко всем окружающим?

Вот тут я поняла, зачем он спрашивает: проверял, уловлю ли я разницу.

- Первое, - ответила я. - И основания у меня имеются.

Судья положил карандаш.

- Хорошо. Теперь скажите: читаете ли вы?

- Да.

- Что читали в последние недели?

- Свод законов. Судебные уставы. Бумаги по моему делу, ещё переписку покойного отца и часть его записей.

- Пишете ли вы письма? - продолжал судья.

- Да.

- Ведёте ли счёт деньгам?

- Веду.

- Знаете ли вы, какое имущество состоит за вами?

- Да.

- Понимаете ли вы, что значит отзыв иска?

- Да. Это значит отказаться от нынешнего требования и оставить всё как есть.

- А чего это будет стоить вам?

- Свободы.

«И, вероятно, жизни тоже», - но этого я вслух не сказала.

Веригин помолчал, не мигая сверля меня карими глазами, потом повернулся к Голубеву:

- Сторона попечителя желает задать свои вопросы?

Аркадий Семёнович кивнул, вышел из-за стола, подошёл ко мне и спросил:

- Александра Николаевна, верно ли, что после смерти родителей вы сделались замкнуты и избегали общества?

- Да.

- Верно ли, что подолгу сидели одна, не желая никого видеть?

- Да.

- Верно ли, что смерть вашей служанки Фёклы, а затем гибель любимой птицы привели вас в состояние крайнего потрясения?

- Да.

- И после этого приступы плача и страха стали чаще и продолжительнее?

- Да, - я едва совладала с голосом, чтобы он не дрогнул.

- Не приходило ли вам тогда в голову, что все вокруг желают вам зла?

- Приходило. Но зла мне желали далеко не все.

По залу кто-то тихо прыснул, Голубев сделал вид, будто не заметил.

- Хорошо. Тогда скажите: когда именно вам впервые пришла мысль, что князь Горчаков хочет вас обобрать?

- Не обобрать, а воспользоваться моим положением и моим имуществом в свою пользу, - легко поправила я.

- Это уточнение не меняет существа. Когда впервые?

- После нескольких разговоров, которые я невольно услышала, и после странностей в бумагах.

- В бумагах? - насмешливо переспросил он. - Вы в ту пору, если верить вам же, были потрясённой потерями барышней. Каким образом вы тогда смогли самостоятельно разобраться в документах?

- Потому что я не была глупа и не была без памяти.