В объятиях чудовищ

ПРИЕЗДВ АККАДЕМИЮ

Меня зовут Агата Риан. Мне восемнадцать лет, и я — дитя этого выжженного, переродившегося мира. Я родилась в Литвиче. Это удивительное, почти благословенное место на фоне общего хаоса. Наш город огражден исполинской, невероятно толстой и крепкой каменной стеной, которую возводили несколько поколений. Литвич славится своими мирными, трудолюбивыми жителями. Пока остальной континент воюет за консервы столетней давности, наши люди пашут землю, выращивают сочные овощи и разводят скот. Здесь пахнет парным молоком, свежим хлебом и скошенной травой. Жизнь в Литвиче текла размеренно, и я верила, что проведу здесь всю свою жизнь.

Но у моих родителей были другие планы. Они понимали: сытая и мирная жизнь внутри стен — это иллюзия, которая держится лишь до тех пор, пока целы ворота. Они настояли на том, чтобы я уехала. Не просто уехала, а поступила на службу. Мой путь лежал на ближайшую военную базу — передовой Штаб по обучению воинов, противостоящих мутантам. Он расположился в двух часах пути от Литвича, в низине между скал, ощетинившись смотровыми вышками и частоколом. Родители хотели, чтобы я научилась убивать прежде, чем чудовища придут за мной. Они отдали меня туда, где пахнет не хлебом, а железом, порохом и страхом.

Сто лет назад человечество ослепло от собственной гордости, и природа стерла нас с лица земли одной безжалостной вспышкой. Мир, который наши предки строили тысячелетиями, рухнул в одночасье, погрузившись в непроглядную, первобытную тьму. Всё, к чему пришел человек — великие технологии, высотные мегаполисы, электричество, послушные машины, бороздящие небо ракеты и бесконечные нити водопроводов, — превратилось в бесполезный хлам. Города стали надгробиями старой эпохи.

Мы совершили колоссальный, дикий прыжок назад, прямиком в глухое Средневековье. Современному человеку это покажется полнейшим бредом, дурным сном, но для нас это суровая повседневность: если ты хочешь пить, ты берешь ведра и идешь к глубокому, ледяному колодцу. Если тебе нужен свет, чтобы разогнать ночной сумрак, ты зажигаешь сальную свечу, которая коптит и пахнет животным жиром. Смерть караулит человека на каждом шагу: обычная простуда или воспалившийся порез теперь могут свести в могилу так же быстро, как и столетия назад. Мы снова научились бояться темноты, потому что в темноте прячутся те, кто сменил нас на вершине пищевой цепочки. Однако были созданы паровые машины для упрощения жизни.

Когда электричество отключилось навсегда, автоматизированные лаборатории и зоопарки старого мира остались без присмотра. Первые выжившие рассказывали, что вирус изначально поражал не людей, а паразитов — клещей, оводов и нематод. Разрастаясь внутри хозяев до гротескных размеров, они перехватывали контроль над нервной системой высших животных и заставляли их мутировать. Мужские сородичи использовали нас как пищу или добычу определённых органов.

Впрочем, лет пятнадцать назад ученым всё-таки удалось обуздать электрический ток, хотя применяли его лишь в крайних случаях. На весь мир у нас остался только один завод, который человечество охраняло объединенными силами — ведь он стал нашим единственным путем к спасению. За его стенами скрывались и научные лаборатории, и инженерные цеха, где непрерывно ковались новые технологии. Из рассказов родителей я знал, что за эти годы там успели разработать первые лампочки, револьверы, станки для сварки и плавления металла, а также стационарные радиостанции и бьющие током заборы периметра. Даже небронированные паровозы и первые ветки рельсов вышли из этих стен. Всё это оставалось строжайшим, почти недосягаемым дефицитом. Новинками снабжали только боевые училища да крупнейшие города, имевшие стратегическое значение. Впрочем, даже обычным областным столицам выдавали щедрую квоту — по одной-единственной лампе на город. Это были крохи, но даже такие мелочи чертовски упрощали нам выживание

Два часа пути между мирным Литвичем и Штабом — это самая опасная зона отчуждения. Земля здесь выжжена и засыпана солью, чтобы мутанты не могли маскироваться в высокой траве. Каждые сто метров дороги просматриваются из бойниц, а под землей проложены тайные сигнальные струны: если наступить на такую, в Штабе зазвенят колокола.

Самое страшное в монстрах снаружи — это даже не их чудовищный, гротескный внешний вид. К этому зрелищу, как ни странно, человеческий глаз постепенно привыкает. Да, они огромные. Да, у них может быть по три ряда бритвенно-острых зубов, способных перекусить кость. У одних видов по пять-шесть слепых, налитых кровью глаз, а у других — гладкая, лишенная кожи морда, ориентирующаяся исключительно на тепло и трепет бьющегося человеческого сердца. У них может быть неестественно много суставчатых конечностей, позволяющих им развивать бешеную скорость и бесшумно скользить по кронам мертвых деревьев.

Но истинный, парализующий ужас кроется в их способе размножения. Они не просто убивают ради пропитания. Мы для них — почва. Инкубаторы.

Среди мутантов есть виды, которым достаточно нанести тебе легкую, едва заметную царапину своими когтями. На этих когтях копошатся микроскопические, микроскопические личинки. Попадая в кровь через малую рану, они за считанные часы разносятся по организму, свивая свои гнезда прямо в мышечной ткани. Человек сгорает изнутри от дикой лихорадки, пока его тело перестраивается под нужды паразита.

Но есть твари куда крупнее и безжалостнее. Они охотятся целенаправленно. Своими серповидными лапами они заживо вспарывают брюхо человеку или крупному животному, аккуратно раздвигают внутренние органы и откладывают туда гроздья полупрозрачных, пульсирующих яиц. Жутко, правда? Но самое омерзительное — они вводят в рану особый парализующий токсин. Жертва остается в полном сознании, она не может пошевелиться или закричать от боли, пока чувствует, как внутри её собственного живота, в тепле и сырости, зарождается новая, проклятая жизнь. Монстры охраняют своих «носителей» до самого момента вылупления, который означает для человека долгую и мучительную смерть.

Зараженного человека еще можно спасти, но цена этого спасения ужасна. В Штабе водителей есть должность «чистильщиков». Если бойца привозят с вылазки со вспоротым животом, чистильщики без наркоза выжигают кладку яиц каленым железом или заливают рану кипящим дегтем. Если упустить хотя бы одно яйцо, через трое суток из груди человека вырвется сформировавшийся выводок.

Именно против этих тварей меня и отправили воевать. Но худшее ждало меня впереди. Меня распределили в Академию воителей — элитный корпус, чьи бойцы управляют тяжелыми, бронированными машинами на паровом ходу, доставляют ресурсы в отдаленные деревни, стоят на охранах городов, заводов и вся такая боевая муть. Их называют смертниками, потому что каждый выезд за ворота — это игра в рулетку с самой смертью.

Комната была наполнена запахом сушеной лаванды, воска и старой, тяжелой кожи, которая годами хранилась на дне кованого сундука. Я стояла на коленях перед холщовой дорожной сумкой, методично укладывая внутрь свою прошлую жизнь. Вещей было немного, ведь в Академию водителей нельзя брать лишнее — каждый лишний грамм в кузове броневика уменьшает шансы на маневр.

Я аккуратно свернула пару шерстяных свитеров крупной вязки, которые мама соткала для меня прошлой зимой. Следом отправились деревянная расческа с тугими кожаными резинками, мыло из козьего жира, скудные средства личной гигиены, которые в наше время ценились на вес золота, и две заветные железные банки с тушеной свининой из запасов отца. На самый край я положила толстый блокнот в грубом переплете и чернильную ручку. Я пообещала себе, что буду записывать туда всё. Если я не вернусь, пусть хотя бы мои мысли останутся внутри этих стен. На всякий случай я запихнула своё вечернее платье. Нужно быть готовой ко всему, вдруг там какие-то торжественные вечера будут, но хотя в наших-то реалиях…

Моя мама, Катерина Риан, стояла у окна, молча наблюдая за моими сборами. Её левая нога слегка подрагивала — старая травма, напоминание о службе. Мама когда-то была одной из лучших в Штабе. Она управляла тяжелыми тягачами и знала изнанку этого мира до мельчайших шрамов на теле. Ей пришлось комиссоваться и уйти в отставку ровно в тридцать лет, когда здоровье окончательно сдало из-за постоянных перегрузок, ледяных ветров пустошей и токсичного дыма паровых двигателей. В нашем мире до тридцати лет на передовой доживают единицы, и то, что мама стояла сейчас передо мной, было настоящим чудом.

— Внимательно проверяй швы на сумке, Агата, — глухо произнесла она, не оборачиваясь к окну. — Если в кузове сорвет паровую заглушку, конденсат пропитает ткань за секунды. Сухие вещи за стенами — это разница между жизнью и воспалением легких. А лекарств там нет.

— Я знаю, мам, — тихо ответила я, затягивая кожаный шнурок на горловине сумки. — Я проверила дважды.

Сто лет назад текстильные фабрики производили миллионы тонн синтетической одежды, но за век она вся сгнила или превратилась в труху. Сегодня ткань — это роскошь. Каждый лоскут берегут. Раньше в Академии курсантам выдавали новенькую форму, а по мере их роста и продвижения по службе ежегодно шили свежие комплекты. Сейчас же мы неуверенны в этом, из-за нехватки ресурсов и постоянных набегов мутантов на текстильные мануфактуры. Единственное, что было известно, курсанты обязаны прибывать в Штаб в собственной бронированной одежде. Семьи сами собирают своих детей на войну, буквально отрывая от себя последнее.

Защита тела — это главный залог выживания. Обычная ткань не спасет от когтей мутантов, способных рассечь плоть до кости, а главное — она не защитит от микроскопических личинок, которые твари выделяют при малейшем прикосновении. Поэтому мама достала свой самый ценный артефакт — её собственный старый боевой костюм.

Это была тяжелая, грубая броня, сделанная полностью из натуральной, толстой воловьей кожи, вымоченной в специальном дегтярном составе для отпугивания паразитов. Кожаная куртка полностью закрывала руки и торс, не оставляя ни единого зазора для случайного укуса. К ней прилагались плотные, тугие брюки и высокие, глухие сапожки на длинной, сложной шнуровке, доходящей почти до колен. Обувь пахла порохом, машинным маслом и дорожной пылью — запахами, которые въелись в эту кожу за годы маминой службы. Костюм полностью прилегал к телу, а сапожки выглядели как декор к этому боевому виду. Было даже немного жарко в таком, но так безопаснее.

Когда я оделась, мама подошла ко мне со спины. Её пальцы, огрубевшие от работы на ферме, но всё еще удивительно ловкие, мягко коснулись моих волос. Мои волосы были непослушными, слегка волнистыми, русого оттенка. В Литвиче девушки обычно носили простые косы, пряча их под чепцы, либо просто распущенные волосы без резинки.

Мама разделила пряди на затылке, ловко собрала верхнюю часть волос в небрежный пучок, что-то по типу небрежной мальвинки, а затем начала плести несколько мелких, тонких косичек по бокам. Каждое движение её рук было наполнено молчаливой нежностью и тревогой. В концы косичек она бережно вставила маленькие стальные кольца — мамин личный талисман из её юности в Академии.

— Так они не будут лезть в глаза, — прошептала она, закрепляя последнее кольцо. — Но, так ходи в свободное время, я ведь знаю твою нелюбовь к собранным волосам. А на выезде и тренировках убирай их хотя бы в хвост, а то можешь зацепиться обо что-то. В день заезда такое разрешено.

Я коснулась холодного металла в волосах и выдавила слабую улыбку:

— Спасибо, мам.

Я подошла к большому, слегка помутневшему от времени зеркалу, которое висело в нашей прихожей. Из рамы на меня смотрело совершенно незнакомое существо.

Я замерла, разглядывая свое отражение. На меня смотрела высокая, стройная восемнадцатилетняя девушка с бледной кожей и яркими, испуганными зелеными глазами. Но всё остальное казалось чужим, пугающим и слишком суровым. Тяжелый кожаный костюм визуально делал мои плечи шире, скрывая привычную девичью хрупкость. Грубая шнуровка на сапогах стягивала щиколотки, заставляя стоять ровнее, жестче. Металлические кольца в мелких косичках тускло поблескивали в полумраке прихожей, словно элементы какой-то древней, забытой брони.

Это была не я. Абсолютно не я.

Я привыкла к другой жизни. Мое утро когда-то начиналось с солнца и легких, воздушных льняных платьев кремового цвета, поверх которых я затягивала изящный коричневый корсет, подчеркивающий фигуру. В жаркие дни я меняла их на простые свободные рубахи, короткие рабочие шорты и легкие майки — в них было так удобно бегать по залитым светом огородам Литвича, помогая отцу собирать урожай. Я была девушкой, которая любила тепло, смех и сладкий запах цветущих яблонь.Но внешность обманчива. Я никогда не была из тех покорных девочек, которые молчат и глотают всё, что им скажут, — это полностью противоречило моему нежному образу. Да, внутри я могла сжиматься от страха и смущения, но наружу этот страх всегда вырывался одинаково — глупой самоуверенностью и ядовитой грубостью. Словно дурацкий защитный рефлекс, который я никак не могла взять под контроль. Вдобавок ко всему меня наградили обострённым чувством справедливости. Настоящий ужас, да? Мои утонченные вкусы, мирный образ жизни и колючий характер — вещи из абсолютно разных вселенных. Но, по крайней мере, этот диссонанс ярко выделял меня среди толпы..

В этот момент в прихожую вошел отец. Он нес мой дорожный плащ из плотной пропитанной ткани. Увидев меня, он остановился в дверях, и на его лице отразилась глубокая, невыносимая боль. Он слишком любил мою версию в платьях, чтобы легко принять эту новую реальность.

Отец подошел ближе и протянул мне плащ, но прежде, чем отдать его, он вложил в мою ладонь что-то маленькое, завернутое в промасленную тряпицу. Это был старый складной нож с костяной рукоятью.

— Это не для монстров, Агата, — тихо сказал отец, глядя мне прямо в глаза. Его голос слегка дрожал. — Против тварей у тебя будут паровые орудия и карабины Штаба. Этот нож... для тебя. На крайний случай.

Я нахмурилась, сжимая прохладную рукоять:

— О чем ты, пап?

В разговор вмешалась мама, её голос прозвучал резко и холодно, как удар хлыста:

— Твой отец прав, Аги. Если твой броневик заглохнет в пустоши, и к тебе прорвутся «вскрыватели»... Если ты поймешь, что они собираются отложить в тебя яйца, а помощи ждать неоткуда... Ты не должна позволить им это сделать. Ты должна использовать этот нож на себе. Быстрая смерть от стали лучше, чем три дня ада. Обещай мне, что не струсишь, если этот момент придет.

У меня перехватило дыхание. Холод прошел по спине, а кожаный костюм вдруг показался удушающе тесным.

— Обещаю, — едва слышно выдавила я, пряча нож во внутренний карман куртки.

Через две минуты мы стояли у массивных южных ворот Литвича. За ними начиналась выжженная зона, ведущая к Штабу Академии. В воздухе уже пахло гарью и дешевым углем — там, в низине, вовсю гремели котлы боевых машин. У ворот нас встретил старый фургон Академии, собиравший новобранцев.

Объятия родителей были отчаянными и удушающими. Отец прижал меня к себе так крепко, словно пытался вдавить обратно в безопасность нашего дома, а мама лишь безмолвно коснулась лбом моих маминых косичек со стальными кольцами. От нее пахло родным очагом, но этот запах мгновенно отрезало, стоило мне повернуться к фургону. Я натянула на лицо плотную защитную маску из толстой промасленной ткани, закрывавшую рот и нос — обязательный атрибут любого, кто покидает стены Литвича. Маска защищала не от пыли, а от невидимых спор и личинок, которые могли парить в воздухе пустошей после недавнего цветения мутантских гнезд.

Я запрыгнула внутрь. Бронированная дверь фургона захлопнулась с тяжелым, глухим лязгом, отрезая нас от мирного горизонта. Внутри пахло старым железом. В полумраке кузова, на узких деревянных лавках вдоль бортов, сидели другие новобранцы — молодые парни и девушки. Большинству было около восемнадцати, как и мне, но у некоторых на лицах уже проступала суровость двадцатилетних. Все они прятали лица за масками, из-за чего мы казались безликой толпой приговоренных к казни. Кто-то нервно сжимал рукоять отцовского тесака, кто-то тихо молился, уставившись в грязный пол.

Ткань для этих полумасок вымачивают в концентрированном отваре полыни и чесночного корня, смешанном с дегтем. Считается, что этот резкий, удушливый запах сбивает с толку обоняние мелких мутантов-ищеек, которые реагируют на сладковатый аромат свежей человеческой крови. Из-за этого от каждого рекрута исходит специфический, горький шлейф.

Внезапно тишину нарушил тихий, немного дрожащий, но удивительно дружелюбный голос. Ко мне обратилась рыжеволосая девушка, сидевшая напротив.

— Привет, я Элис, — она слегка приспустила маску, обнажая россыпь задорных веснушек на бледных щеках. Её огненно-рыжие волосы были аккуратно убраны в милые, тугие косички, а спереди, обрамляя лицо, свисали аккуратные волнистые прядки. У нее были теплые, карие глаза, в которых, несмотря на страх, еще горела жизнь. — Мои родители занимаются разведением коров и коз на южной окраине, я видела вас недалеко от нашего пастбища. У вас ведь еще такой огород большой, за каменной изгородью, да?

Из снаряжения на Элис был похожий защитный костюм, но совершенно другого фасона и расцветки — из темно-бордовой, плотно подогнанной кожи с усиленными налокотниками. Она выглядела настолько хрупкой и милой, что казалась совершенно чужой в этом громыхающем бронированном гробу.

Я тоже приспустила свою маску, чувствуя, как от звуков знакомого дома на душе становится чуточку теплее:

— Агата, очень приятно. Да, ты угадала. Моя семья держит эти угодья. Мы лучшие в городе по поставкам свежих овощей!

Элис слабо улыбнулась, и в её глазах мелькнул лучик надежды:

— Надеюсь, Аги, мы будем хорошими подружками! В этом жутком месте лучше держаться вместе.

— Взаимно, Эл… — я не успела закончить фразу.

Тяжелое смотровое окошко со стороны кабины водителя с грохотом распахнулось. Оттуда высунулось злое, шрамированное лицо конвоира.

— А ну заткнулись, овцы литвичские! — рявкнул он так, что заложило уши. — Достать оружие, что выдали вам ваши мамочки и папочки! Проверить затворы и ножи! Мы въезжаем в мертвую зону повышенной опасности. Если кто-то пикнет — высажу прямо на ходу на корм!

Фургон резко затрясло. Мы выехали на ту самую соляную пустошь, разделяющую Литвич и Штаб Академии. В кузове воцарилась гробовая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием подростков и скрежетом подвески. Нам приказали смотреть в узкие смотровые щели бортов.

Пейзаж за окном мгновенно изменился. Мирные луга сменились изуродованной, потрескавшейся землей. По обочинам дороги тянулись огромные, толстые нити серой, липкой паутины, которая опутывала остовы столетних автомобилей и мертвые деревья. Эта паутина слабо пульсировала, словно была живой. В глубине этого серого марева, среди переплетенных ветвей, то и дело вспыхивали и гасли фосфоресцирующие, ядовито-желтые и антрацитово-черные глаза. Они провожали наш фургон голодными взглядами.

Серая паутина — это следствие жизнедеятельности «прядильщиков», слепых паукообразных мутантов размером с волка. Их паутина пропитана кислотным составом. Если человек наступит в нее босой ногой или незащищенной обувью, подошва растворится за несколько минут, а токсин через кожу проникнет в лимфоузлы, вызывая паралич нижних конечностей.

Внезапно фургон резко затормозил, взвизгнув тормозами. Корма машины подскочила. Окошко водителя снова открылось, но теперь голос конвоира был не злым, а напуганным.

— Давление в котле падает! Сюда что-то прет! Всем выйти из фургона, живо! В случае атаки — рассеяться и бежать к воротам училища, они уже близко! Бегом, если жить хотите!

Тяжелая задняя дверь распахнулась, впустив внутрь ледяной, пахнущий гнилью воздух пустоши. Мы посыпались наружу, как горох из мешка. Земля под сапогами оказалась скользкой. Я тут же нащупала под плащом рукоять отцовского клинка и с сухим шорохом выхватила его из ножен. Сталь тускло блеснула в серых сумерках.

Рядом со мной тяжело дышала Элис. Она перебирала пальцами по швам своей куртки, её лицо под маской стало мертвенно-бледным, а карие глаза округлились от ужаса.

— Аги… у меня ничего нет… — в панике прошептала она, и её голос сорвался на всхлип. — Мой отец… он сказал, что в Академии всё выдадут. Он не дал мне оружия с собой!

Из темноты за нашими спинами, со стороны паутинных зарослей, послышался отчетливый, влажный шорох разрываемых нитей и утробный, булькающий рык. Опасность была совсем рядом, прямо на подступах к училищу.

Я резко выставила левую руку в сторону, задвигая подругу себе за спину:

— Встань за мной. Из-за всех сил держись сзади и не отставай!

— Бежите! — закричал кто-то из парней впереди, и вся толпа новобранцев с криками бросилась по выжженной тропе вперед, к спасительным частоколам Штаба. Мы с Элис побежали вместе со всеми, тяжело дыша сквозь маски. Кожаный костюм сковывал движения, сапоги тяжело вбивались в соленую грязь.

Мы почти добежали до внешнего рва училища, когда воздух перед нами буквально разорвался от дикого, пронзительного визга. Прямо из серого тумана, преграждая путь к воротам, соткалась огромная, гротескная тень.

Это существо когда-то, возможно, было крупным медведем или волком, но вирус превратил его в кошмар наяву. Мутант стоял на четырех неестественно длинных, суставчатых лапах, которые заканчивались костяными серпами. Его туловище было покрыто жесткой, редкой щетиной, сквозь которую просвечивала бугристая серая кожа. Но самым страшным была голова — уродливая, лишенная шерсти, со вскрытой пастью, усаженной сотнями мелких, игольчатых зубов.

Элис за моей спиной истошно, пронзительно закричала, вцепившись пальцами в мою куртку.

Я замерла. Мои ноги словно вросли в землю, налившись свинцом. Ощущение было такое, будто меня ударило сильным током или погрузило в глубокий гипноз. Тварь опустила свою уродливую морду на уровень моего лица. На меня уставились её глаза — огромные, абсолютно черные сферы без белков и зрачков, отражающие мою собственную смерть. Эти черные бездны смотрели, казалось, прямо в душу, вытягивая из меня остатки воли. Время замедлилось. Я видела, как с её клыков капает густая, желтоватая слюна. Я заставила себя поднять клинок перед собой, встав в неумелую, трясущуюся бойцовскую позу, которой меня учил отец, но внутри я понимала: это конец. Было очень страшно, я думала что так умру, не успев заселиться в комнату.

Тварь издала победный рык, подняла массивную лапу с огромными когтями и замахнулась, чтобы снести половину тела для пищи.

Вдруг воздух свистнул. Сверкнула широкая, тяжелая полоса закаленной стали. Раздался глухой, влажный удар, сопровождаемый хрустом костей. Огромная голова мутанта с черными глазами отлетела в сторону, фонтанируя густой, темной кровью, а туша чудовища с тяжелым глухим стуком рухнула на землю, судорожно дергая лапами.

— Дура! Бегом за ворота! — раздался над моим ухом резкий, оглушительный и невероятно грубый крик.

Я вздрогнула, выходя из оцепенения. Передо мной стоял парень, который только что снес голову монстру одним точным ударом. Он держал массивный, длинный двуручный меч обеими руками, уперев острие в землю. Его тяжелое дыхание вырывалось сквозь прорези кожаной полумаски, которую он тут же сорвал, обнажая лицо.

Он был высоким, широкоплечим и подтянутым. Его кожа была смуглой, заметно отличавшейся от бледных лиц жителей Литвича. На правой стороне шеи и уходя вниз, на плечо, чернела сложная, пугающая татуировка в виде переплетенных шипов и волн. Такие узоры не рисовали чернилами — их набивали раскаленной горячей иголкой, выжигая кожу, как это делали в диких, полузабытых племенах кочевников за дальними пустошами.

Лицо незнакомца дышало суровой, хищной красотой. Острые, словно вытесанные из камня черты лица, волевой подбородок и жесткий, невероятно сосредоточенный взгляд темно-серых глаз, которые смотрели на меня с явным презрением. На его нижней губе белел небольшой, старый шрам, разделяющий её надвое. Темные, растрепанные волосы слегка доставали до бровей, падая на лоб влажными прядями.

В элитных отрядах Академии шрамирование и выжигание узоров на теле — это не просто украшение. Это ритуал «мертвой кожи». Выжженная ткань теряет чувствительность и становится твердой, как мозоль. Набивая такие тату на шее и плечах, воины защищают самые уязвимые артерии от укусов мелких паразитов.

— Чего вылупилась?! — снова рявкнул он, заметив, что я продолжаю разглядывать его татуировки и шрам на губе. — Если жить надоело, оставайся здесь и подыхай! Твоя подружка соображает быстрее тебя!

Элис действительно уже вовсю тянула меня за рукав в сторону открытых кованых ворот Штаба, из которых выбегали вооруженные арбалетами гвардейцы.