Крылья света

Как каждый раз восставать из пепла и гореть по-новому

ВВЕДЕНИЕ

Эта книга — не учебник. В ней нет пошаговых инструкций и универсальных рецептов. Потому что каждый человек, каждая душа проходит свой уникальный путь. То, что спасло меня, может не подойти вам. И это нормально.

Но я верю, что на чужих ошибках можно учиться. А из чужих историй — извлекать силы. Поэтому я делюсь своим опытом. Без прикрас, без ложной скромности, без желания казаться лучше или сильнее, чем я есть на самом деле.

Скажу честно: я неоднократно хотела покончить с собой. Я была на дне. Я не видела выхода. Но я выбралась. Не потому что я сильная — хотя многие мне это говорили. А потому что у меня просто не было другого выбора.

На этих страницах я расскажу вам о том, через что мне пришлось пройти. Насилие, потеря, психиатрия, долги, одиночество, суды, предательство близких, борьба. Я была на дне так глубоко, что перестала видеть свет. Но я выбралась.

Я не предлагаю вам готовых решений. Я приглашаю вас в свой мир. В мир снов, которые стали явью. В мир боли, которая превратилась в силу. В мир страха, который стал компасом.

Почему я считаю, что всё сложилось именно так, как должно было? Потому что только пройдя через тьму, я научилась видеть свет. Только потеряв всё, я поняла, что моя настоящая опора — внутри меня. Только разбившись вдребезги, я собрала себя заново — не прежнюю, а новую. Ту, кто пишет эти строки.

Феникс не случайно стал моим символом. Каждый раз, сгорая дотла, я восставала из пепла. Не идеальная. Не святая. Не «правильная». А живая. Со шрамами, с ошибками, с потерями. Но горящая по-новому. И сейчас я горю не для того, чтобы сгореть. А чтобы светить тем, кто ещё в темноте.

Эта книга — для тех, кто чувствует себя сломленным. Для тех, кто потерял надежду. Для тех, кто боится, что никогда не сможет восстать из пепла. Я была там. Я знаю, как это больно. И я здесь, чтобы сказать вам: это возможно. Вы можете воскреснуть. Не один раз. А столько, сколько потребуется.

Возможно, прочитав эту книгу, вы не найдёте ответов на все свои вопросы. Но, может быть, вы почувствуете, что вы не одиноки в своей боли. А иногда это важнее любых советов.

С уважением к вашему пути и с благодарностью к своему,

Лина Демидова

ГЛАВА 1. «Я не то, что со мной случилось»

(Карл Юнг)

Я не помню себя без снов. Не тех, бытовых, а других — ярких, цветных, тактильных. Где я летала, падала, умирала и воскресала. Где чувствовала, слышала, видела то, что другие, кажется, не замечают. Долгое время я думала, что так у всех. Потом поняла: нет. Это моя особенность.

С детства я была чувствительной. Слишком. Я слышала настроение взрослых до того, как они открывали рот. Я чувствовала фальшь — она пахла горечью, оседала на коже липкой плёнкой. Я знала, когда меня обманывают, даже если обман был «во благо». И я не умела притворяться, что не замечаю. За это меня не любили.

Психологи называют это гиперчувствительностью. Не болезнью, не даром, а особенностью нервной системы. Такие дети быстрее устают от шума, громких звуков, чужой агрессии. Они острее чувствуют боль — и свою, и чужую. Им труднее выносить несправедливость. Их чаще всего ломают — добрыми намерениями, требованием «быть как все».

Меня не сломали. Хотя пытались.

Моей главной травмой стала условная любовь. Меня любили не за то, что я есть, а за то, что я делаю. Пятёрки, призовые места, тишина, удобство — всё это давало временную индульгенцию. Но стоило мне расслабиться, стать собой, — и мир давал понять: ты не имеешь права. Мать отворачивалась. Отец молчал. Воздух в комнате становился плотным, как перед грозой.

Я выросла с программой: любовь надо заслужить. И я заслуживала. Годами. Я доказывала, что достойна внимания, заботы, тепла. Я была отличницей не потому что хотела знаний, а потому что боялась: если принесу четвёрку, меня разлюбят навсегда. В моей голове это было не «ты можешь лучше», это было «ты недостаточно хороша, чтобы тебя любили».

Синдром отличника — это не про талант. Это про страх. Вечный, липкий, иррациональный страх быть недостаточно хорошей. Он сидит в груди и шепчет: «Старайся, доказывай, будь лучше всех, иначе ты никто». Он не отпускал меня даже во сне.

Я не знала, что можно любить просто так. Без условий. Без «ты должна». Я не знала, что моя ценность — не в моих достижениях, а в самом факте моего существования. Этому не учат в школе. Этому не учили дома.

Моей опорой были только животные. Ни взрослые, ни родственники, ни учителя. Я всегда была одна. Единственным существом, которому я могла пожаловаться, была моя собака — Ника.

Она всю свою жизнь просидела на цепи. Ржавая цепь, короткая, впивалась в шею. Её нельзя было отпустить — иначе она «проявит себя настоящую». Мне было безумно жалко её. Я понимала её ограничения, потому что сама жила в таких же. Меня тоже держали на цепи. Своей ржавой, короткой, невидимой цепью из «должна», «обязана», «будь лучше всех». И если я пыталась вырваться — меня стыдили, били, запирали обратно.

Я приходила к Нике, когда было больно. Я плакала, уткнувшись в её тёплую шерсть, пахнущую двором и свободой. Я говорила с ней, делилась тем, что не могла сказать человеку. Она не предавала, не обесценивала, не требовала быть лучше. Она просто смотрела своими преданными глазами, лизала руки и любила — за то, что я есть. И это было моим первым исцелением.

Я была одинока с самого детства. По-настоящему одинока. Не потому что вокруг не было людей. А потому что среди людей я всегда была лишней. Чужой. Неудобной. Слишком чувствительной. Не такой, как надо.

И я научилась прятаться. В снах, где я летала над землёй. В природе, где никто не требовал быть лучшей. В своих фантазиях, где я была свободной. В животных, которые не предавали. Это было моим убежищем. Моей крепостью. Моей силой.

В этой книге я не буду выкладывать все свои раны в первой же главе. Я буду вести вас постепенно. Пока что важно другое: я выжила. Я перестала быть удобной. Я перестала заслуживать любовь, которую должна была получить по праву рождения.

Я — та, кто не вписывалась. В семью, в школьные рамки, в чужие ожидания. Но я не стала тем, что со мной случилось. Я стала тем, чем решила стать. По кусочкам. Сквозь слёзы. Через «не могу» и «не хочу».

Если вы тоже бежите за чужим признанием, замираете от страха сделать ошибку, до сих пор слышите внутренний голос «ты должна быть лучше всех» — эта книга для вас.

Я была там. Я вылезла. И вы сможете.

ГЛАВА 2. Там, где начинается тьма

Мне было два года, когда я впервые увидела смерть.

Я помню его лицо. Вернее, то, что от него осталось. Он приполз на порог. Без майки. Весь в крови — тёмной, густой, ещё тёплой. На нём были вельветовые коричневые штаны — почему-то эта деталь въелась в память намертво. Я смотрела на него, не понимая, почему он не встаёт, почему он весь красный, почему весь дом кричит.

Свой первый крик я услышала от мамы. Он был душераздирающим. Таким, который не забывается. А потом — тишина. И всё. Мои воспоминания об отце обрываются на этом кадре: кровавый порог, мамин крик, запах железа в воздухе.

Убили его на моих глазах. Мой родной дедушка. Отец убил своего родного сына. Вот так началась моя жизнь.

В психологии это называют острой травмой потери. Ребёнок в таком возрасте не может осознать смерть, но он намертво запоминает ужас. И всю жизнь носит его в теле — занозой, которая не выходит. Я жила с этой занозой. Я привыкла. Я научилась на неё не наступать. Но она всегда была там — под кожей, в позвонках, в ночных кошмарах.

Через какое-то время у нас появился другой мужчина. Я, вопреки всему, считаю его папой до сих пор. Он был рядом, когда родной отец исчез. Он заботился, растил, вкладывал. Я звала его папой. Я верила ему. Я хотела верить.

Но он тоже пил. Запах перегара стал привычным, как запах дома. И он тоже бил. Не всегда. Не каждый день. Но достаточно, чтобы страх въелся в подкорку, в мышцы, в сны.

Я до сих пор вздрагиваю, когда кто-то громко хлопает входной дверью. Тело не слушается — сначала бросок адреналина, потом сердце, потом только понимание: опасности нет. Организм запомнил: громкий звук — опасность. Это не проходит. Это просто становится частью меня.

В доме, где пьют и бьют, ребёнок быстро усваивает главный урок: никто не придёт. Никто не спасёт. Мать не защитит, потому что она сама в ужасе — я видела её трясущиеся руки, её пустой взгляд. Милиция не придёт, потому что «это семейное». Соседям всё равно — их окна плотно закрыты. Родственники делают вид, что ничего не происходит.

Ты — одна. И если ты не выживешь, никто не выживет.

Я была маленькой. Но я чувствовала себя главной. Не потому что хотела власти. А потому что поняла: если ни у кого не хватает смелости что-то изменить, это должна сделать я. Мои плечи были крошечными, но я думала, что они должны держать весь мир. Я таскала его на себе. И не замечала, что он слишком тяжёлый для ребёнка.

А потом, в семь лет, пришла другая боль. И она была хуже.

Я не хочу описывать детали. Не потому что стыдно. А потому что это не имеет значения. Важен факт: меня насиловали. Моим телом пользовались. Мои границы стирали в пыль. Долгие годы я носила этот стыд в себе — он был как вторая кожа, липкая, душная. Я думала, что виновата. Я думала, что меня не любят, поэтому со мной так можно.

Когда я ехала к бабушке, где жил дядя, я знала, что эта ночь может повториться. Я придумала способ защитить себя.

В двенадцать лет я имитировала менструацию. Я прокалывала пальцы, разбавляла кровь водой и мазала на прокладку. Иногда я использовала гуашь на натуральной основе — чтобы химически не навредить себе. Я уже тогда, ребёнком, продумывала каждый ход. Взвешивала риски. Рассчитывала последствия. Это не было безумием. Это было выживание.

В психологии есть термин — диссимиляция. Это когда ребёнок настолько отчаянно хочет безопасности, что начинает играть роль, придумывать болезни, обманывать реальность. Я не играла. Я спасала себя.

Дома этот спектакль был не нужен. Я перестала врать. Но мама заметила. Она позвала меня на кухню. Я ела суп — горячий, густой, он встал комом в горле. Внутри меня всё тряслось. Пальцы дрожали. Я боялась смотреть на неё.

Я решилась. Я сказала ей правду.

Она не поверила.

Она не повела меня к психиатру. Не поговорила с дядей. Не заявила в полицию. Она просто сказала: «Этого не может быть». И продолжила есть суп. Я смотрела, как ложка двигается от тарелки ко рту. Раз, два, три. Как будто ничего не произошло.

Мой обидчик остался безнаказанным. А я усвоила урок, который потребовал почти двадцати лет, чтобы переписать: правда не спасает. Правда делает тебя уязвимой. Надейся только на себя.

Я выросла с этим убеждением. Я строила отношения, где была или удобной, или спасательницей. Я боялась близости. Я не знала, что можно любить без боли. Я не знала, что можно просить о помощи и не быть отвергнутой. Каждый раз, когда я протягивала руку, меня либо били по ней, либо делали вид, что не замечают.

Мне потребовались годы. Терапия. Книги. Слёзы. Попытки. Ошибки. Я пробовала снова и снова. Иногда — сдавалась. Плакала в подушку. Закрывала глаза и хотела исчезнуть. Но каждый раз вставала. Не знаю, откуда брались силы. Наверное, оттуда же, откуда бралось желание жить, когда его уже не должно было остаться.

И однажды ночью мне приснился сон.

Я не помню лица насильника. Оно было размытым, чужим. Но я помню угрозу — плотную, как туман, невыносимую. Он шёл на меня, и воздух стал тяжёлым. Но в этот раз я не сжалась. Я не замерла. Я схватила нож — и убила его.

Не физически. Энергетически. Во сне я нашла выход из той комнаты, из того страха, из того стыда. Я проснулась свободной.

Не идеальной. Не исцелённой окончательно. Но я перестала быть рабыней своей травмы. Моё тело впервые за много лет расслабилось. Я перестала бояться прикосновений. Я перестала наказывать себя за то, что не могла защитить себя ребёнком.

Если ты читаешь это и узнаёшь себя — знай: выход есть. Не быстрый. Не лёгкий. Он — в терапии, в книгах, в доверии, в миллионе маленьких шагов. Он — в том, чтобы однажды разжать кулаки и сказать: «Я больше не жертва. Я выжила. И я не одна».

Глава 3.Игры, в которые играют люди

Школа стала моей первой ареной, где я училась быть неудобной. Не потому что хотела бунтовать — просто не умела иначе. Я задавала вопросы, на которые у учителей не было ответов. Их губы сжимались, взгляд уходил в сторону. Я спорила, доказывала, отстаивала. Это бесило их, потому что я при этом хорошо училась. Меня нельзя было наказать за неуспеваемость — только за «неудобный характер». Я была камнем в ботинке, и они не знали, как от меня избавиться.

Но дело было не в учителях. Мне нужно было, чтобы меня заметила мама. Она уже была занята средним братом. Вся её любовь, всё её внимание — ему. Я слышала, как она смеётся с ним, как гладит по голове, как гордится его маленькими победами. А я оставалась в тени. Мои пятёрки, мои победы в конкурсах, мои таланты — всё это было пылью. Я думала, что если стану лучшей, если буду хвататься за всё сразу, она наконец посмотрит на меня не как на проблему, а как на дочь.

В подростковом возрасте я почувствовала силу. Я поняла, что могу дать отпор. Могу убежать. И я начала сбегать. Из дома, где меня не слышали. Из дома, где я была лишней. Я выходила в ночь, вдыхала холодный воздух свободы и шла куда глаза глядят. Каждый побег был криком: «Заметьте меня! Мне больно!»

В очередной раз, когда я сбежала, мать подстригла меня налысо. Мои волосы падали на пол тёмными прядями, и я смотрела на них, не веря. Она забрала последнее, что я считала красивым в себе. Я стояла перед зеркалом, трогала колючую голову и видела чужую девочку. Уродливую. Страшную. «Торчит ухо», — шептал внутренний голос. «Кривые ноги». Она привила мне эти комплексы так глубоко, что я перестала видеть в зеркале ту, кем была на самом деле. Глядя сейчас на свои детские фото, я вижу милое, светлое лицо. Тогда я видела только уродство.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.