Моя до последнего вздоха

Глава 28. Экспонат.

Такие маленькие и беззащитные.

Я подношу руку к бархатистой головке тюльпана и осторожно сжимаю её. Высохшие края лепестков трещат, словно поленья в камине. Разжимаю пальцы, и мелкая цветочная пыль осыпается на стол.

Их так много, но это ничего не меняет.

Я отворачиваюсь и зажмуриваюсь. Перед смертью все равны.

— Увядают.

От мужского голоса я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Нейтан стоит передо мной и неторопливо застёгивает пуговицу на рубашке.

— Угу. — Я опускаю голову, снова разглядывая тюльпаны.

На полях их жизнь всегда кажется бесконечной. Теперь они заперты в стеклянной вазе и служат всего лишь украшением. В этом есть что-то неправильное.

— Лея.

— Нет. — Я обрываю его, уже зная, что услышу. — Я не позволю тебе снова меня запереть.

Нейтан направляется ко мне, и я отступаю.

— Мне нравится учёба. Здесь моя подруга. — С каждым его шагом мой голос звучит громче, хотя внутри всё сжимается. — Я лучше умру, чем снова позволю собой помыкать.

Он оказывается рядом так быстро, что я не успеваю среагировать. Делаю ещё шаг, запинаюсь и падаю на диван. Кожа подо мной протестующе скрипит.

Нейтан тут же склоняется следом. Его ладони опускаются по обе стороны от моей головы, отрезая путь к отступлению. Лицо оказывается так близко, что мятное дыхание касается моих губ.

— Если тебе будет угрожать хотя бы малейшая опасность, я запру тебя. Даже против твоей воли. Его и без того чёрные глаза темнеют, превращаясь в бездонные провалы. — Правила здесь устанавливаю я. Или ты забыла, с кем имеешь дело, огонёк? — Уголок его рта едва заметно дёргается. — Хочешь, чтобы я напомнил?

— Ты не можешь постоянно указывать мне, что делать!

Я пытаюсь подняться, но лишь сильнее сокращаю расстояние между нами. Нейтан немного выпрямляется, перенося вес на одну руку. Вторая смыкается на моём горле и прижимает меня к дивану.

Воздух застревает в груди. Я кашляю и обеими руками хватаюсь за его запястье, пытаясь ослабить хватку. Всё равно что сдвигать каменный монумент. Ногти впиваются в горячую кожу, оставляя кровавые полумесяцы, но Нейтан даже не морщится.

Нейтан впивается в мои губы своими. Я не могу ни оттолкнуть его, ни даже пошевелиться. Воздуха не хватает, перед глазами темнеет, и только тогда его хватка начинает слабеть.

Он убирает руку, и я судорожно втягиваю воздух. Горло обжигает, лёгкие сводит от каждого жадного вдоха. Всё тело трясётся, не понимая, позволили мне жить или лишь дали короткую передышку перед смертью.

— Ты больной, — выдыхаю я осипшим голосом.

Нейтан сжимает мой подбородок и запрокидывает голову, вынуждая посмотреть ему в глаза.

— Если одержимость тобой — это диагноз, то да, детка, я чертовски болен.

Он снова накрывает мои губы своими. На этот раз поцелуй глубже и настойчивее. Его язык скользит внутрь, будто давно выучил меня наизусть и теперь лишь напоминает, кому принадлежит эта территория. Я упираюсь ладонями в его грудь, но вместо сопротивления пальцы невольно сминают ткань рубашки. Дыхание сбивается. Губы саднит после его напора, во рту остаётся терпкий привкус ментола.

Массивное тело Нейтана заслоняет свет лампы, заключая меня в плотную тень. Он прижимается ко мне всем телом, но я почти не чувствую тяжести — только жар, проникающий под одежду и растекающийся по коже.

Его рука медленно опускается, кончики пальцев скользят по тонкому шифону блузки. Добравшись до бедра, он сжимает его с такой силой, что я вздрагиваю.

Завтра здесь точно появится ещё один синяк.

Нейтан отрывается от моих губ, но не отступает. Спускается ниже, оставляя влажный след на подбородке и шее. Горячее дыхание касается ключиц, блуждает по открытому декольте, заставляя кожу покрыться мурашками.

— Каждый, кто посмотрит на тебя, должен понимать: сделает это ещё раз — умрёт.

Его зубы впиваются в тонкую кожу у основания шеи.

Я вскрикиваю от боли и неожиданности, дёргаюсь, но пальцы на моём бедре сжимаются ещё крепче, удерживая на месте. Нейтан втягивает кожу, медленно и намеренно, пока жжение не превращается в тупую пульсацию. Когда он наконец отпускает меня, на шее остаётся влажный, болезненно горящий след.

— Что ты сделал?

Я вскакиваю и на подкашивающихся ногах бросаюсь в ванную. Шея пульсирует, и это может означать только одно. Включив свет, я застываю перед зеркалом. На коже наливается багровое пятно.

— Ты оставил мне засос! — кричу я, выглядывая из ванной, но в ответ не слышу ни звука. — Нейтан! Мне на учёбу идти! Ты вообще в своём уме?

Я торопливо хватаю косметичку и начинаю искать тональный крем. Терпеть его не могу, но сейчас готова расцеловать Николь за то, что она заставила меня его купить.

Не успеваю открыть тюбик, как к моей спине прижимается горячее твёрдое тело. Его жар ощущается даже сквозь одежду.

Я поднимаю взгляд. В зеркале нас уже двое.

Одна рука Нейтана обхватывает мою талию, вторая медленно скользит от живота к груди, разглаживая складки на блузке. А в следующую секунду он хватает меня за плечо и резко разворачивает к себе. Голова дёргается, висок пронзает боль, перед глазами на мгновение темнеет.

С такой силой к людям вообще противопоказано прикасаться.

Я оказываюсь под прицелом его чёрных глаз. Нейтан нависает надо мной, вынуждая отклониться назад и упереться ладонями в столешницу. Волосы падают в раковину.

— Это моя метка, — цедит он мне в лицо. — И если ты попробуешь от неё избавиться, мне придётся избавиться от половины университета. От всех, кто так бесстыдно пожирает тебя глазами.

— Что ты несёшь? — Мой голос срывается до шёпота. — Меня никто даже не замечает.

— Да?

Нейтан отстраняется от моих губ, но не отпускает меня. Его пальцы всё ещё впиваются в мою талию.

— Может, хочешь, чтобы я напомнил тебе о нашем общем знакомом?

Я стискиваю кулаки и отворачиваюсь, упрямо глядя на пушистый коврик у душевой.

— Можно было просто поговорить с ним, — бормочу я.

— Кажется, я так и не поведал тебе эту увлекательную историю.

Нейтан берёт меня за подбородок и поворачивает к себе. Затем подхватывает за талию и усаживает на столешницу. Моя рука задевает подставку с жидким мылом. Та падает в раковину и разбивается. По белой поверхности растекается прозрачная лужица, наполняя ванную густым ароматом жасмина.

— Я ведь обещал, что начну с простого разговора, — продолжает он. — Так и было. Ровно до того момента, пока он не рассказал мне о своём плане мести.

— Мести?

— Да, огонёк.

Нейтан закатывает рукава и осторожно собирает крупные осколки диспенсера.

— Он собирался уложить тебя на большой деревянный стол в холле. Перед всеми. Хотел доказать своё превосходство.

Я опускаю взгляд на ладони. Пальцы едва заметно дрожат, а внутри разрастается холод, сковывая всё тело.

— Он собирался… — Я с трудом сглатываю. — Собирался мне отомстить? За что? За то, что я отказалась идти на ту дурацкую вечеринку?

— За то, что ты отказалась идти на дурацкую вечеринку при всем университете. Он ведь ранее никогда не получал отказов, а из-за тебя сильно могла пострадать его репутация местного ловеласа. — Нейтан выбрасывает осколки в мусорное ведро, берёт полотенце и вытирает разлитое мыло. — Не думаю, что тебе понравилось бы оказаться распятой на глазах у сотни студентов. На столе посреди университетского холла. — Его движения остаются спокойными, но челюсть напрягается. — К тому же он даже не считал тебя человеком. Сказал, что ты всего лишь новый «домик» для его члена.

Я медленно поднимаю голову и встречаюсь с его мрачным взглядом.

Это чудовищно.

Он действительно мог так поступить? Хотя он —богатенький избалованный ребенок, конечно, мог.

— Вот и мне не понравилось, — произносит Нейтан.

Он подходит, обхватывает меня за талию и осторожно опускает на пол.

— Надеюсь, мы договорились.

Нейтан указывает на розово-фиолетовый след на моей шее. Я поворачиваюсь к зеркалу и замираю.

Метка огромная.

Я молча киваю, и только после этого Нейтан выходит из ванной.

Глава 29. Экспонат.

Лекция по нейробиологии тянется бесконечно.

Я сижу на последнем ряду, подпираю голову рукой и пытаюсь слушать профессора Харриса. Пытаюсь — ключевое слово.

Передо мной открыт ноутбук. На экране — слайды с синапсами, нейронными связями, яркими пятнами активности мозга. Но я смотрю на них так, будто между мной и экраном мутное стекло. Буквы расплываются. Строчки прыгают. Каждое слово требует усилия, которого у меня почти не осталось.

Профессор Харрис стоит у кафедры в своём мятом пиджаке, высокий, сутулый, с вечно усталым лицом человека, который давно разочаровался и в студентах. Его голос ровными волнами плывёт по аудитории.

— Амигдала играет ключевую роль в формировании реакции страха, — бубнит он, переключая слайд. — При посттравматическом стрессовом расстройстве наблюдается гиперактивность этой области…

Я криво усмехаюсь, не поднимая головы.

ПТСР.

Как мило.

Я могла бы защитить докторскую по этой теме, используя только собственный жизненный опыт. Без учебников, без исследований, без красивых диаграмм. Просто открыть рот — и выложить всё, что до сих пор живёт у меня под кожей.

Пальцы сами теребят край тетради. Я опускаю взгляд и замечаю, что уже несколько минут рисую на полях один и тот же знак. Спираль, закрученную внутрь. Чёрную, плотную, будто воронка.

Раньше я рисовала цветы. Теперь — это.

Голова раскалывается.

Я прижимаю пальцы к вискам и медленно вдыхаю. Воздух в аудитории тяжёлый, спертый, почти влажный. На улице уже давно не жарко, но здесь — настоящие тропики. Профессор Харрис до ужаса боится заболеть, поэтому окна закрыты наглухо, двери тоже, а несколько групп сидят в одной аудитории, как заключённые в плохо проветриваемой камере.

Чем дольше я здесь нахожусь, тем сильнее стены подступают ближе.

Я сглатываю и заставляю себя посмотреть на экран.

Не помогает.

За эти несколько дней я пропустила слишком много. Лекции, семинары, задания, тесты. Хорошо ещё, что я помню порядок тем и успеваю хоть что-то читать дома. Если это вообще можно назвать учёбой и домом.

Там всегда есть Нейтан. Куда бы я ни пошла, везде присутствует его запах, его голос, его прикосновения. Между его приставаниями и моими попытками придумать план побега на занятия остаётся ничтожно мало времени.

Нейтан.

Имя вспыхивает в голове, и я сжимаю ручку так сильно, что пластик тихо трещит.

Я до сих пор в шоке. Или в полном ужасе. А может, и то и другое одновременно. Мы не так много говорим. По-настоящему — почти никогда. Нейтан умеет уклоняться от ответов лучше, чем кто-либо. Он бросает мне обрывки правды, как кости голодной собаке, и ждёт, что я сама соберу из них смысл.

И всё же из того, что я уже знаю, мне хочется верить, что он делает всё это не просто так. А может, я просто спятила и пытаюсь оправдать его.

Но важно ли это?

Если монстр спасает тебя от другого монстра, перестаёт ли он быть монстром?

Я провожу ладонью по лицу. Кожа липкая. Под глазами — тени, которые не скрывает даже тональный крем. Я не сплю нормально уже несколько дней. Три? Четыре? Время теряет форму. Оно становится вязким, тягучим, липнет к мыслям и не даёт выбраться.

Зачем я ему?

Вопрос всплывает снова и снова. Не дает слушать, читать, дышать ровно. Он застрял у меня перед глазами с того самого момента, как я узнала, кто именно ходит за мной по пятам.

Профессор Харрис продолжает монотонно бубнить у доски. Маркер скрипит по белой поверхности, оставляя неровные линии и подписи к схеме мозга. Я смотрю в окно, цепляясь взглядом за серый свет снаружи.

Солнце уже не такое яркое, как неделю назад. Чем ближе зима, тем короче день, а свет становится разбавленным, бледным, словно в него плеснули слишком много молока. Деревья почти облетели. Голые черные ветви царапают небо, и от этого картинка за стеклом кажется мертвой.

Я моргаю и заставляю себя вернуться обратно.

— Таким образом, — его голос тянется сухо и ровно, — нейропластичность позволяет мозгу адаптироваться даже после серьезных травм.

Я опускаю взгляд на экран ноутбука.

Адаптироваться.

Да, конечно.

Мой мозг отлично адаптировался. Научился отключаться в нужный момент, как после лишнего стакана алкоголя. Научился дышать, когда кажется, что воздуха больше нет. Научился молчать, когда внутри все рвется на крик. Только в моем случае это больше похоже на смирение, чем на адаптацию.

Ради выживания можно привыкнуть почти ко всему.

Почти.

Я сжимаю пальцы на краю стола, пока ногти не впиваются в ладонь.

Но я больше не хочу адаптироваться. Не хочу подстраиваться под страх, под чужие шаги за спиной, под звонки с неизвестных номеров, под тени в окнах. Я хочу жить. Нормально. Без постоянного ожидания, что однажды за мной придут.

Если Абрам знает, что я здесь, это лишь вопрос времени, когда его люди меня найдут.

А они найдут.

Такие, как он, не отступают от намеченной цели. Тем более от цели, которая может разрушить все его планы.

И тогда даже Нейтан не сможет помочь.

Нейтан.

Имя ударяет под ребра, и я резко выпрямляюсь, будто профессор только что назвал мое имя. Девушка впереди оборачивается на секунду, но тут же возвращается к своим конспектам.

Я трясу головой, пытаясь вытолкнуть его из мыслей, но все тщетно.

Он сидит внутри, как заноза под кожей. Чем сильнее пытаюсь вытащить, тем глубже уходит. Его глаза — темные, почти черные, с опасным блеском, от которого у меня холодеют пальцы. Его голос — низкий, тяжелый, обволакивающий. Его руки…

Я задерживаю дыхание и резко закрываю ноутбук.

Нет.

Хватит.

Я могу просто встать и уйти. Прямо сейчас. Выйти из аудитории, спуститься по лестнице, поймать такси до аэропорта. Купить первый билет и улететь куда угодно. В Европу. В Азию. В любой город, где меня никто не знает, где у Абрама нет людей, где Нейтан не сможет мной помыкать.

А лучше — домой.

Горло сжимается так резко, что я невольно сглатываю. Боже, как давно я там не была. Больше десяти лет.

И все равно каждый раз, когда закрываю глаза, возвращаюсь именно туда.

Но если я сбегу сейчас, у меня больше не останется ни одного шанса помочь тем, кто всё ещё заперт в лаборатории.

Смешно.

Как будто у меня вообще есть хоть один шанс.

Я даже половины не знаю по именам, но до сих пор помню их лица. Бледные, измученные, с тёмными кругами под глазами и взглядом, в котором слишком рано умерло всё живое. Помню девочку, которая плакала по ночам так тихо, что её почти не было слышно. Она зажимала рот ладонью, чтобы не привлекать лишнего внимания, но её плечи всё равно дрожали под тонким одеялом.

Я до сих пор слышу этот звук.

Надеюсь, они хотя бы живы.

Хотя…

Когда я была там, когда каждый день превращался в пытку, а ночь не приносила спасения, я тоже думала о смерти. Серьёзно думала. Иногда она казалась не концом, а милостью.

Я смотрю на свои руки.

Мелкая, противная дрожь проходит по пальцам, и я не могу её остановить.

Лекция подходит к концу. Профессор Харрис говорит что-то о домашнем задании, но слова проходят мимо. Я смотрю на часы.

Пять минут.

Четыре.

Три.

Каждая секунда царапает нервы.

И наконец, спасительный звонок. Студенты вокруг тут же оживают: хлопают крышки ноутбуков, шуршат рюкзаки, кто-то смеётся, кто-то обсуждает планы на вечер. Обычная жизнь, которой у меня никогда не было.

Я медленно закрываю ноутбук и убираю его в сумку.

Аэропорт или обратно в квартиру Нейтана?

Пальцы замирают на ремешке сумки.

Паспорт со мной. Я проверяла его уже раз десять за сегодня, но всё равно снова расстёгиваю внутренний карман. Он лежит рядом с кошельком. Я достаю его, раскрываю и смотрю на фотографию.

Девушка на снимке выглядит моложе. У неё нет этих теней под глазами. Она ещё не знает, что с ней случится. Не знает, как быстро можно перестать быть человеком и превратиться в объект, в номер, в тело, которое выдержит или не выдержит очередной эксперимент.

Лея, ну ты и дура. То, что парень, который преследовал тебя, однажды спас и позволил остаться у себя, ещё ничего не значит. Это не делает его хорошим. Не стирает того, что он брал тебя без согласия. Не отменяет того, что по ночам он убивает людей и возвращается так спокойно, будто просто задержался на работе.

Нью-Йорк больше не безопасен. Абрам всё равно найдёт меня. Это лишь вопрос времени.

А Нейтан…

Я закрываю паспорт и сжимаю его так сильно, что края впиваются в пальцы.

Я не знаю, чего от него ждать. Не знаю, где заканчивается его защита и начинается клетка. Вдруг рядом с ним мне придётся пережить что-то хуже того, что было в лаборатории?

Замираю.

Нет.

Хуже быть просто не может.

Я засовываю паспорт обратно в сумку и застёгиваю молнию.

Решено.

Я еду в аэропорт.

Поднимаюсь с места, перекидываю сумку через плечо и иду к выходу, лавируя между студентами. Иду прямо, не сворачивая и не обращая внимания на тех, кто едва не сбивает меня с ног. Если сейчас отвлекусь, могу передумать.

Выхожу из кампуса, и холодный октябрьский ветер сразу бьёт в лицо. Воздух пахнет сыростью, мокрым асфальтом и дождём, который вот-вот сорвётся с низкого серого неба.

Город выглядит мрачным, словно заранее знает, что я собираюсь покинуть его.

Я спускаюсь на первую ступеньку, когда кто-то с разбега налетает на меня. Пальцы вцепляются в мои плечи, толчок бросает назад, и я едва успеваю ухватиться за перила.

— Никогда, слышишь? — голос Николь срывается почти на крик. — Никогда так больше не делай!

Она трясёт меня так, будто пытается вытряхнуть из меня душу. В голове что-то тяжёлое перекатывается из стороны в сторону.

— Да что происходит? — Я цепляюсь за перила крепче. Голос дрожит вместе со всем телом. — Николь, отпусти. Меня сейчас стошнит.

— Что происходит? — Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в которых уже блестят слёзы. — Ты пропала после вечеринки. Сутки не отвечала на телефон. Потом позвонила, сказала пару слов — и снова исчезла. Ещё на двое суток, Лея!

Её голос ломается на моём имени.

Я хватаю Николь за запястья и осторожно, но твёрдо отстраняю от себя. Ладони у неё горячие и влажные. Я делаю глубокий вдох, пытаясь удержать желудок на месте.

— Николь. — Я смотрю ей в глаза и чуть сжимаю её руки. — Прости. Слышишь? Прости. Только не тряси меня больше.

Она резко втягивает воздух носом, но не отводит взгляда.

Я пытаюсь улыбнуться, хотя губы почти не слушаются.

— Я сегодня почти ничего не ела. Но мне очень не хочется снова увидеть утренний сэндвич.

Николь моргает. На её ресницах дрожат слёзы. Одна скатывается по щеке и падает на воротник пальто, оставляя тёмное пятнышко.

— Я же беспокоюсь за тебя, дура.

Эти слова бьют сильнее, чем её пальцы на моих плечах. Так непривычно, что кто-то может беспокоиться обо мне настолько. Не из выгоды. Не из страха. Не потому, что я нужна кому-то как вещь или игрушка.

Просто потому что я — это я.

Горло сжимается.

— Я знаю. — Я отпускаю её запястья и неловко поправляю рукав пальто. — Прости меня.

Николь утирает щёку тыльной стороной ладони.

— Ты выглядишь ужасно.

— Спасибо. Именно это я и мечтала услышать от лучшей подруги.

Она фыркает сквозь слёзы.

— Пойдём, выпьем кофе, и я всё тебе расскажу, — киваю я в сторону маленькой кофейни.

— Ты же не любишь кофе, — Николь прищуривается.

— Если это поможет тебе успокоиться, я полюблю что угодно.

Она всё-таки смеётся. Тихо, хрипло и всё ещё с мокрыми глазами. Потом хватает меня под руку так крепко, будто боится, что я снова растворюсь в воздухе, и тащит обратно в здание.