Дом моей мечты, или Ничего не теряется

За первый час я узнала всё про её работу («кафе как кафе, чаевые как чаевые, зато по средам пирог бесплатно»), про родителей («папа купил удочки и теперь у нас в гараже филиал рыболовного магазина»), про соседей («одни пенсионеры, Эм, я там самая молодая, меня скоро начнут водить за ручку через дорогу, как достопримечательность») и про какого-то соседа-красавчика, который «не в моём вкусе, но твой типаж, я тебя с ним познакомлю, и не спорь».

На втором часу случились две странности. Первая: на заправке Сью купила сигареты и закурила — буднично, как человек с большим стажем.

— Ты же не куришь, — сказала я.

— Не курила, — поправила она и выпустила дым в окно. — У каждой женщины должны быть маленькие слабости.

— У тебя уже есть маленькая слабость. Пироги.

— Значит, теперь у меня их две, — отрезала подруга, и я отступила. Четырнадцать лет дружбы учат главному: если Сью что-то грызёт, она расскажет сама. Правда, обычно ей хватало нескольких минут, а не недель, — и вот это мне уже не нравилось.

Вторая странность ждала в конце пути. Место, где родители Сью купили дом — Лейксайд, на берегу Докторс-Лейк — выглядело так, словно его нарисовали для рекламы пенсионных накоплений. Вдоль улиц стояли дубы — не деревья, а сооружения: стволы толщиной в несколько человеческих обхватов, кроны размером с мой бывший двор, и с каждой ветки свисали серые бороды мха, как будто деревья отрастили их за сто лет мудрой жизни. Под дубами — газоны, подстриженные до состояния бильярдного сукна. На газонах — клумбы. Возле клумб — пенсионеры с лейками, и каждый второй помахал нашей машине рукой.

— Тут всегда так? — спросила я.

— Так — это как?

— Как в раю, только со страховкой.

Сью хихикнула и свернула на свою улицу.

И вот тут я его увидела. Зажатый между двумя идеальными домами, он выглядел так, будто попал на эту улицу по ошибке. Забор повело, как от зубной боли. Газон умер давно и без мучений, его место заняла трава по колено. Окна были тёмные — не «хозяева уехали», а по-настоящему тёмные, как бывает только у домов, где очень давно никто не включал свет. На фоне открыточной улицы он был как гнилой зуб в голливудской улыбке.

Я вывернула шею, провожая его взглядом.

— Не пялься так, голова отвалится, — сказала Сью, не поворачиваясь.

— Почему?

— Потому что все новенькие на него пялятся. Потом им рассказывают историю, и они начинают переходить на другую сторону улицы.

— Какую историю?

— Дома узнаешь. За обедом и при маме — она вкуснее рассказывает.

Родители Сью оказались ровно такими, какими я их себе представляла по четырнадцати годам рассказов: миссис Барклай обняла меня так, будто я вторая дочь, вернувшаяся с войны, мистер Барклай молча пожал руку и тут же предложил посмотреть удочки. Дом у них был светлый, кукольный — в буквальном смысле: мама Сью реставрирует старинных кукол, и из шкафа в гостиной на меня смотрели несколько десятков фарфоровых девочек с глазами людей, которые всё видели.

— Они милые, — неуверенно сказала я.

— Они жуткие, — поправила Сью. — Ночью не ходи мимо гостиной. Не потому что что-то случится, просто не ходи, психика целее будет.

Мастерскую мне тоже показали — мама Сью сияла, как девочка, заполучившая наконец благодарного зрителя. Вдоль стены — огромный стеклянный шкаф, в нём два десятка фарфоровых дам: викторианские, довоенные, одна, по словам хозяйки, «приехала из Германии в чемодане с двойным дном — не спрашивай». Миссис Барклай брала их в руки, как новорождённых, подкрашивала им губы беличьей кистью, перешивала крошечные платья на машинке размером с тостер — и продавала потом коллекционерам за деньги, на которые можно слетать в Европу. Меня это жуть как впечатлило, если честно.

— А вот эту я не продам никогда.

Она показала мне куклу с отбитой щекой, заклеенной так искусно, что шов был виден только на просвет.

— Почти как новая, — восхитилась я.

— Её выбросили, представляешь? Нашла на гаражной распродаже, в коробке «всё за доллар». Такую работу — в коробку за доллар.

Она поставила куклу в центр шкафа, на лучшее место, и я подумала, что понимаю, в кого Сью выросла человеком, который подбирает брошенное. Они всей семьёй такие. Меня, между прочим, тоже подобрали.

— Знаешь, в чём секрет, деточка? — Она повернула куклу к свету, и шов исчез совсем. — Люди думают, реставрация — это сделать как было. А «как было» уже никому не сделать. Реставрация — это сделать так, чтобы поломка стала частью биографии. Видишь щёку? Она не скрывает, что была разбита. Она просто живёт дальше. — Миссис Барклай поставила куклу на полку, к остальным, и добавила без всякого перехода: — С домами так же. И с людьми.

Я кивнула из вежливости. Понадобилось много времени, чтобы понять: в тот день мне выдали инструкцию ко всей моей будущей жизни. Просто я ещё не умела читать по-кукольному.

Гостевая комната оказалась продолжением кукольной темы: обои в мелкий цветочек, белая мебель, бежевое покрывало. Я почувствовала себя куклой, которую наконец купили и привезли домой. Это было неожиданно приятно.

Историю мне рассказали за обедом, на веранде, под лимонад и куриный пирог. Рассказывали хором: миссис Барклай вела сюжет, Сью отвечала за спецэффекты.

— Почти одиннадцать лет назад в том доме жила семья. Миллеры: отец, мать, девочка одиннадцати лет и мальчик девяти. Однажды осенью они собрались в круиз — и не уплыли. На корабль не сели, из дома не выехали, обе машины остались в гараже. Просто исчезли — все четверо, разом, как будто дом их… — тут миссис Барклай понизила голос, — …проглотил.

— Мам, — сказала Сью с удовольствием, — расскажи про собак.

— Ох, собаки. — Миссис Барклай прижала ладонь к груди. — У них были две собаки. Они выли. Несколько дней, представляешь? Соседи сначала думали — хозяева вот-вот вернутся. А потом приехала служба, вскрыли дом… собаки там, всё цело, посуда вымыта, постели заправлены. А людей нет. И с тех пор — одиннадцать лет — туда никто не входит. Говорят… — голос упал до шёпота, — говорят, в доме есть чёрная дыра. Шагнёшь не туда — и всё.

— Ещё говорят, что по ночам в доме кто-то бродит, — вставила Сью замогильным тоном. — И что собаки выли, потому что видели то, чего людям видеть нельзя.

Я слушала и честно ждала, когда станет страшно. Не становилось. Вместо страха в груди разгоралось что-то другое, неприличное в данных обстоятельствах: интерес. Даже хуже — притяжение.

— А почему его не продали? — спросила я. — Одиннадцать лет пустой дом, это же ипотека, страховка, налоги…

— А вот это самое интересное, — оживилась миссис Барклай. — Ипотеки не было, дом покупали за наличные. Про страховку не знаю… А налоги кто-то платил! Родственник какой-то. Здесь говорят — верил, что они вернутся.

Что-то щёлкнуло у меня внутри — там, где живёт мой план Б. Я аудитор, меня сложно напугать призраками, но цифры — другое дело. Человек, который год за годом, платит налоги за пустой дом — это не сюжет для страшилки. Это сюжет для аудита.

И ещё одна мелочь царапнула — я отметила её краем сознания и забыла на время, о чём потом жалела. Все местные страшилки были подозрительно складными. Чёрная дыра, хождение по ночам, собаки, видевшие лишнее, — у городских легенд обычно сто версий, а тут все рассказывали одно и то же, почти слово в слово. Как будто у местного фольклора был один автор и очень старательный редактор.

После обеда я вышла на улицу — «прогуляться», сказала я, и это даже не было враньём. Ноги сами понесли меня по идеальному тротуару, мимо дубов с бородами, и остановились напротив гнилого зуба.

Вблизи он был ещё хуже и ещё лучше одновременно. Хуже — потому что запустение вблизи всегда печальнее. Лучше — потому что под травой и облезшей краской проступал хороший, честный дом: крепкая крыша, окна, которые когда-то кто-то мыл по субботам. Дом не выглядел зловещим. Он выглядел брошенным. Это разные вещи, уж я-то знаю.

Тут надо признаться в одной вещи, о которой не знает даже Сью — точнее, знает, но считает шуткой. Я скряга. Четырнадцать лет я откладывала каждый доллар, который не был нужен для выживания: гонорары за эпизоды, премии за отчёты. У меня на счету лежит сумма, от которой мой банковский менеджер делает стойку, как кот на щелчок открывающейся консервной банки — но я так и не купила жильё, потому что копила не на квартиру, а на дом. Свой дом — это была моя вторая мечта, тихая, на которую, в отличие от первой, никто не смел сказать «нам нужен другой типаж».

Я стояла напротив чужого осиротевшего дома, и вторая мечта внутри меня вдруг подняла голову и принюхалась. Справедливости ради, принюхивалась она не впервые. За последние года три я объездила, наверное, дюжину опен-хаусов по всему Лос-Анджелесу: приходила, бродила по чужим гостиным с бесплатным печеньем, слушала риелторские песни о «потенциале» и «характере». И каждый раз что-то удерживало: то цена кусалась, то район не тот, то просто не ёкало. Я ждала дом, в который влюблюсь. Звучит как из дамского романа, знаю. Но скряги сентиментальны в одном-единственном пункте — в том, на который копят.

— Эй! — Сью догнала меня, дожёвывая пирог. — Ты чего сбежала? Мама уже достала альбом с куклами, ты многое теряешь.

— Сью. А он продаётся?

Подруга проследила мой взгляд, и глаза у неё стали размером с блюдца.

— Ты сбрендила? Это же дом с привидениями. Я тебе только что целый обед рассказывала!

— Ты рассказывала. Я слушала. Он продаётся?

— Нет! Не знаю. Много лет не продавался. — Она посмотрела на меня внимательнее, и в её глазах за страхом проступило кое-что родное: любопытство. У Сью оно всегда побеждало, надо было только подождать. — Слушай… а хочешь, вечером залезем? Просто посмотреть. Я сто лет хочу туда заглянуть, одной страшно, а с тобой нет.

— Да, — сказала я раньше, чем успела подумать.

Если бы я умела думать быстрее, чем соглашаться, вся эта история была бы намного короче.

ГЛАВА 4

ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ

К вечеру боевой дух Сью испарился примерно наполовину, и эту половину она компенсировала экипировкой. На дело подруга собралась так, словно мы шли не в соседний двор, а на штурм бункера: два фонарика, перцовый баллончик, свисток («кричать я от страха не смогу, а дунуть — дуну») и пачка печенья — «на случай, если придётся пересидеть». Кого пересидеть и почему с печеньем, я уточнять не стала.

— Запоминай легенду, — шептала она, пока мы шли по идеально освещённой, абсолютно пустой улице походкой двух очень подозрительных людей. — Если что, ты присматриваешь этот дом для покупки. А я… я твой риелтор.

— Риелторы показывают дома в десять вечера через дырку в заборе?

— Лучшие — да. У лучших всё расписано.

Калитка держалась на одной петле и приоткрывалась ровно настолько, чтобы пропустить взрослую женщину со средней самооценкой и пачкой печенья. Во дворе нога по щиколотку проваливалась в листву — много лет, которую никто не убирал. У стены дома штабелем стояли зеркальные полотна, и в них отражалась луна — по одной на каждое, целый склад лун. Сью увидела это и молча взяла меня за рукав.

— Это зеркала, — сказала я.

— Я знаю, что это зеркала. Просто держусь за тебя, чтобы ты не споткнулась.

— Конечно.

— Не зазнавайся.

Дверь на заднюю веранду поддалась со скрипом, от которого где-то в соседнем квартале наверняка проснулся кардиолог.

Внутри нас встретила плетёная мебель под таким слоем пыли, что определить её цвет смог бы только археолог, армия мёртвых растений в горшках и популяция розовых фламинго — пластиковых, выцветших, расставленных повсюду. Когда-то они, видимо, изображали тропики. Теперь они изображали мусор, который не донесли до помойки.

В дальнем углу стояло джакузи, потрескавшееся, как пересохшее озеро. Сью посветила на него фонариком и хмыкнула:

— Роскошно жили люди.

А я стояла посреди этого пыльного кладбища фламинго — и у меня внутри происходило что-то неприличное. Я видела не разруху, а как это будет. Я моргнула — видение не исчезло. Оно стояло и ждало, когда приступлю.

Видение было подробным до неприличия. Потолок — тёплого светлого цвета. Старые вентиляторы долой, по периметру — гирлянда маленьких лампочек, жёлтых, ламповых. Вместо покойного джакузи — гамак. Напротив — большие качели, чтобы скрипели правильно, по-вечернему. Плетёная мебель остаётся на своих местах, только новая. У входа — стол на шесть персон, потому что за столом на шесть персон жизнь налаживается сама собой. И зелень: папоротники, мини-пальмы, фикусы и всякое вьющееся-плетущееся — чтобы стояло и висело везде, где есть куда поставить и повесить. Веранда-остров. Я закрыла глаза, увидела это готовым — и у меня на все сто захватило дух.

Кажется, в тот момент всё и решилось. Все важные решения моей жизни выглядят одинаково: сначала я их принимаю, потом узнаю об этом.

— Эм. — Голос Сью звучал странно. — Эм!

— Что?

— Там… — Она светила фонариком в окно дома, и луч ходил ходуном. — Там кто-то стоит.

Я посмотрела. За мутным стеклом, в глубине тёмной комнаты, действительно стоял человек — неподвижный, прямой, с неестественно ровными плечами.

— Сью.

— А?

— Это манекен.

Пауза. Луч фонарика перестал дрожать, упёрся в фигуру, обшарил её с ног до головы — портновский манекен, рядом швейная машинка, полки с тканями.

— Я знала, — сказала Сью с достоинством. И икнула.

Пока подруга восстанавливала дыхание и репутацию, я добрела до сарая в глубине участка. Зелёный, покосившийся, он выглядел старше самого дома. Дверь была приоткрыта — приглашение, от которого я не смогла отказаться.

Внутри пахло химией и временем. Луч фонарика выхватил полки с инструментами, картонные коробки, из одной торчали аудиокассеты и компьютерные дискеты — привет из эпохи, когда интернет пищал, подключаясь. У стены стояли лыжи. Четыре пары. Две — детские.

Лыжи во Флориде — это само по себе сюжет. Но царапнуло меня другое: на полу, по всему сараю, расплылись и засохли разноцветные кляксы — краска, растворитель, ещё какая-то вонючая дрянь из перевёрнутых банок. Беспорядок как беспорядок, если бы не одна мелочь: полка, с которой всё это якобы упало, висела на стене ровно, как по уровню. Я посмотрела на ровную полку, на художественный разгром под ней, пожала плечами — мало ли, кто и что тут ронял много лет назад, — и вышла.

И уже в темноте двора меня царапнуло ещё раз — не глазами, затылком. На секунду показалось, что из черноты за сараем, из того угла, куда не доставал ни один фонарь, на меня смотрят. Не следят даже — рассматривают, спокойно и по-хозяйски, как рассматривают чужого, забредшего в твой двор. Я обернулась: куст, покосившийся забор, темнота на одиннадцать лет вглубь. Никого. Я списала это на воображение, которое в чужом дворе всегда работает сверхурочно, и пошла к Сью.

Она меня ждала снаружи — икающая и уже почти гордая собой. А ещё нас обеих ждал звук, от которого её икота прошла мгновенно и навсегда: по улице, мягко шурша шинами, к дому подкатила патрульная машина.

— Полиция! — ахнула подруга. — Соседи сдали! Тут рай не только со страховкой, но и с системой доносов!

— Легенда, — напомнила я. — Я покупательница, ты риелтор.

— К чёрту легенду, я тебя не знаю! — И эта женщина, четырнадцать лет называвшая себя моим лучшим другом, юркнула в калитку с такой скоростью, будто всю жизнь только и ждала возможности официально от меня отречься.

Я осталась. Прятаться было глупо, бежать — поздно, поэтому выбрала третий вариант, любимый: вжалась в стену дома за разросшимся кустом и стала надеяться на чудо.

Хлопнула дверца. По двору пошли шаги — неторопливые, хозяйские. Потом замерли. Потом — я не поверила своим ушам — человек втянул носом воздух. Раз, другой. Как собака, берущая след.

«Если в полнолуние он превращается в волка, — подумала я, — то сегодня, судя по луне над зеркалами, у меня большие проблемы».

Куст передо мной раздвинулся. На меня, подсвеченный луной, смотрел мой попутчик из самолёта. Те же глаза цвета виски, та же челюсть из рекламы — только теперь всё это было упаковано в полицейскую форму, и, надо отдать должное моей интуиции, форма сидела на нём ровно так, как я и предполагала. Несколько секунд он молчал — узнавал. Потом упёрся ладонями в стену по обе стороны от меня, отрезая пути к отступлению, и сказал:

— Привет, озабоченная.

— Это была не я, — ответила я с достоинством человека, прижатого к стене чужого дома в десять вечера.

— В самолёте тоже была не ты?

— В самолёте была я. Но это не то, что ты… — Я услышала себя со стороны и сдалась. — Знаешь что? Каждый раз, когда я начинаю тебе что-то объяснять, становится только хуже. Поэтому больше объяснять не буду.

— Жаль. Это были лучшие объяснения в моей жизни. — Он наклонился ближе. От него пахло мятой и почему-то домом. — Что ты делаешь на чужом участке?

И тут я сделала то, чего от себя не ожидала — сказала правду:

— Я хочу купить этот дом.

Брови у него медленно поползли вверх, словно кто-то поднимал жалюзи.

— Этот?

— Этот.

— Дом, из-за которого половина округи ходит другой стороной улицы?

— У меня иммунитет. Я четырнадцать лет в Голливуде, меня не пугает ничто, у чего нет кастинг-листа.

Он засмеялся — неожиданно легко для человека при исполнении. И это оказалось последней каплей. Луна была слишком большой. Стена — слишком тёплой. А здравый смысл, видимо, решил взять выходной. Я ухватила его за ворот форменной рубашки, притянула к себе и поцеловала.

— Энджел, у тебя там всё в порядке? — донеслось от калитки.

Мы отлепились друг от друга со скоростью подростков, услышавших родительские шаги.

— Всё в норме, Роб! — крикнул он, не отводя от меня глаз. Дыхание у него, отметила я с мстительным удовольствием, было совсем не в норме.

— Энджел? — переспросила я шёпотом. — Серьёзно? Ангел?

— У мамы свои представления о прекрасном. — Он отступил на шаг и вдруг стал почти серьёзным. — Кстати, о маме. Ты правда хочешь купить эту развалину?

— Правда.

Он достал телефон, набрал номер и, глядя на меня, сказал в трубку:

— Мам, привет. Не спишь? Тут девушка интересуется домом потеряшек… Да. Да, нашлась наконец. Нет, не сумасшедшая. — Пауза. Он окинул меня взглядом. — Почти. В понедельник он выходит на маркет? Понял. Передам.

Он убрал телефон и улыбнулся так, что стало ясно: эта семья умеет продавать.

— Моя мать — риелтор. У этого дома слишком тяжёлая история, поэтому два года она пыталась продать его без широкой рекламы — через своих клиентов. Не вышло. Послезавтра дом официально выходит на рынок и ты посмотришь его первой.

— Спасибо.

— Пожалуйста, а теперь топай домой, пока Роб тебя за проникновение не оформил. Твоя подруга, кстати, слиняла недалеко — вон она, за почтовым ящиком трётся. Думает, что её не видно.

Я уже выходила в калитку, когда он окликнул:

— Эй, покупательница. Один вопрос: сколько ты готова заплатить за дом, которого все боятся?

Я обернулась. Луна висела над зеркалами, дом стоял за его спиной — тёмный, терпеливый, мой.

— Надо подумать.

Домой мы шли вдвоём, и Сью проводила допрос с пристрастием, по сравнению с которым любой полицейский допрос — светская беседа.

Вёлся он по всем правилам: хронология («с какой секунды ты поняла?»), следственный эксперимент («покажи, как он стоял!») и очная ставка с моей совестью («а кто мне рассказывал про иммунитет?!»). На середине эксперимента, изображая «как он наклонился», Сью врезалась в почтовый ящик, и на шум вышла доносить чья-то такса. Приговор огласили у самой двери: виновна; мера пресечения — рассказывать ей всё первой, пожизненно. Я подписалась не глядя. С этим следствием лучше сотрудничать.

ГЛАВА 5

БЕСЕДКА

Смс пришла на телефон Сью, потому что моего номера у него не было.

«Передай покупательнице: ужин в семь, форма одежды свободная, вход через задний двор. Если она полезет через забор, я пойму, но у меня есть калитка».

— От кого это? — спросила я, хотя экран был у меня перед глазами и контакт назывался «Сладенький сосед».

— От сладенького соседа, — невозмутимо ответила Сью. — Что? Это объективная оценка. Я дала её до того, как ты на него запала, так что без претензий.

— Я не запала.

— Конечно. Ты просто целуешься со всеми полицейскими, которые находят тебя в кустах. Это вежливость такая.

Она отобрала у меня телефон и напечатала ответ: «Будет в семь. Накорми её нормально, она не ест, когда нервничает».

— Так, теперь главное. Что наденешь?

Следующие два часа моей жизни я предпочту опустить.

В семь вечера я стояла у соседской калитки в сарафане, который Сью назвала «случайным», хотя случайного в нём было не больше, чем в свадебном платье.

Задний двор Энджела упирался в воду. У самого причала стояла деревянная беседка, увитая диким виноградом. Когда я подошла, он что-то щёлкнул — и всё сооружение вспыхнуло сотней маленьких лампочек.

— Та-дам, — сказал Энджел и раскинул руки, как фокусник.

— Ты романтик, — констатировала я.

— Я практик. — Но уши у него порозовели, и я сделала вид, что не заметила, а он сделал вид, что не заметил, что я заметила. На этом фундаменте взаимного притворства, как известно, держатся лучшие отношения.

На столе обнаружились вино, сыр, виноград, орешки, оливки, багет и салями. Судя по толщине ломтей, ножом Энджел пользовался примерно так же часто, как вазой для цветов.

— Красное или белое? — спросил Энджел, поднимая бутылку.

— Красное сухое, — ответила я не задумываясь.

Он кивнул с удовлетворением человека, поставившего на правильную лошадь. Подозреваю, белое тоже стояло наготове где-то под столом: полицейские готовятся к допросу по всем веткам сценария.

Из тени вышла немецкая овчарка — большая, тёмная, с сединой на морде и взглядом ветерана, который всё видел и ничему не удивляется. Пёс обошёл меня по кругу, обнюхал подол сарафана, сел напротив и уставился — не на меня. На тарелку с сыром.

— Это Флинт, — представил Энджел. — Флинт, это Эмма. Она думает, что я стриптизёр.

— Кто тебе сказал? — удивилась я.

— Подружка твоя, — он усмехнулся.

Было видно, что Сью выболтала ему не только это.

— Я уже так не думаю!

— Ага, я понял, мой бейдж и полицейская машина убедили тебя, что форму я одеваю не для сцены.

— Псу я по-моему не нравлюсь, — решила я перевести тему.

— Наоборот. Просто зови его справа: левым ухом он не слышит совсем, а правым — только то, что считает нужным. Контузия.

— Контузия?

Я посмотрела на пса внимательнее. Шрам на боку, седина, спокойствие, которое бывает только у тех, кому уже нечего доказывать.

— Флинт — военный пёс. В отставке. — Энджел разлил вино и сел напротив, и голос у него стал на тон ниже. — Искал взрывчатку. Его проводник был моим другом. Друга не стало, Флинта зацепило, врачи говорили — не выкарабкается. Выкарабкался. Военных собак просто так не отдают. Пришлось повоевать с бумагами. Но я упрямый. А он — всё, что осталось от Ларри.

— Значит, теперь он твой, — сказала я, глядя, как пёс укладывает голову ему на колено. Энджел покачал головой.

— У военных псов не бывает хозяев. У них есть боевой товарищ. Должность освободилась — я заступил.

Он продолжал гладить собаку, будто сказал что-то совершенно обычное.

Гирлянды тянулись не только по беседке — по перилам всего причала, до самой воды, и в чёрной воде озера горел их двойник, перевёрнутый и дрожащий. Я спросила, давно ли он всё это развесил.

— В прошлом году.

— Для кого?

— Ни для кого. Просто темно же.

— А почему Флинт гипнотизирует сыр?

— Помнишь мультик «Чип и Дейл»? Там был Рокки, у которого от сыра душа покидала тело. Флинт такой же. За кусок пармезана он продаст меня, тебя и военную тайну.

Я отломила сыра и протянула псу. Флинт принял подношение деликатно, одними губами, проглотил не жуя и посмотрел на меня с новым выражением. Теперь я была не гостья. Теперь я была поставщик.

— Поздравляю, — сказал Энджел. — Ты подкупила должностное лицо.

— Он в отставке. Это просто лоббизм.

Мы засмеялись одновременно, и как-то само собой оказалось, что сидим мы уже не напротив, а рядом, и его рука лежит на спинке качелей за моей спиной — не обнимая, но обозначая намерение. Качели поскрипывали. Лампочки отражались в воде. Где-то вдалеке урчал чей-то катер.

Я спросила, чем вообще занят полицейский в округе, где самое опасное — стремянка.

— Ищу кота, — сказал Энджел без тени иронии. — Рыжий. Зовут Мандарин. Убегает раз в два дня четвёртый год подряд. Хозяйке восемьдесят один, и она считает, что запирать кота — это против Конституции: страна свободная, свобода положена всем, у кого есть ноги. Мы его ищем.

— Находите?

— Иногда. Чаще возвращается сам, к ужину. Но искать надо, иначе она обидится. — Он отпил вина. — За кота платят кофе и пирогом. Пирог, между прочим, выдающийся. Ещё есть мистер Кобб: у него дети топчут газон. Звонит по вторникам. Я приезжаю, мы стоим и молча смотрим на газон. Он показывает следы. Я говорю: «Понял, мистер Кобб». Его хватает на неделю.