Дом моей мечты, или Ничего не теряется

— И это всё?

— Это всё. Девяносто девять процентов смертей в этом округе — от возраста и от лестниц. У нас тут скучно, покупательница. Я много лет учился делать скуку своей работой и, кажется, почти научился. Теперь о деле, покупательница. — Он отпил вина. — Ты ночь подумала. Не передумала?

— Нет.

— Задам вопрос, который задал бы любой нормальный риелтор и не задаст моя мама, потому что она хочет избавиться от этого дома сильнее, чем ты хочешь его получить. Ты видела его только снаружи. Почему он?

— А почему Флинт? — спросила я вместо ответа. — Могла быть собака помоложе, поздоровее, со слухом. А ты выбрал этого.

Энджел смотрел на меня долго и непривычно серьёзно.

— Я его не выбирал. Просто понял, что, кроме меня, его не возьмёт никто.

— Вот, — тихо сказала я. — Вот поэтому.

— Дом простоял пустым почти одиннадцать лет. Там внутри неизвестно что.

— Известно. Манекен. Твоя соседка Сью чуть не умерла от него смертью храбрых.

— Я серьёзно. — Он повернулся ко мне, и в глазах цвета виски было ровно пятьдесят на пятьдесят виски и беспокойства. — Зачем тебе именно этот дом? В округе продаются нормальные. Без легенд, без манекенов, с живыми газонами.

Я могла отшутиться. У меня было заготовлено штук пять вариантов, один другого круче. Вместо этого я рассказала ему то, чего не рассказывала никому, кроме Сью, — да и Сью не всё.

Про Сидней, штат Небраска, где ветер пах коровниками и скошенной травой, а за последним домом начинались поля, которым, казалось, не будет конца. Где на весь город один светофор, а главным событием года легко могло стать открытие новой заправки.

Про то, как мне было девять и отчим Джим — единственный человек, который любил меня без условий и расписания, — на неделю заперся в гараже, а на день рождения подарил мне кукольный домик. Трёхэтажный. С обоями в комнатах, с паркетом из палочек от мороженого, с занавесками, которые мама сшила из старой наволочки. Я была готова жить в нём сама, если бы влезла.

Про то, что раз в месяц он сажал меня в пикап и вёз в Денвер — сто восемьдесят миль в один конец, ради зоопарка, кино и стаканчика мороженого, — и обратно я всегда спала. Про то, что он читал мне на ночь и заплетал мне косы, чего мама не делала ни разу: у неё не выходило, а у Джима, человека с руками столяра, выходило туго и ровно.

Своих детей у него не было. Мне казалось, что это просто закон природы: есть Джим, и он тебя любит. Никто не предупредил, что законы бывают временные.

Джима не стало через четыре года, и оказалось, что дом, в котором мы жили, заложен. Банк забрал его вместе с гаражом, верстаком и запахом стружки. Домик остался со мной. Всё остальное — нет.

Про то, как мы переехали в съёмную квартиру на окраине, где стены были такими тонкими, что можно было жить чужими разговорами, а из крана текла ржавая вода. Кажется, именно тогда я впервые поняла, как ненавижу всё временное. Мама после смерти Джима так и не смогла оправиться, а я дала себе слово, что однажды у меня будет свой дом. Такой, который никто не сможет забрать.

Кукольный домик я отдала в школьный музей не потому, что выросла. Просто в съёмной жизни почему-то никогда не находится места для дома. Даже игрушечного.

Я его навестила. Один раз, много лет спустя: приехала в Сидней хоронить маму, отсидела всё положенное и вместо поминок пошла в школу. Уборщица впустила без вопросов — в Сиднее все всех знают, а женщину в чёрном не спрашивают, куда она идёт.

Домик стоял в стеклянном шкафу, между гербарием и кубком по бейсболу за девяносто девятый. Занавески из маминой наволочки выгорели до белого. Паркет из палочек от мороженого был на месте — весь, до последней.

Я простояла у витрины минут двадцать и, чтобы не зареветь, делала то, что умею. Считала. Комнат было девять. Всё, что осталось от моей семьи, помещалось в шкаф между гербарием и кубком — и было учтено.

— С тех пор я коплю, — закончила я. — Много лет. Все говорят: «Эмма, ты скряга», «Эмма, купи себе нормальные туфли». А я не скряга. Я просто знаю, что дом — это не недвижимость. Это доказательство, что ты жил правильно. И когда я вчера стояла на той веранде, среди облезших фламинго… он мне его напомнил. Кукольный. Только в этот раз я влезаю.

Стало тихо. Флинт положил голову мне на колено — то ли сочувствие, то ли стратегия по сыру, с ним не разберёшь. Энджел молчал и смотрел на воду, а я уже привычно приготовилась извиняться за то, что сказала больше, чем собиралась.

— Ладно, — произнёс он наконец и достал телефон. — Тогда сделаем всё правильно.

— Что ты…

— Тихо.

Он набрал номер и сделал мне страшные глаза.

— Мам, привет. По дому потеряшек. Завтра покажешь его изнутри? Покупательница настроена серьёзно… Да, та самая.

Он выслушал ответ.

— Нет, не передумала.

Он улыбнулся уголком рта.

— Слушай… если после осмотра она не сбежит, есть смысл сразу идти к нижней планке?

Он снова замолчал, слушая.

— Знаю, что его и так выставили заметно ниже рынка. Но ты же сама говорила: дом ещё потребует кучу денег. Не хочу, чтобы человек сначала вложил целое состояние в ремонт, а потом вспоминал тебя недобрым словом.

Ещё одна пауза.

— Нет, я не торгуюсь. Я просто хочу, чтобы всё было честно.

Он выслушал мать до конца и тихо рассмеялся.

— Хорошо. Значит, до этой суммы они ещё согласятся. Ниже уже никак? Понял. Тогда завтра поговорим на месте. Спасибо. Люблю тебя.

Он убрал телефон в карман.

— Домом владеет не мама, она его продаёт. И вот что забавно: округ забрал его не за налоги — налоги как раз платились, много лет, как часы. Забрал за траву. Много лет предписаний за нескошенный участок, штраф за штрафом, пеня на пеню — набежало на дом. Округ пошёл в суд, суд разрешил взыскание, дом ушёл с торгов, и взяла его фирма из Джексонвилла — из тех, что скупают такие лоты пачками. Мама только ведёт сделку.

Я вопросительно посмотрела на него.

— Такие дома стараются перепродать побыстрее. Они взяли его на торгах — вместе с двумя десятками других лотов, не глядя, — и застряли ровно на одном, который не хотят покупать. Два года: страховка, покос по предписанию — раз в сезон, когда округ пришлёт бумагу — жалобы соседей, и каждый месяц простоя ест их же прибыль. Теперь у них дом, за который они платят ровно за то, за что округ отобрал его у прошлого хозяина. Поэтому его и выставили намного дешевле рынка. А мама знает нижнюю планку, ниже которой они не пойдут. Если после осмотра ты не передумаешь, есть шанс купить его заметно ниже того, что он стоит. Мама назвала и цифры. Дома у самой воды, с причалами, уходят здесь от восьмисот пятидесяти до полутора миллионов. Этот стоит почти в начале улицы, без выхода к воде. В хорошем состоянии такой дом ушёл бы за пятьсот — пятьсот пятьдесят. Но он простоял пустым одиннадцать лет: ремонта тут на сотню, если не больше, плюс легенда в придачу. Нижняя планка, ниже которой фирма не пойдёт, — триста двадцать.

— Ты сейчас торговался против собственной матери?! — спросила я, а в уме уже подсчитывала собственные сбережения.

— Я торговался за справедливость. Мама уже давно мечтает, чтобы этот дом наконец перестал быть головной болью всего района. Ты хочешь его купить, я хочу… — он осёкся на полуслове, и уши у него снова покраснели. — …чтобы все были довольны. Всё?

— Все довольны, — сказала я. И, поскольку вечер уже один раз показал, что честность работает, добавила: — А что ты хотел сказать вместо «чтобы все были довольны»?

— Узнаешь позже. У нас, романтиков-практиков, всё по расписанию.

Он проводил меня до калитки Барклаев. Лампочки за нашими спинами гасли секциями — беседка, перила, причал, — пока не осталась одна луна. У калитки он наклонился и поцеловал меня — на этот раз первым, аккуратно сравняв счёт.

— Завтра в десять мама ждёт нас у дома, — сказал он. — Выспись. Осмотр этого дома — это испытание.

— Жду не дождусь. Хочу наконец увидеть, что там внутри, кроме манекена.

— Увидишь. — Он уже шагнул в темноту, но обернулся, и в лунном свете я не смогла прочитать его лицо. — Только сделай себе одолжение, покупательница. Не спрашивай завтра у мамы, почему его за два года никто не купил.

— Почему?

— Потому что она расскажет. А ты спросишь ещё. А потом ещё. — Он свистнул Флинта. — Ты из тех, кто спрашивает, пока не станет поздно. Я таких за милю чую.

ГЛАВА 6

ОСМОТР

Третье сентября. Лейксайд.

Сабрина Стоун, мать Энджела и, по его словам, риелтор, способный продать во Флориде даже болото, ждала нас у дома ровно в десять — высокая брюнетка с улыбкой с обложки и возрастом, который я не взялась бы определить под присягой. Ей могло быть сорок пять, что маловероятно при таком сыне, и могло быть шестьдесят, что оскорбительно для её шеи. В руках она держала папку и расстояние.

Расстояние было главным. Миссис Стоун стояла от собственного объекта продажи так, как стоят от клетки с тигром: вежливо, профессионально и вне прыжка.

— Эмма! Наслышана. — Рукопожатие у неё было крепкое, риелторское. — Договор и предложение на дом готовы. Вы пока осмотритесь, а я… подожду здесь. В тени. У меня кожа, солнце, вы понимаете.

Солнце в этот момент закрывала туча размером с Канзас.

— Мама не заходит внутрь, — вполголоса пояснил Энджел, отпирая дверь. — Никогда. Два года продаёт этот дом и ни разу не переступила порог. Просила меня локбокс повесить, чтобы даже ключи в руках не держать.

— Серьёзно? Твоя мама? Та самая женщина, которая родила и вырастила полицейского?

— Та самая женщина смотрит передачи про привидений и солит порог после плохих клиентов. Не задавай ей вопросов про дом, умоляю. У нас сделка на кону.

Дверь открылась без скрипа — вот что странно. Я ждала стона столетних петель, а дом впустил нас тихо, как будто прислушивался.

Внутри пахло пылью и старыми книгами — так пахнет в библиотеках и у бабушек. Я приготовилась к разрухе, а попала в стоп-кадр. У раковины на кухне стояла вымытая посуда — четыре тарелки, четыре чашки, аккуратной стопкой, как будто хозяйка домыла последнюю и вышла в соседнюю комнату. На диване лежал плед, смятый с одного угла. В шкафу за стеклом выстроились книги, и на корешках лежала пыль — единственное доказательство, что прошло одиннадцать лет, а не несколько минут.

— Они собирались в круиз, — тихо сказал Энджел за моей спиной. — Вещи собраны, дом прибран. Чемоданы, кстати, тоже нашли — стояли в прихожей. Полные.

— А машины в гараже. Я помню. Сью рассказывала. — Я провела пальцем по спинке стула и посмотрела на серую подушечку пыли. — Знаешь, что самое жуткое? Не беспорядок. Порядок. Дом, в котором всё на местах, кроме людей.

Мы пошли по комнатам. Гостиная с камином — хорошим, настоящим, под ним даже лежали дрова, ждали зимы, которая во Флориде так и не наступила.

Швейная мастерская, где манекен — мой старый знакомый — стоял у окна, и при дневном свете в нём не было ничего страшного. Почти.

— Привет, — сказала я ему. — Извини за Сью. Манекен не возражал. Сговорчивый сосед — уже плюс.

В мастерской на столике у швейной машинки лежала недошитая вещь — детский карнавальный плащ, синий, со звёздами, замерший под иглой на половине шва. Хэллоуин в тот год так и не наступил.

Столовая хранила стол на шесть персон и сервант, за стеклом которого пылился парадный сервиз — тот, что достают дважды в год и берегут для гостей, которые больше не придут.

На кухне, кроме вымытой посуды, обнаружился список покупок, прижатый к холодильнику магнитом-ананасом: молоко, хлопья, что-то зачёркнутое. Дальше я читать не стала. Есть пределы даже у моего любопытства — теперь я знаю, что проходят они по чужим спискам покупок.

Между детскими пряталась общая ванная: два полотенца на крючках — голубое и розовое, разумеется, — коврик, шампуни на полочке, кораблик на бортике ванны. Дом, где даже полотенца много лет ждали своих.

А потом были две двери в конце коридора, за первой оказалась голубая комната, а за второй розовая.

В голубой на полке выстроились машинки — по росту, от самосвала до гоночной мелочи. Кровать была застелена покрывалом с ракетами. В розовой на подушке сидели две куклы, и у одной из них были волосы, заплетённые в косичку — не фабричную, человеческую, кривоватую, какие плетут девочки сами себе и своим куклам. На стене висел рисунок: дом, солнце, четыре человечка, собаки. Подпись фломастером — буквы в разные стороны.

Я стояла посреди розовой комнаты и слушала, как у меня внутри что-то тихо переворачивается. Смеяться расхотелось. В этих двух комнатах одиннадцать лет никто не смеялся, и дом это, кажется, помнил.

— Эй. — Энджел тронул меня за плечо. — Ты в порядке?

— Да. Нет. Не знаю. — Я кивнула на рисунок. — Их же так и не нашли. Никого.

— Никого, — сказал он ровно. Полицейским голосом. А потом добавил обычным: — Пойдём. Покажу тебе худшую комнату, для равновесия.

Худшая комната ждала в другом крыле, и о ней меня предупредил нос — за три метра до двери. Хозяйская спальня встретила нас зловонием такой плотности, что его можно было резать на ломти и продавать как оружие. Здесь одиннадцать лет назад заперли собак — и собаки, брошенные, обезумевшие, превратили спальню в филиал ада: погрызенные ножки мебели, ободранный угол матраса, тёмные разводы на полу, и над всем этим — годами настоявшийся аммиак.

— М-да, — сказала я сквозь рукав.

— Угу, — сказал Энджел сквозь свой.

— Одного не понимаю. Почему именно эта комната? Дом большой. Почему собаки были здесь?

— Может, дверь захлопнулась. — Он пожал плечами. — А может, им тут было спокойнее. Собаки выбирают странные места, когда боятся.

«Чего боятся?» — хотела спросить я и не спросила. Вопрос повис в вонючем воздухе и остался там вместе с остальными.

Зато практическая часть меня — та, которая аудитор, — уже работала: окна настежь, мебель на свалку, бетон отмыть, специальное средство, двое суток под плёнкой, и запах уйдёт. Безнадёжных комнат не бывает. Бывают ленивые хозяева.

Кабинет располагался рядом с хозяйской спальней: стол, офисное кресло и шкафы с кипами бумаг и старых фотографий.

Остаток осмотра прошёл как в тумане, и туман этот был розовый. Я бродила по комнатам и видела не то, что есть, а то, что будет: здесь кабинет, тут гостевая, в мастерской оставлю манекен — пусть живёт, заслужил. Дом не пугал меня. Он примерял меня, как примеряют пальто, — и, кажется, я подошла по размеру. Когда мы выходили, сквозняк мягко прикрыл за нами дверь — не хлопнул, а именно прикрыл, бережно, как делают, когда внутри кто-то спит.

— Видел?

— Сквозняк, — сказал Энджел.

— Конечно, — согласилась я. И мысленно добавила: спасибо, что придержал.

Оффер мы подписывали на капоте машины миссис Стоун, и это были самые быстрые десять минут в истории флоридской недвижимости. Сабрина выкладывала бумаги с такой скоростью, словно боялась, что я очнусь.

— Продаётся как есть.

Я кивнула соглашаясь.

— Даже если захотите инспекцию…

— Я сама буду ремонтировать, к тому же цена не снизится, так что обойдёмся без инспекции, — перебила я её. Я понимала: пока будет идти проверка, может найтись кто-то ещё, кому этот дом понравится. И тогда мне он окажется уже не по карману.

— Цена со скидкой. Триста двадцать тысяч.

Я расписалась.

— Оплата без ипотеки, из накоплений.

Тут миссис Стоун впервые посмотрела на меня с настоящим, нериелторским уважением, как смотрят на людей, у которых внутри стальной стержень или большая травма. В моём случае — оба.

— Документы будут готовы от семи до четырнадцати дней. Так как наличные, всё пройдёт быстро. Поздравляю, — выдохнула она, убирая папку, и облегчение в её голосе можно было мазать на хлеб.

— Спасибо, — поблагодарила я.

— Вы даже не представляете, как я… то есть как я рада за вас.

За её плечом, по ту сторону улицы, происходило тихое народное собрание. Соседи — человек шесть пенсионеров с лейками, газетами и одинаково озабоченными лицами — наблюдали за нами с видом людей, у которых на глазах добровольца отправляют в жерло вулкана. Одна старушка, поймав мой взгляд, перекрестилась на автомате.

— Не обращай внимания, — сказал Энджел. — Через месяц будут носить тебе пироги или собирать на твои похороны. Во Флориде это часто одни и те же люди.

Первым подошёл высокий пожилой мужчина в чёрной рубашке с белым воротничком-стойкой. Святой отец, как выяснилось, жил через дом, обладал рукопожатием плотника и глазами человека, который слышал столько исповедей, что его уже ничем не удивишь.

— Значит, у нас новая соседка, — сказал он, улыбаясь. — Смелая девушка. Если понадобится помощь — с ремонтом, с чем угодно, — моя дверь открыта. Прихожане у меня рукастые.

— Спасибо, святой отец. Мне говорили, тут дружное соседство.

— Дружное, дружное. — Он ещё раз встряхнул мою руку и уже повернулся уходить, но задержался. Посмотрел на дом за моей спиной — долгим, профессиональным взглядом, каким, наверное, смотрят на прихожанина, который давно не появлялся. И сказал на прощание не «добро пожаловать», сказал:

— Храни вас Бог.

С ударением на «храни».

ГЛАВА 7

ЧТО ВИДЕЛА СЬЮ

Покупку дома положено отмечать. У нас был план: пицца, вино, тупой ужастик по кабельному — Сью настаивала, что после покупки дома с привидениями смотреть что-то другое непрофессионально.

План не сработал. Подруга весь вечер смеялась на секунду позже, чем надо, дважды переспросила то, что я уже говорила, а в десять объявила, что устала, и ушла к себе. В час ночи я спустилась на кухню за водой и увидела через стекло огонёк на веранде.

Сью сидела в темноте на качелях, поджав ноги, и курила. Перед ней в пепельнице лежало штук шесть окурков, и по их расположению — аккуратным веером — было видно, что она сидит тут давно и думает по кругу.

Я молча села рядом. Иногда лучший вопрос — это никакого вопроса. Этому меня тоже научила она сама, четырнадцать лет назад, когда я рыдала из-за первого проваленного кастинга, а Сью просто села рядом и стала чистить апельсин.

Подруга продержалась полторы сигареты.

— Я кое-что натворила, — сказала она в темноту. — Дней десять назад.

Я ждала.

— Возвращалась с вечерней смены. Поздно, почти полночь, дорога пустая — знаешь, тот участок вдоль леса, где база? Фонарей нет, навигатор молчит, я еду и думаю про то, что Тина опять поставила меня на двойную… И тут он просто появился. Из ниоткуда. Шагнул на дорогу — прямо под фары.

Огонёк сигареты дрожал.

— Я по тормозам, руль влево… Удар был — зеркалом. Правым зеркалом, я слышала этот звук, Эм, я его теперь во сне слышу. Такой… короткий. Как хлопок. Остановилась метров через двадцать, выскочила, бегу назад, ору «вы живы?», а там… — Она затушила сигарету и обхватила себя руками. — А там никого. Понимаешь? Никого. Обочина, кювет, трава по пояс. Я туда, я сюда, фонариком с телефона… Полчаса лазала. Ни человека, ни крови, ничего. Только моё зеркало треснутое.

— А полиция?

— И что бы я им сказала? «Здравствуйте, я сбила человека, которого нет»? — Она невесело хмыкнула. — Я себя знаешь как уговаривала? Олень. Тень. Мешок с мусором. Показалось. Почти поверила, Эм. Почти. А потом началось.

— Что началось?

— Я его вижу. — Сью повернулась ко мне, и в темноте её лицо было совсем белым. — В отражениях. Стою на кассе — а он в витрине за моей спиной. Мою руки в туалете кафе — а он в зеркале, у дальней стены. Поворачиваюсь — никого. Три раза уже. Нет — четыре. Сначала думала — совесть. Совесть же может, да? А теперь не знаю, что хуже: что у меня галлюцинации — или что он настоящий и ходит за мной.

— Ты его разглядела? Тогда, на дороге?

— На секунду. В фарах. — Она сглотнула. — Высокий. Очень высокий, Эм, под два метра. В чём-то армейском, защитном. И лицо… У него пол-лица — как оплавленное. Шрам… большой, на пол-лица. Такое не придумаешь. И такое не перепутаешь.

Мы посидели молча. Где-то у воды вскрикнула ночная птица, и Сью вздрогнула так, что качнулись качели.

— Погоди, — сказала я. — Прокрути назад. Самое начало. Ты едешь, дорога пустая. Совсем пустая? Вспоминай медленно, как кино.

Сью закрыла глаза. Она всё-таки актриса, пусть и бывшая, — память на картинку у неё лучше чем у обычного человека.

— Поворот… за минуту до. Фары выхватили… — Она нахмурилась. — Странно. Я это только сейчас вспомнила. У поворота кто-то стоял. На обочине. С сумкой — большой такой, спортивной. Просто стоял и смотрел на дорогу. Я ещё подумала: кого носит в полночь… А потом тот, второй, под колёса — и всё, у меня в голове только он остался. — Она открыла глаза. — Или мне и этот примерещился? Эм, скажи честно. У страха глаза велики, или я окончательно того?

— Ты не того, — сказала я твёрдо, хотя внутри у меня что-то неприятно шевельнулось — как тогда, у ровной полки в сарае. Два человека на пустой ночной дороге… Я отложила эту мысль в дальний ящик. У меня вообще проблемы с системой хранения. — Так. Слушай меня. Высокий военный со шрамом, ночью, пешком, у самой базы — это не призрак, это солдат. А солдат — это списки, пропуска и сослуживцы. Завтра едем на базу.

— Что, прямо так? «Здравствуйте, я тут сбила вашего бойца, не подскажете фамилию?»

— Нет. — Я уже улыбалась, потому что план родился сам, готовенький, и был он восхитительно идиотский. — Прямо так: «Здравствуйте, моей подруге понравился ваш сослуживец…»

— Я тебя умоляю.

— «…высокий такой, со шрамом. Она стесняется, а я нет».

— Эмма. Нет.

— Эмма да. У этой легенды есть главное достоинство: в неё поверят. В неё всегда верят. Никто не задаёт вопросов женщине, которая ищет мужчину, — все сразу начинают помогать или ржать. И то и другое нам подходит.

К проходной базы мы подъехали в одиннадцать утра. Сью осталась в машине — «для конспирации», а на самом деле потому, что у неё дрожали руки. Я дошла до будки КПП, где скучали двое дежурных, и включила своё лучшее «здравствуйте-я-не-местная».

Роль далась легко — я, в конце концов, четырнадцать лет это репетировала. Подруга, смущение, «понимаете, он ей запал в душу», высокий, очень высокий, армейский, и вот тут особая примета…

На слове «шрам» дежурные переглянулись, и веселье из них вышло, как воздух из шарика.

— Это ж Билли, — сказал первый.

— Билли, — подтвердил второй и посмотрел на меня с непонятным выражением. — Серьёзно? Вашей подруге понравился Билли?

— У неё… специфический вкус, — не дрогнула я. — А что? С ним что-то не так?

— Да как сказать. — Первый поскрёб затылок. — Мужик он нормальный, служил честно, дело знал. Просто… тяжёлый. После всего, что с ним было, — удивляться нечему, но народ его сторонился. Он по ночам кричал так, что казарма подскакивала. Кошмары. Ну и язык у него — бритва, это тоже дружбе не способствует.

— А где его найти? Подруга же изведётся.

— А вот это вопрос. — Дежурные снова переглянулись, и второй понизил голос, хотя на километр вокруг были только мы и жара. — У него контракт кончился. В ту субботу собрал баул — и пешком на шоссе, представляете? Машину ему предлагали до города — отказался. Сказал: пройдусь. Это последнее, что от него слышали.

— В смысле — последнее?

— В прямом. Ни в части не появлялся, ни бумаги за расчётом не забрал, ни на звонки не отвечает. — Он пожал плечами, но глаза у него были уже не скучающие. — Билли с той ночи никто не видел.

— А у вас-то самой парень есть? — поинтересовался первый, решив, вероятно, познакомиться.

— Есть, — честно сказала я. — Полицейский. Ревнивый. С собакой. — Дежурные синхронно сделали шаг назад, и я в который раз отметила: лучший телохранитель — это репутация.

Сью ждала меня у машины в окружении пяти свежих окурков, разложенных веером, — её фирменная диаграмма тревоги.

— Ну?!

— Едем домой, по дороге расскажу. И подбери за собой, иначе получишь штраф за мусор и попадёшь в полицейскую сводку.

Она подобрала. Молча. Вот что значит человек на нервах: даже не огрызнулась.

ГЛАВА 8

ДОМ ИСЧЕЗНУВШИХ

Сделку мы закрыли за семь дней — наличные творят чудеса, а мотивированный продавец творит их вдвое быстрее. В день закрытия я отправила банковский перевод: триста двадцать тысяч за дом и ещё почти восемь сверху — страховка титула, пошлины и прочие расходы. Скряга трижды проверила каждую цифру, прежде чем нажать кнопку «Отправить». Из трёхсот пятидесяти тысяч, которые я копила четырнадцать лет, осталось двадцать две с мелочью. Никогда ещё я не была так бедна и так богата одновременно.

Первый вход в собственный дом — отдельный жанр, и я его чуть не испортила. Планировалась торжественность: переступить порог медленно, сказать что-нибудь историческое, может быть, всплакнуть — имею право, заплачено. Вместо этого ключ заел. Я дёргала, дом сопротивлялся, Сью комментировала из-за плеча: «Он ещё не в курсе, что ты теперь главная». В итоге дверь открылась от того, что я навалилась плечом, и в собственную прихожую я ввалилась, как грабитель-дебютант.