Монеты с того света, или За всё нужно платить

Глава

Все персонажи и события данного произведения являются художественным вымыслом. Любые совпадения с реальными людьми, организациями или событиями случайны. Действие романа происходит в 20 12 году.

Машина стояла на перекрестке вот уже минут двадцать. За это время светофор несколько раз включался зеленым, но автомобиль не двигался, а всё продолжал стоять. Это был старый и побитый жизнью Мерседес. Номера были настолько заляпаны, что сквозь комья грязи не просматривался даже регион. При этом само авто сияло идеальной чистотой, будто бы только что выехало из мойки. Грязные номера и вылизанный кузов, в моём сознании как-то не стыковались.

Я бы, может, и не обратила на неё внимания: машина, как машина. Чёрного цвета, с наглухо тонированными стёклами, таких тачек на улицах Москвы сотни. Но чувство, что кто-то сверлит своим взглядом мой затылок, не покидало. В который раз я искоса посмотрела на странный Мерс. Двигатель работал, потому как из трубы глушителя валил дым. Не удивительно, ведь на улице был минус, а сидеть в холодной машине, думаю, приятного мало. Так чего же тогда ждёт водитель? И не по мою ли душу он тут нарисовался?

Словно в подтверждение моих догадок, стекло со стороны пассажира немного съехало вниз, и из авто потянуло сигаретным дымом. Я присела, как будто собиралась завязать шнурки, а сама сквозь образовавшуюся щель попыталась заглянуть в салон. Тот, кто находился в машине, видимо, почувствовав мой интерес, окно закрыл, и ничего кроме кусочка красной материи мне рассмотреть не удалось. Чертыхнувшись сквозь зубы, я приняла исходное положение и ещё раз посмотрела по сторонам.

«Если Валентин сейчас не придет, плюну и поеду домой», — думала я, сама же продолжила стоять на тротуаре и ждать, время от времени косясь в сторону подозрительной тачки.

Минуя меня, народ бежал по своим делам, злые и озабоченные лица сменялись, как в калейдоскопе. Черт меня дернул согласиться на уговоры Вальки и тащиться сначала на один конец города, чтобы забрать эту долбаную сумку, потом на другой, чтобы эту самую сумку отдать. Войковская — не ближний свет, если ты живешь в Орехово. Метро Каширская, где Валька должен был меня ждать — близко. Но я сказала ему, что у меня есть планы на вечер. Тут я, конечно, маленько приврала, планов у меня не было, просто было лень. К тому же поклажа оказалась не из легких, да и Валя опаздывал уже на полчаса. Ноги начали подмерзать, нос превратился в замороженный помидор. Дальше ждать не имело смысла, и я пошла ко входу в метро.

Случайно обернувшись, в сторону не дававшего мне покоя мерседеса, увидела мужчину в яркой красной куртке и такой же яркой бейсболке, который видимо наконец-то решил покинуть свое убежище. Яркая одежда, как-то не сочеталась с неприметной машиной, и на душе вдруг стало тревожно. Сердце забилось учащённо, а дышать стало тяжело. Чувство опасности нарастало, и ноги помимо моей воли понесли меня мимо входа в метро, мимо остановки, куда-то в подворотни. Обернувшись, я увидела красную куртку. Он бежал за мной. Значит, предчувствие меня не обмануло.

«Он бежит за мной? Блин, во что я опять вляпалась? Или не я, а Валька? Так как за мной за последние пару месяцев, кроме сломанного носа моего студента, ничего не числилось… Идею о том, что это по мою душу — отбрасываем. Так какого же хрена тогда, спрашивается»? — подумала я и прибавила ходу. Несмотря на то, что преследовать меня вроде бы не за что, останавливаться я не спешила.

Бежать со своей поклажей было очень затруднительно. Сумка оттягивала плечо, а её ручка больно врезалась в кожу. Уже заскакивая в подъезд незнакомого дома — слава Господу и рукастым подросткам, что кодовый замок сломан, — начала задавать себе вопрос: «А чего ради я улепётываю»?

Ответ был прост: чувство опасности, к слову сказать, не подводившее меня ни разу, нашептывало, что надо поскорее уносить отсюда ноги. А своему чутью я верила свято. Став между вторым и третьим этажами, посмотрела в окно и чертыхнулась, потому как внизу мелькнула красная куртка. Можно было бы начать себя убеждать, что все это только показалось, но на зрение мне жаловаться не приходилось. Ни раньше, ни теперь.

Незнакомец стоял внизу и озирался по сторонам, наверное, решал, какой подъезд проверить первым. В этом доме было шесть подъездов. Если я, конечно, вбегая во двор успела правильно их сосчитать. А это значит, что на их проверку у него уйдет какое-то время. Хвала небесам, если сломанные замки окажутся еще хотя бы в двух подъездах, а если нет?

Если бы знала во что выльется Валькина просьба забрать эту тяжеленную сумку, — послала бы его ко всем чертям. Но будущее своих карт не открывает заранее, и я, дурёха, шагнула прямо в него. Ладно, чего теперь сопли размазывать? Надо думать как выбираться отсюда и живее.

Стараясь не шуметь, я начала подниматься на последний этаж. Идея воспользоваться лифтом выглядела очень заманчиво, особенно учитывая тяжесть моего баула, но здравый смысл призывал к тому, чтобы не делать этого. Я уже почти добежала до последнего, девятого этажа, когда снизу послышался торопливый топот ног.

Проклиная Вальку с его просьбами, я ускорилась. Добравшись до конечного этажа, чуть не завыла в голос. Подъем к чердачному ходу был зарешечен, а на двери висел огромный замок. Но в критические моменты моей жизни разум сам каким-то волшебным образом находит выход из самого, казалось бы, пропащего случая. Глаза сразу зацепились за небольшой проём в решётке, огораживавшей подъём к чердаку. Не зная ещё, получится ли в него проскользнуть или нет, я уже просовывала туда сумку.

Спасибо тебе, скудный детдомовский паёк и отсутствие в моей жизни бабушкиных пирогов: всю жизнь я была мелкой и худой, как подросток, и впервые за двадцать восемь лет об этом не пожалела. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело, ладони, скользкие от страха, плохо держались за холодные прутья. Ржавый металл неприятно впивался в пальцы, куртка цеплялась за торчащую проволоку, а где-то внизу гулко отдавались шаги, заставляя меня замирать после каждого движения. Сумка цеплялась за всё подряд, ручка впивалась в плечо, но бросить её я не могла — дурацкое чувство долга оказалось сильнее инстинкта самосохранения. Я лезла наверх, в темноту, к чердачной двери, и молилась только об одном: чтобы она оказалась открыта. И чтобы тот, кто пыхтел где-то внизу, и впрямь не протиснулся в эту щель следом за мной.

Пытаясь быть как можно тише, я двинулась к заветной двери. Каждый шаг казался оглушительно громким, хотя на самом деле слышала их, наверное, только я. Решётка в любом случае давала мне преимущество во времени, только бы чердачная дверь оказалась открытой. Наверное, Бог внял моим молитвам, потому как, потянув за ручку, она легко поддалась. Петли даже не скрипнули, и в тот момент я готова была поставить свечку за того, кто когда-то догадался их смазать. Бесшумное открытие двери меня несказанно обрадовало, уже закрывая её за собой, я услышала на лестнице голоса. Видимо, мужчина таки привлёк внимание соседей, либо это я не была такой уж беззвучной.

Честно говоря, на чердаке я оказалась не впервые, были в моей жизни эпизоды, о которых даже вспоминать стыдно, не то что рассказывать, но подобного скопления хлама мне не доводилось видеть ни разу. Чего тут только не было: пара телевизоров, как будто попавших сюда на машине времени прямиком из восьмидесятых, какие-то доски, тюки с тряпьём, коробки, затрудняюсь сказать чем набитые. С балок свисала паутина. Пахло голубиным помётом, отсыревшим тряпьём и ржавчиной. Где-то в темноте что-то шуршало так, будто местные мыши уже оформили ипотеку и теперь считали меня незваной квартиранткой. Под ногами тихо поскрипывали доски, а холод пробирался под куртку так уверенно, будто жил здесь на правах хозяина. А грязища... Мне-то казалось, что в связи со всевозможными проверками, пожарниками и ещё какими-то там здесь должен быть идеальный порядок и чистота, а нет, мы всё ещё живём в совке.

Добравшись до чердачной двери, выходящей в другой подъезд, я вздохнула с облегчением. Она — хвала безалаберным коммунальщикам — как и предыдущая, оказалась не заперта. А вот зарешеченный выход не порадовал. Щелей, в которые я могла бы протиснуться, не наблюдалось.

«И чего мне теперь делать»? — бился в моей голове единственный вопрос.

Помимо необъяснимого страха, я испытывала зверский голод и к тому же успела основательно продрогнуть. Простуда мне теперь обеспечена, а ещё, судя по преследователю, гарантированы и неприятности и, вероятно, не маленькие.

Походив туда-сюда у решеток, я бросила сумку на ступени и, усевшись прямо на неё, решила немного подождать. Не знаю, провидение ли то было либо мой Ангел-Хранитель решил, что с меня достаточно, но из открытого лифта вышел мужчина азиатской наружности и стал отпирать замок на двери зарешеченного подъема. Меня он увидел не сразу, а только тогда, когда переступил одной ногой порог моей импровизированной клетки. Рабочий уже было открыл рот, видимо собираясь закричать, но я, глядя на него, помотала головой и показала пальцами жест, означающий деньги. Рот он тут же захлопнул и сделал еще шаг в мою сторону, протянув руку с открытой ладонью ко мне. Порывшись в кармане, я вытащила то, что попалось, и протянула ему. Это оказалась тысяча, значит, у меня осталось еще пятьсот рублей. На такси до дома хватит, но если приключения продолжатся, то никаких сбережений не останется. С такими растратами по миру пойду… Хотя есть и другой вариант: в подземке милостыню просить. Говорят, нищие неплохо зарабатывают. Если конкуренты не пришибут, стану миллионершей.

Из задумчивости меня вывел всё тот же рабочий. Открыв дверь клетки пошире, отчего послышался неприятный скрип, он улыбнулся и молча указал рукой на лифт. Меня не нужно было просить дважды. Перепрыгнув, как сайгак, через несколько ступеней сразу, я выскочила на площадку девятого этажа и нажала кнопку вызова лифта.

«Кажется, выпуталась», — оказавшись в лифте, подумала я и вздохнула с облегчением. Вспомнив последнюю авантюру и то, как она потом аукалась на протяжении нескольких месяцев, я приуныла. Вполне возможно, что и сегодняшний инцидент — это только начало «невероятных приключений Шурика».

Выйдя из подъезда, начала озираться по сторонам. В памяти были ещё свежи воспоминания о погоне, и этот мужик — чтоб ему пусто было! — мог находиться неподалёку. Но мне и на этот раз свезло. Двор был пуст. Обрадовавшись такой удаче, я отправилась ловить такси.

Мужчина кавказской национальности оказался на удивление сговорчивым. С милой улыбкой, которая сверкнула золотым передним зубом, и словами:

— Садысь, красавыца, вмиг домчу!

Он указал на переднее пассажирское сиденье.

Я загрузилась в машину, ровесницу, наверное, моей бабушки, если бы она у меня была. Бабушка, в смысле. До моего дома доехали и вправду быстро, хотя ехать по Каширскому шоссе в сторону области после обеда — это как играть со своей судьбой в русскую рулетку. Никогда не знаешь наверняка, как всё обернётся.

Всю дорогу водитель показывал мне на разбитом телефоне фотографии внучки и рассказывал о том, какая она у него умница. Денег взял ровно по счётчику, ни рублём больше. А я-то по говору, по носу и по старенькой машине уже мысленно записала его в герои анекдота.

Дрянная привычка лепить на людей ярлыки за первые три секунды знакомства. Наверное, это ещё из детдома. Там чужого человека лучше было просчитать заранее, пока он не успел сделать тебе больно. Полезная привычка для выживания, но стыдная для нормальной жизни.

Заходя в подъезд, я уже чувствовала себя практически счастливой. А чего не порадоваться? Жива, цела и уже дома. Сейчас только Вальке позвоню и поинтересуюсь, с какой это стати он меня так подставил?!

Отпустило меня только в лифте — разом, будто кто-то выключил во мне последний предохранитель. Ноги стали ватными, руки затряслись, и я привалилась к стенке кабины, тупо разглядывая нацарапанное кем-то на ней признание в любви какой-то Леночке. Жива. Цела. Дома. Только сейчас, в относительной безопасности, до меня дошло, как близко всё было — и ведь до сих пор непонятно, к чему. Я нервно хихикнула и поймала в мутном зеркале собственное отражение: блондинка с безумными глазами, обнимающая чужую сумку, за которой по всей Москве носятся непонятные мужики. Чудесное начало вечера, ничего не скажешь. Налью-ка я себе чаю покрепче и сделаю вид, что это всё было не со мной.

Открывая ключом родные пенаты, я слышала, как надрывается домашний телефон. Ответить я, к сожалению, не успела. Когда схватила наконец-то трубку, там уже раздавались короткие гудки.

Плюнув и решив, что, если кому надо, перезвонят, я запретила себе расстраиваться, все равно ничего не могу поделать. Определителя номера у меня нет, всё жалко денег на новый телефон, а этому уже лет сто. Он мне достался от тётки в наследство, как, впрочем, и вся мебель в этой квартире, сама квартира, а ещё гараж и машина, старая, но резво бегающая BMW.

Тётка моя была человеком небедным. Всю свою жизнь она проработала в сфере торговли и, как вы понимаете, тащила оттуда всё, что могла. Начиная от хрустальных люстр и заканчивая шведскими стенками. Что-то брала себе, а что-то весьма удачно сбывала по знакомым. Денег она насобирала на несколько жизней вперёд.

После развала Союза она честно пыталась встроиться в новую жизнь. Торговала на Лужниках, держала палатки с овощами, потом киоски со всякой ерундой. Пока одни учились бизнесу, другие быстро освоили профессию «отжиматель чужих денег». Тогда это называлось рэкет. Сейчас названия другие, а принцип, если честно, всё тот же: у человека что-то есть — значит, найдётся желающий объяснить, почему это уже почти его.

Тётка платить за право работать категорически отказывалась. Не понимала, с какой радости должна кормить здоровых лбов, которые тяжелее бейсбольной биты в жизни ничего не поднимали. А потом пришёл девяносто третий год и одним махом сожрал все её накопления. Неделю она честно оплакивала не только деньги, но и отечественную экономику, поминая Ельцина такими словами, что, если на том свете есть акустика, ему до сих пор икается. Потом успокоилась, продала дачу за доллары, которые благоразумно прятала в домашнем тайнике, и именно эта заначка в итоге не дала ей умереть с голоду.

Замуж тётушка успела выскочить аж четыре раза, но детей так и не нажила. Как сказала мне однажды она сама: «Я слишком эгоистична, чтобы тратить свою драгоценную молодость на пелёнки и распашонки. Ну а к старости и желание поубавилось, точнее, так и не появилось. Может, я просто не создана быть матерью?»

Детей тётка заводить не собиралась. В те времена подобное считалось почти преступлением. Если женщина не родила, окружающие начинали переживать, кто же подаст ей стакан воды в старости. Тётка только закатывала глаза и рассказывала старый анекдот про еврея, которого всю жизнь пугали этим самым стаканом. Женился, нарожал детей, состарился, лежит при смерти, вокруг вся родня. Посмотрел на них и говорит: «Странно... а пить-то совсем не хочется».

Как выяснилось позже, тётка опять оказалась права.

Мама растила меня одна, так как отец погиб ещё до моего рождения. Он работал на стройке электриком, и при подключении чего-то там его убило током. Жили мы в общежитии, но этот момент я помню смутно, потому как была очень маленькой. Да и маму я почти не помню, когда она умерла, мне было всего пять. Моя мать приходилась тётке младшей сестрой, и кроме неё родни у меня в живых не было. Тётушка, знавшая о произошедшем, к себе меня брать не спешила и, соответственно, сиротку определили в детдом.

В детский дом же родственница приезжала не реже раза в пару месяцев. Наверное, её мучила совесть, но не настолько, чтобы забрать племянницу к себе. С собой тётка привозила гору сладостей и обновок. Побыв со мной минут десять и посетовав на мою тяжёлую долю, она отчаливала назад в свою жизнь, в которой для меня места не нашлось.

Со временем я стала ей благодарна. Нет, не за приезды и обновки, хотя и за них тоже, потому как мало кого из воспитанников навещают, а за то, что не забрала меня от туда. Как бы ни смешно это звучало, но именно детдом стал для меня настоящей семьёй, со своими законами и неписаным уставом.

Тётка вообще любила повторять, что за всё в жизни приходится платить. Тогда мне казалось, что это просто очередная взрослая мудрость из тех, которыми любят разбрасываться люди постарше. Но с возрастом я всё чаще ловила себя на мысли, что она была права.

Это я только потом научилась читать такие знаки. Чутьё досталось мне будто взамен погибших родителей — то ли дар, то ли проклятие, не знаю до сих пор. Оно ни разу меня не обмануло и ни разу не спросило, хочу ли я знать. Просто заранее показывало, где будет больно, и молчало о том, как эту боль отвести. За всё нужно платить, говорила родственница. Похоже, за свою чуйку я расплачиваюсь тем, что заранее знаю о беде, но почти никогда не могу её предотвратить.

Скончалась тётка аккурат в день моего выпускного, а точнее — прямо на нём. Хватив лишнего, она пустилась в пляс, видимо вспомнив времена лихой молодости. Да так растанцевалась, что грохнулась посреди спортзала. Потом врачи сказали, что сердце не выдержало. То ли она предчувствовала свою скорую кончину, то ли просто подстраховалась, но выяснилось следующее: за несколько месяцев до случившегося тётка написала завещание на моё имя и, оформив его по всем правилам, привезла копию директору детского дома. Видимо, решила уберечь единственную племянницу от возможного обмана госчиновников.

Отогнав непрошеные воспоминания, я, сняв куртку, уже было хотела идти в душ. Но решила всё же набрать Валентину, заразе этакому, с вопросом: «Что он там о себе возомнил? На встречу не пришёл, телефон отключил. Оно мне надо было мотаться за его пожитками?» Абонент, как и следовало ожидать, оказался вне зоны доступа.

Я схватила сумку и оттащила её к бабе Марфе, которая жила этажом выше и которой я часто помогала: то с покупками, то с уборкой, то так, по мелочи — сладостей всяких покупала. Да и вообще любила её как родную бабулю, которой, к слову, у меня никогда не было.

Наш подъезд пах по-особенному, и за годы жизни здесь я научилась читать его как книгу. С первого этажа тянуло жареным луком от Зинаиды Павловны, с третьего — Марфиной шарлоткой и валокордином, выше — кошками и чьим-то нескончаемым ремонтом. Двор тоже был самым обычным: три тополя, старая лавочка и облезлая детская площадка. Летом здесь собирался весь дом, зимой — только сугробы.

Когда я только переехала сюда после детдома, местные смотрели настороженно. Чужачка. Сирота. Наследница, свалившаяся неизвестно откуда. Но время сделало своё дело. Незаметно для самой себя я стала здесь своей.

Наверное, потому что настоящую семью не всегда получают при рождении. Иногда её приходится собирать по кусочкам самостоятельно. Из вредного Моисея Альбертовича, из Марфы Васильевны с её бесконечными пирогами, из Барсика, считающего себя хозяином подъезда, и из ребят, которых мне подарил детдом. Семья по выбору. Иногда мне кажется, что она даже крепче той, что достаётся человеку даром.

Как я и надеялась, Марфа Васильевна не стала задавать лишних вопросов. Надо так надо. С чувством исполненного долга я поплелась на кухню, чтобы что-нибудь в себя закинуть, а затем уже сытой отправиться в душ.

Открыв холодильник, я уставилась на пустые полки. Пара яиц и кусок сыра, успевший покрыться плесенью, аппетита мне не прибавили. В морозилке, правда, были пельмени, но благодаря кое-как работающему холодильнику похожи они были на непонятный комок, выглядел который совсем не аппетитно. Тяжело вздохнув, я ограничилась стаканом воды и, успокоив себя тем, что на ночь есть вредно, потопала принимать водные процедуры.

Выйдя из ванной разморенной и сонной, отправилась прямиком на своё мягкое ложе, где с удовольствием провалилась в объятия Морфея.

Проснулась я от того, что замерзла. Не сразу даже смогла понять, почему в комнате так холодно. Шторка в комнате надувалась парусом. Всё ещё находясь в полусне, я потянулась, чтобы включить ночник, а затем уже шлёпать до балконной двери и закрывать её.

— Не надо этого делать!

От неожиданности я взвизгнула.

— Не надо меня пугаться, я пришел поговорить. Пока по-хорошему, — голос раздался из угла комнаты, там у меня стояли кресло и журнальный столик.

Сердце ухнуло куда-то в пятки и заколотилось так, что в ушах зашумело. Чужой. В моей квартире. Ночью. Я лежала, боясь шевельнуться, и лихорадочно прикидывала: балкон распахнут, до двери метра четыре, а между мной и дверью — он, тёмная неподвижная масса в кресле, от которой тянуло сигаретами и спокойной, ленивой уверенностью человека, привыкшего, что его боятся. Тело не слушалось, по спине ползла липкая струйка пота, и единственное, на что меня хватало, — держать голос ровным, чтобы он не услышал, как мне страшно. Страх показывать нельзя. Это я усвоила ещё в детдоме: дашь слабину — сожрут.

— Что значит «пока»? — спросила я и попыталась рассмотреть сидящего в кресле мужчину. — И почему вы входите в чужую квартиру без приглашения, да еще и ночью? — начала злиться я.

— Потому что не стоило от меня бегать, тогда и навещать тебя не пришлось бы, — сказал он зло.

— Бегать? Когда бегать? — прикинулась дурочкой я, уже прекрасно понимая, кто мой нежданный гость. Но вот то, как он выяснил мой адрес, да ещё и так быстро, осталось для меня загадкой.

— Не строй из себя дуру! Судя по тому, как ты смогла от меня ускользнуть, ты далеко не глупа.

— Чтобы убегать от вас, нужно для начала иметь таких знакомых, как вы, а у меня их нет! — продолжала я прикидываться постоянным пациентом «Кащенко».

— Каких таких? — искренне удивился ночной гость.

— Таких, которые чистят чужие квартиры, к тому же по ночам.

Мужчина громко расхохотался.

— Ты мультик про Винни Пуха смотрела? — поинтересовался он, отсмеявшись.

— Ну, смотрела, и что? — не понимая, куда он клонит, ответила я.

— Так вот, там есть такая песенка: «Кто ходит в гости по ночам, тот поступает мудро».

— Чушь! — ответила я, начиная злиться. — Там про утро поётся.

— Это сути не меняет! Где монеты? — раздражаясь, ответил он. Теперь настала моя очередь удивляться. Я какое-то время пыталась переварить услышанное.

«Ну конечно, ё-моё! В сумке, видимо, было что-то ценное. Не только ценное, но и тяжёлое. Вполне могли быть и монеты. Но тогда, судя по весу, их там немало. Я ведь идиотка этакая, даже заглянуть туда не догадалась. Хотя этот ночной посетитель и соврёт — недорого возьмёт. Так всё-таки, что в сумке-то? Не важно, что в сумке. Я не я, и хата не моя. Главное — придурковато улыбаться и удивляться всему, что он ни скажет», — подумала я.

— Ты чё там, уснула? — гаркнул мой незваный гость. — Где монеты?

— Ка-какие монеты? — от его крика я аж подпрыгнула.

— Те самые, которые ты забрала у старухи!

— Не было никаких монет, только сумка, — заикаясь, проблеяла я.

— Про сумку давай поподробнее. Где она? — потом, как будто что-то вспомнив, продолжил: — Кстати, это не ты случаем старушку на тот свет спровадила? Когда я пришёл, бабулька уже остывала, — поморщившись, сказал мой собеседник, наверное, мысленно воспроизведя увиденное накануне.

«Так, стоп! Почему остывала, и что он такое мог там увидеть? При мне Клавдия Фёдоровна была очень даже жива и здорова, мы попили чаю с клюквенным вареньем. Потом она отдала мне вещи Вальки, именно вещи. И я отбыла восвояси, точнее, на встречу с Валей, чтоб передать ему его пожитки. Ни о каких монетах речи не было. Уж это я бы запомнила. Видимо, этот псих только что всё это придумал. А сумка могла быть тяжёлой из-за каких-нибудь нужных другу мелочей. Валька, например, собирал винтажные канцтовары. Недавно он показал мне дырокол какого-то там лохматого года, который оказался нереально тяжёлым. Так что врёт всё этот мужик», — вынесла я мысленно вердикт.

— Послушайте, мужчина, а вы случаем не разыскиваемый пациент «Кащенко»? Тут по телику передавали, что вроде как сбежал один их товарищ, и они просят всех, кто что-либо знает о его местоположении, срочно связаться с ними. Фото его я не рассматривала, не думала, что понадобится. Но сейчас понимаю, что пригодилось бы. Да и телефон для связи не запомнила. Но это не беда, сейчас мы в интернете отыщем, — с этими словами я двинула в сторону стола, где стоял мой ноутбук.