Живой мертвец, или От судьбы не уйдёшь

Глава

Все персонажи и события данного произведения являются художественным вымыслом. Любые совпадения с реальными людьми, организациями или событиями случайны.

Действие романа происходит в 20 13 году.

— От судьбы не уйдёшь, — так говорила моя бабуля.

Когда-то мне казалось, что она говорит об обречённости. Будто кто-то наверху уже написал нашу историю, а нам остаётся лишь дочитать её до конца.

Теперь я понимаю, что она имела в виду совсем другое. Каждый наш поступок имеет последствия. Каждый выбор меняет не только настоящее, но и будущее. Мы можем закрывать глаза, убеждать себя, что ничего страшного не произошло, что всё ещё можно исправить.

Но последствия не исчезают только потому, что мы не хотим их видеть. От них нельзя спрятаться. Нельзя договориться. Нельзя убежать.

От судьбы не уйдёшь.

Я шла вдоль могил, укрытых белым покрывалом. Несмотря на конец февраля, когда обычно начинается оттепель, стояли мороз и снег. Если бы не кресты и памятники, выглядывающие из сугробов, словно наблюдающие за мной, можно было бы подумать, что идёшь по лесу. В этой части кладбища уже давно никого не хоронили, да и туристы здесь не шастали, поэтому этот участок погоста выглядел как старый заснеженный парк.

Ближе к выходу, где были похоронены знаменитости, всё выглядело иначе. Уже от входа тянулись палатки с цветами, венками и сувенирами. Народу здесь было пруд пруди, и павильонов, торгующих на территории кладбища, с каждым годом становилось всё больше. Это живым нужен повод дарить цветы. Покойникам они уже ни к чему — а их всё несут и несут, просто так, без всякого повода. На ум пришли слова из песни Трофима:

Мы ценим других, читая некролог

У серой могильной плиты,

И топчем живых, мол, век наш недолог,

На всех не найдёшь доброты.

Мы наших врагов венчаем на царство

И ждём благодати с небес,

Там потом будет, не так, как здесь.

Ныне покойная бабуля рассказывала мне про это кладбище кучу мистических историй, а одна из них даже приключилась со мной.

На девятый день после похорон родителей я с утра пришла на кладбище — помянуть их. Боль от утраты самых близких для меня людей оставила в моём сердце огромную ноющую рану. Я шла по кладбищу и ревела белугой — на душе было так тяжко, хоть ложись и помирай. Мне только-только исполнилось восемнадцать. С прежним детским восприятием жизни, привыкшая к постоянной опеке мамы и папы, я всё ещё была ребёнком. Осиротев, поняла, что осталась совсем одна в окружающем меня враждебном мире. И не знала, как жить дальше. Слёзы застилали глаза, а я всё шла и шла вперёд. И вдруг остановилась.

Передо мной была ограда, внутри которой стояло надгробие в виде плачущего ангела в мой рост. Я подошла ближе. По щеке его шла трещина, но издали это больше походило на дорожку от слёз. Не знаю, сколько я так простояла, глядя на херувима, словно зачарованная, но очнулась уже за воротами некрополя, ближе к семи вечера. Я не помнила, как туда попала. Ощущение было жуткое. Постояв и немного придя в себя, наплевала на сумерки и опять пошла на кладбище — потому как просто не могла не помянуть родителей на девятый день. К своему удивлению, памятника с крылатым созданием я больше не увидела, хотя шла той же дорогой.

Дойдя до могилы родителей, разложила принесённое угощение и присела рядом с памятником. Я жаловалась родным на горечь потери, непонимание своей дальнейшей жизни, одиночество. И даже не заметила, как стало совсем темно. Очнулась оттого, что меня окружила звенящая тишина. Попрощавшись с родителями, спешно двинула к выходу — идти было довольно далеко. Где-то на середине пути я остановилась, потому что увидела впереди мерцание света. Сначала подумала — это фонарик, но, приблизившись, увидела, что свечение исходило от свежей могилы. Как я добежала до входа, помню смутно, а вот как скакала через могилы, словно сайгак по степи, запомнила надолго.

После того случая я дала себе зарок, что позже пяти вечера на погосте больше не останусь. Мир мёртвых посещается днём, ночью тревожить их покой не нужно. Кошмары потом будут мучить стопроцентно! Ну а свечение у свежей могилы значительно позже объяснил мне друг Жорка, когда я поведала ему сию историю. Он сказал, что это просто-напросто были трупные газы… но почему-то мне от этого объяснения легче не стало.

Боже, о чём я думаю? Что за воспоминания тревожат меня сегодня? Наверное, это потому, что давно не была здесь.

После смерти родителей я довольно быстро перебралась в Питер. Здесь меня ничего не держало, скорее отталкивало. Я стала ненавидеть Москву. За гибель родителей, за ту боль, которую пришлось перенести, за многолюдность и вечную суету. Поэтому приезжала сюда только затем, чтобы навестить могилу родных, да и то достаточно редко, потому что Питер с его спокойной и размеренной жизнью стал моим лекарством. Домом. Местом силы.

Я остановилась как вкопанная, сердце тревожно забилось в ожидании беды.

Что со мной происходит? Прошло уже, кажется, шесть лет. Прежняя боль утихла. Кошмары перестали сниться, как только уехала из Москвы. Что же тогда на душе так муторно?

Я глубоко вздохнула и продолжила маршрут, успокаивая себя тем, что просто отвыкла от всякого рода переживаний. Моя теперешняя жизнь была пресна, как просвирка в церкви во время причастия. В ней не было места страстям и слезам. Моими вечными спутниками стали тишина и одиночество. Наверное, поэтому сейчас на меня так и давила атмосфера этого старого, но достаточно известного кладбища.

Уже подходя к надгробию родителей, я заметила какую-то странную публику. Толпа была разномастная — как по социальному статусу, так и по возрасту. Тут были и совсем молоденькие девушки, одетые не по погоде в короткие — хорошо, что хоть чёрные — мини. И женщины в довольно-таки преклонном возрасте (по крайней мере, я всегда считала шестьдесят–семьдесят лет преклонным возрастом), одетые весьма скромно и даже бедно. Горе последних, кстати, было искренним. Скорбь по утрате, написанная на их лицах, вызывала в моём сердце сочувствие и желание чем-то помочь. Но чем поможешь в таком горе?

Группа мужчин, стоящих рядом, ассоциировалась скорее с бандой, чем с людьми какой-то пристойной профессии. Дорогая одежда, настолько дорогая, что это бросалось в глаза. Какие-то кирпичные лица, явно не обременённые мыслительным процессом, практически наголо обритые головы. Все мужчины были примерно одного роста и телосложения. Такие шкафообразные тела на коротких ножках, с руками-кувалдами. При взгляде на них создавалось ощущение, что они сами не знают, зачем сюда пришли — вроде как надо. А кому это надо и зачем? Наверное, если задать им этот вопрос, никто из них на него не сможет ответить. Видно было, что нахождение у этой могилы их тяготит. На лице у каждого читалось желание поскорее уйти отсюда.

Кого там всё-таки хоронят? И почему именно на Ваганьковском?

Этот участок кладбища закрыт для захоронений уже лет двадцать, а может, и все пятьдесят. Местечко, конечно, можно купить в колумбарии, не так давно возведённом на месте хозяйственных построек, — но цена будет астрономической.

Моим родителям участок, на котором они похоронены, достался от бабки — так сказать, в наследство. К моменту их погребения он уже был обнесён кованой оградой, со столиком и скамьёй из мрамора. Бабуля заранее обустроила свою будущую обитель вечного сна, хотела быть погребённой в известном месте, рядом со знаменитостями, к которым, как ей казалось, не зарастёт народная тропа.

Бабушка была каким-то там деятелем искусства, но прежде всего она была «бульдогом». Так папа любил шутить. Говорил, что если ей было что-то нужно, то она мёртвой хваткой вцеплялась в оппонента и душила его до тех пор, пока не получала желаемое. Вот и этот участок был приобретён ею исключительно для собственной персоны.

В девяностые, когда началась перестройка, бабуля как-то подсуетилась и приватизировала — или что-то в этом роде — этот участок. Прям как квартиру, ей-богу! А спустя два года она вышла замуж — опять же, по её утверждениям, благодаря Ваганьковскому.

До неё дошла людская молва о том, что якобы на этом самом кладбище покоится один святой, имя ему Валентин, и всякого, кто попросит его о помощи, он услышит. Она и попросила. Мужа ей захотелось заграничного и богатого, чтоб на старости лет мир посмотреть, да всласть пожить. Уж не знаю, правда то или нет, но за эмигранта бабка выскочила и укатила с ним в Мюнхен, где и скончалась, прожив всего три года — но каких.

После отъезда она поддерживала связь с мамой и всё звала в гости. Бабуля очень хвалила своего супруга и радовалась сытой и яркой жизни, рассказывала, как много они с мужем путешествуют и сколько стран успели повидать. После её смерти бабушкин супруг настоял на том, чтобы она была похоронена именно в Мюнхене. Родители так и не съездили туда, даже на похороны выбраться не смогли.

Ну вот, а этот самый участок на кладбище — вроде как по наследству, вместе с её четырёхкомнатной квартирой в высотке на Садовом кольце, — и достался моим родителям. Они, я помню, смеялись по поводу участка — мол, тоже сойдёт за дачу: дом, конечно, не возведёшь, а вот грядки вполне поместятся. Потом цены на места вдруг выросли в десятки раз — и родители решили продать участок, когда я буду выходить замуж, чтобы помочь, так сказать, молодой семье. А вышло всё иначе.

Я против воли, исподтишка, разглядывала собравшихся и по инерции стряхивала рукой в перчатке снег с памятника родителей. Чем меня так занимала эта похоронная процессия, я и сама не смогла бы себе объяснить — но не смотреть в ту сторону просто не получалось. Что-то в этом было такое, что не давало мне покоя. Как ребус, который ты уже почти разгадала, но в самом конце возникает загвоздка: не хватает какой-то детали. Так и здесь…

Я решила не думать о всякой ерунде. Присев у родительского надгробия, положила охапку красных гвоздик на плиту. Достала из сумки пакет со снедью, вынула гранатовый сок и наполнила им пластиковые стаканчики.

Так сложилось, что мои родители совсем не пили алкоголь. Я знаю, что принято стаканчики наполнять водкой, а поверх класть ломоть чёрного хлеба, но любому спиртному родители предпочитали гранатовый сок. Почему именно гранатовый? А Бог его знает — любили его и всё тут. Ну а про чёрный хлеб даже упоминать не вижу смысла. Просто в нашем доме он не водился. Нарезной батон – это хлеб моего детства. Я улыбнулась этой мысли и почувствовала, как закололи щёки. Сняла перчатку и провела рукой по своему лицу. Слёзы. Даже и не поняла, когда успела. Чтобы как-то отвлечься от тяжких мыслей, стала вынимать из пакета и класть рядом со стаканчиками любимые мамой и папой конфеты и печенье.

В детстве, наверное, в возрасте лет пяти-шести, я часто приставала к родителям с вопросом, почему печенье называется «Курабье». Это слово казалось мне само по себе вкусным. Я так и этак произносила его, как будто пробуя на вкус, смакуя.

Конфеты «Раковые шейки» вообще вводили меня в ступор. Ну ладно, раков я видела и даже ела варёных, когда с родителями ездила на дачу к их друзьям — дяде Мише и тёте Тоне. У них за домом, почти сразу, как только кончался участок, протекала река, и название у неё было такое смешное — «Патока». Так вот, именно там отец и дядя Миша ловили раков. С раками понятно, но при чём тут шейки? Я ни у одного из съеденных мной раков шеи так и не нашла. Позже, когда я мучила родителей этим вопросом, они всегда переглядывались и начинали хохотать. Да, счастливое было время. Я опять заплакала — не смогла сдержаться, вспомнив, как хорошо мне было ребёнком, под крылышком у обожаемых мной родителей.

Ноги затекли и стали замерзать — моя обувь оказалась неприспособленной для прогулок в мороз. В Питере как-никак погода теплее, да и передвигалась я там в основном на машине.

Я аккуратно встала и попыталась размять ноги. Вроде слушаются… Уже собираясь уходить, инстинктивно повернула голову в сторону заинтересовавшей меня могилы. Толпы как не бывало. Только утоптанный множеством ботинок и сапог снег у ограды могилы ещё напоминал о том, что совсем недавно здесь было многолюдно.

Теперь же двое мужчин, по-видимому работники кладбища, тихо и беззлобно переругиваясь, ставили венки на образовавшийся могильный холм. Наскоро покончив с ненавистным занятием, они, видимо, отправились помянуть усопшего — оставленной родственниками бутылкой горячительного.

Повернувшись к памятнику родителей, я обхватила его руками и мысленно попрощалась с ними до следующего приезда. После чего развернулась лицом к аллее и, уже открывая калитку ограды, вдруг посмотрела за деревья — метрах в десяти от заинтересовавшей меня ранее могилы. И в тот же момент поняла — зря. Потому как стала невольным свидетелем происходящего.

Моё внимание привлёк силуэт мужчины, который стоял за деревьями и смотрел как раз на ту самую могилу, куда минуту назад пялилась я сама. Переведя взгляд в ту же сторону, я вздрогнула.

На холме из замёрзшей земли и венков плашмя лежала женщина. Шапка съехала набок, и из-под неё на венки рассыпались длинные волосы цвета воронова крыла. Подол её платья из чёрного превратился в грязно-коричневый. Низ длинной чёрной норковой шубы был мокрым и грязным, но её это, видимо, нисколько не заботило. Можно было бы подумать, что она не жива, если бы её плечи не вздрагивали время от времени. Было ясно, что мужчина наблюдает именно за ней, ведь кроме нас троих на этом участке кладбища никого не было. По спине прошёл холодок.

Мужчина, наверное, инстинктивно почувствовав чужой интерес, посмотрел в мою сторону. Когда наши взгляды встретились, по его лицу скользнула тень — будто он меня узнал. Или испугался, что я узнала его. Быстро развернувшись, он пошёл к выходу.

Не знаю, что за чёрт дёрнул меня в тот момент, но я побежала следом за ним. Стараясь не терять его из виду, продвигалась, прячась за деревьями, — на случай, если он вдруг обернётся. Сердце колотилось так сильно, что шум крови в ушах почти заглушал окружающие звуки. Страхи мои оказались напрасными. Незнакомец дошёл до ворот, так ни разу и не оглянувшись.

Пока я шла за ним, моя интуиция просто-таки кричала: «Остановись! Развернись! Пойди обратно к родителям, сядь на скамью, поплачь и уезжай в Питер! Забудь это утро. Забудь всё, что видела. Тебя это не касается!»

Но я упрямо продолжала идти следом, не желая слушать ничего и никого, кроме собственного сердца. Наверное, именно так люди и вляпываются в истории, после которых вся жизнь делится на «до» и «после».

У ворот кладбища стояли несколько машин такси. Незнакомец быстро нырнул на заднее сиденье одной из них, даже не торгуясь с водителем о стоимости поездки, и машина тут же тронулась с места.

Я подбежала к одному из оставшихся такси и повторила его манёвр.

— Езжайте за той машиной, только не потеряйте её, — сказала я водителю, и голос мой при этом дрожал.

— Мужа, что ли, выслеживаешь? А почему с кладбища? — усмехнулся водитель, срываясь с места вслед за отъехавшей машиной.

Вот и отлично, подумала я, не придётся особо выдумывать, а вслух сказала то, что ожидал услышать водитель.

— Да, его родимого. Гуляку чёртова. Так мы вместе были, а потом ему типа с работы позвонили…

И сама скривилась от своего вранья — настолько неправдоподобным оно мне показалось. Но таксиста мой ответ вполне устроил. Вероятно, выслеживать неверных мужей для него обычное дело. Даже самой себе в тот момент я не могла ответить на вопросы: зачем и куда еду? Почему мне так нужно увидеть этого мужчину?

За своими мыслями даже не заметила, что машина уже остановилась.

— Вон он, голубчик, в гостиницу побежал, полюбовница, наверное, его заждалась, — хохотнул водитель.

Я отшатнулась от его слов, как от удара, и постепенно начала возвращаться в реальность. Таксист назвал сумму — она оказалась вполне сносной. Подав ему деньги и выйдя из машины, я посмотрела на гостиницу. Меня прошиб холодный пот. Это была именно та гостиница, где я всегда останавливаюсь, приезжая в Москву. И на этот раз у меня тоже был забронирован номер именно тут — в «Мурене».

На ватных ногах я шла ко входу. В голове стучала только одна мысль: «Ох, неспроста это всё… ох, неспроста».

Добравшись до стойки администратора, я попросила ключ и стала блеять что-то невразумительное про только что вошедшего мужчину. Администратор, наверное, решила, что незнакомец мне понравился, потому как, пододвинувшись ко мне, шёпотом и по большому секрету сообщила, что его номер находится через стенку от моего.

От услышанного у меня закружилась голова и стало слегка подташнивать. Через силу улыбнувшись и поблагодарив её, я поплелась в свой номер. Закрыв за собой дверь, рухнула на кровать не раздеваясь. Силы меня покинули. Кое-как стащив с себя куртку, я моментально провалилась в сон.

Я опять была на погосте.

Шла вдоль захоронений, пытаясь найти ту, с которой всё началось. На улице были уже сумерки, и снег валил не останавливаясь. Мне казалось, что брожу по кладбищу уже несколько часов. Кисти рук под перчатками превратились в две ледышки, ноги почти не слушались, а своё лицо я перестала чувствовать ещё полчаса назад. Но продолжала бродить, как окоченевший труп, в надежде, что всё-таки удастся отыскать эту чёртову могилу.

Аллеи как будто нарочно путали меня, и я уже в четвёртый раз возвращалась к тому же месту — к надгробию в виде монахини, преклонившей голову к кресту. Заплакав от бессилия, пошла к выходу — во всяком случае, мне так казалось. И вот тут-то я увидела новый деревянный крест и холмик рядом с ним. Снег почему-то засыпал всё, но на свежей могиле не было ни снежинки.

Я зашла в ограду и стала, как ненормальная, скидывать с холма многочисленные венки, желая найти портрет усопшего. Почему-то я даже не сомневалась, что это должен оказаться портрет мужчины. И когда на холмике оставался всего один венок, увидела торчащий из-под него угол рамки. Отбросив последний венок, взяла рамку в руки и повернула изображением к себе. Мой взгляд упал на лицо мужчины — и я заорала от ужаса. На меня смотрели совершенно пустые глазницы.

Ноги подкосились, и я начала падать в разрытую могилу рядом со свежим захоронением. Сопротивляясь изо всех сил, я пыталась хвататься хоть за что-то. Цепляясь за края ямы, лишь отламывала обледеневшие комья земли, крошившиеся прямо в моих руках. Не оставляя попыток выбраться, я наконец-то смогла обхватить пальцами какую-то палку и, упёршись ногами в края ямы, стала подтягиваться на поверхность. Когда голова оказалась выше уровня земли, я посмотрела на то, за что держалась руками, и не смогла сдержать вопль…

Крест. Я уже знала, что увижу. Это был деревянный крест с моим портретом на нём…

Я проснулась, всё ещё крича. Взгляд заметался по комнате. Убедившись, что я не в могиле, а в номере, кричать перестала. Сердце трепыхалось, как птица, загнанная в клеть; лицо было мокрым от слёз, а одежда — влажной и липкой от пота. Такой кошмар, даже врагу не пожелаешь.

Я села на кровати и постаралась взять себя в руки — получалось плохо. Меня бил озноб. Сбросив одежду, я прошмыгнула в ванную и, встав под душ, попыталась согреться и расслабиться. Зубы выбивали дробь, и чувство страха не проходило. Постепенно я всё-таки смогла успокоиться.

Выйдя из душа, закуталась в халат, а на голове соорудила тюрбан из полотенца. Оказавшись в комнате, машинально взглянула на часы — было половина четвёртого утра.

— Ну, мать, ты и дала стране угля. Проспала двенадцать часов — немудрено, что кошмары всякие снятся, — пробормотала я вслух.

Хотя, этот сон подкинул мне идею: завтра поеду — точнее, уже сегодня — на кладбище и взгляну на портрет. Почему-то теперь у меня появилась уверенность, что сделать это нужно в первую очередь. А пока хотелось бы где-то кофе раздобыть. Но где его взять — все нормальные люди ещё спят, а из ненормальных в этой гостинице, похоже, я одна.

Прихватив сигареты с зажигалкой и закутавшись поплотнее в махровый халат, я двинула на лоджию. Каково же было моё изумление, когда там обнаружился мой незнакомец.

Наши балконы разделяла кованая перегородка, сделанная скорее для красоты, чем для своей основной функции. Я подошла к нему ближе и, закурив, поздоровалась. Мужчина обернулся и стал придирчиво меня рассматривать, как будто пытался понять, кто я. Или вспомнить. Решив не отставать от своего соседа, тоже задержала на нём взгляд.

Он был хорош. Красив той спокойной, отлаженной красотой, какая даром не достаётся, — за неё где-то когда-то заплачено. Ему было около сорока, может, чуть моложе. Виски слегка тронуты сединой. Синие глаза — я разглядела даже в полумраке, потому что он смотрел в упор, не отводя, как смотрят люди, привыкшие первыми не моргать. На балконе горел тусклый жёлтый свет, и незнакомца я могла рассмотреть во всех подробностях. Орлиный нос — породистый, с лёгкой горбинкой. Тело — загорелое и поджарое. Он стоял на балконе в майке и шортах — и это в пятнадцатиградусный мороз. Но его это, видимо, нисколько не смущало — мужчина даже не ёжился, будто холод его попросту не касался. И почему-то именно это — не лицо, не плечи, а вот это нечеловеческое равнодушие к морозу — кольнуло меня первым тревожным звоночком. Который я, разумеется, тут же и проигнорировала. Он стоял, распрямив плечи и чуть склонив голову набок.

Наверное, именно таких мачо описывают в любовных романах. Подобным чтивом я не увлекалась, но фантазия у меня есть — и понять, что на такой типаж дамы всех возрастов активно пускают слюни, нетрудно.

Да, за одну ночь с таким можно и душу дьяволу продать… Хотя кому она нужна, моя душа. За шесть лет в Питере я так наловчилась жить одна, что разучилась хотеть хоть чего-нибудь сильнее, чем второй эспрессо. А тут — захотелось. Резко, стыдно, до зуда под кожей. Как пить дать, к беде.

Стоило в голове промелькнуть этой непристойной мысли, как я тут же поперхнулась дымом и закашлялась. Чего там другие — я сама на него в данный момент пускала слюни, правда мысленно.

— Насмотрелась? — усмехнулся он, не отводя взгляда.

— А вы? – нагло поинтересовалась я.

— Дерзишь? Уже, неплохо, — сказал мужчина вроде бы сам себе, продолжая меня рассматривать.

— А вы почему мне тыкаете? Мы же с вами на брудершафт ещё не пили, — напропалую флиртовала я. Ну, или по крайней мере пыталась.

Так как раньше никого охмурять мне не доводилось, и в роли соблазнительницы я чувствовала себя довольно нелепо.

— Потому что ты мне в дочери годишься. А на брудершафт я с тобой пить не стану — потому что жизнь тебе портить не хочу. Она у тебя ещё вся впереди. Да и педофилией, знаешь ли, не страдаю. А ты, по моим меркам, совсем ещё ребёнок.

На секунду — всего на секунду — его лицо изменилось. Даже не выражение лица, а что-то глубже. Будто под красивой, спокойной маской Игоря вдруг проступил другой человек. Жёсткий. Опасный. С ровным холодом в глазах человека, привыкшего всё просчитывать наперёд.

Этот холод я почувствовала буквально кожей — интуиция у меня всегда работала отлично. Но именно сегодня мне отчаянно не хотелось её слушать.

Она вопила где-то внутри, почти срываясь на крик: «Уходи! Сейчас же уходи в номер, запри дверь и не открывай, что бы ни случилось!»

А я сделала ровно наоборот. Потому что мне хотелось остаться. Потому что меня тянуло к нему так сильно, что становилось страшно. И потому что, наверное, в тот момент я уже всё решила — просто сама ещё этого не понимала.

— Зря вы так, — обиделась я. — Мне, между прочим, уже двадцать четыре года. Я вполне самостоятельная и сформировавшаяся личность.

— Не уже, а только двадцать четыре. Выглядишь ты, честно говоря, значительно моложе, но сути это не меняет, — грустно сказал он и отвернулся, будто поставил в разговоре точку.

Я затушила окурок и бросила его в пепельницу. Фыркнув, повернулась и двинула в свой номер, с мыслью: «Мы ещё посмотрим, кто кого». Зайдя внутрь, я тут же развернулась обратно — в мою голову пришла идейка. Натянув на лицо самую сладкую улыбку, я опять вышла на балкон.