Костяное солнце

1. Добрые злые сказки

НЕСТИ / ДЕРЖАТЬ КОСТЯНОЕ СОЛНЦЕ, перен.

испытывать тяготу в ответственности за что-то,

что причиняет боль и страдания,

но принимать последствия своих ошибок.

/ Неформ. Порядок слов нефиксир.

нѣкогда раньше

На границе леса мерно голосит кукушка. Она будто следует вдоль дороги, нарушая безлюдную тишину и даже саму себя причитаниями, но продолжает считать. Пытается то ли сбить с пути, то ли указать время, но изрядно надоедает, по черепушке воплями стуча.

– Ты может клюв свой захлопнешь? – ступая неспешно по жухлой листве обочины, стонет Велизар, но, не получив ответа, тяжело вздыхает и сдаётся: – Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось?

Птица замолкает будто назло заурядному вопросу. Вел усмехается. Там, куда он надеется найти путь, жизнь исчисляется иначе, и кукушка ему не помощник. Отвязавшись, наконец, от назойливой птицы, Велизар снова начинает крутить в руке говорник-раскладушку, сжимает камень крепче и припускает шаг.

Он прислушивается к зариниту, что привычно лежит в ладони. Время изменило его форму – раньше камень был острым и угловатым, но Велизар так часто носил его в руках, что подобно воде стесал ему края – или просто привык к царапающим кожу граням.

Говорят, что дремучие дороги посреди лесов, где в чащи не суётся даже нечисть, таят чистую буйную волшбу. И что заставит она руду наконец поддаться, напитает как-то: кажется, что Вел уже колдовством дышит, но это ощущение рассеивается с любым посторонним звуком. Самовнушение – очень хрупкий механизм, ещё более хрупкий, чем воздушные брони, которые он создаёт.

Другие стези уже исхожены, и даже полная чушь принимается за возможность.

Так Велизар оказывается посреди нигде; даже грибники не ходят в этих местах. Только Вел и его камень, что будто насмешкой вторит имени, напоминая, что они одинаково слабые.

В слабости, все говорят, нет ничего плохого; она всегда безопаснее, в ней нет ответственности и требований к совести. А ещё нет перемен, если дело касается силы – лишь размеренное течение и постепенное угасание. Такое же, как поблёкшие с годами цветные пятна на камне. Это пугает, но больше – злит какой-то бесхребетной необходимостью принятия всего так, как оно есть. Вел сей путь прошёл уже раз пять или пятьдесят за жизнь – когда-то же должно получиться. Хотя бы из жалости мироздания к несчастному дураку.

Велизар юнцом думал, что достоин большего, но мысли, как оказалось, невещественны, а боги ничего не знают о милости.

Порыв ветра баламутит пепельные прядки, выпавшие из хвоста, что за несколько дней пути превратился в колтун; он болтается на ленте за спиной. Они пушатся от капюшона епанчи1, в которую Велизар кутается сильнее от промозглого ветра в надежде к ночи дойти до какой-нибудь деревеньки. Деньги на остановки в постоялых дворах стремительно иссякают, но он отказывается прекращать путь и поворачивать назад – выкрутится.

Гнев хорошо подстёгивает почти дохлую самоуверенность. Страх прожить жизнь и умереть, приросши к стенам квартиры немощным нечто, сильнее.

Вел пинает камень у дороги, жалея, что такую слабую руду не выменять в закладной даже на пару медяков. Близятся холода, и ему всё равно придётся где-то осесть или работать уличным скоморохом, чтобы накопить денег на путь домой. Это он точно осилит – его магия даже курам на смех, – но то станет провалом; он больше не найдёт сил, чтобы выйти из комнаты. Но это проблемы будущего Велизара; проблемы Велизара настоящего в скоро темнеющем небе.

Обыденная серость меняется тусклой синевой сумерек. Говорят, что в каждой из четырёх столиц ночами оно разного цвета, в зависимости от времени года. Велизар всю жизнь видел только грязный серый, как каша на дорогах зимой, и этот прогорклый синий.

Он останавливается и закидывает голову, позволив капюшону сползти к плечам; на рваные тучи смотрит, будто увидит в них что-то новое.

– Сударь! – Велизар вздрагивает от хриплого оклика за спиной и оборачивается.

Парень на самоходе со стеклянной крышей, каких Вел никогда не видел, выглядит молодо. Крепкий, коротко стриженный, обвешанный всякими цацками, а ещё явно не бедный, тот усмехается остро, по-свойски, и бегло говорит:

– Подвезти куда? Тут по ночам темно, ни хрена не видно. Заблудишься, там дальше развилка.

– Денег нет, барин, – отвечает Велизар, пожав плечами, хоть и хочет согласиться.

Ноги гудят от долгого пути, а ел он где-то пять кукушек назад – в пересчёте на людское часов десять как. Проблем с богатеями он не ищет, собирается уже накинуть капюшон и продолжить путь, но незнакомец удивляет его.

– Да просто так прыгай, я два дня в пути уже, скучно до синьки, – бросает он, забавно слова подбирая, и открывает дверцу.

Велизар щурится с подозрением – если удачно уличить миг, он сможет выскочить в окно этой колымаги, но ловкостью и здоровьем Вел не славится, а стать частью кровавого обряда желания нет. Даже близ какой-нибудь из столиц.

Парень вздыхает тяжело и устало, суёт руку во внутренний карман; он выуживает оттуда цепочку с монетой, болтающейся на конце. Вел приглядывается – четыре чёрные полоски и горы под ними пестрят на её серебрёной поверхности. Он уже губы размыкает, чтобы спросить, не своровал ли, но если парень действительно чин имеет, то за дерзость голову оторвут.

Авось, кровавый обряд будет быстрым.

Велизар кивает, виновато губы поджав, шагает на ступеньку и на сиденье падает костлявым мешком. Ноги и спина неприятно ноют, и он, морщась, хрустит шеей, чтобы кровь по мышцам-суставам пустить. Расслабленно откинувшись на мягкую спинку и закинув ногу на ногу, Вел смотрит на путника в ожидании, что будет дальше. Но тот лишь хмыкает равнодушно и проворачивает кольцо на панели самохода. Машина тихо шумит и начинает набирать ход.

– Велизар Косов, закров.

– Дьяк А́ркас Марьев, искрец, – скрипуче отвечает ему новый знакомый. – Куда путь держишь?

Раз дьяк, тогда его могут на кровавый обряд ещё и продать.

– Куда повезёшь, туда и поеду, – говорит Велизар чуть напряжённо. – Нет цели. Вернее, конечной точки нет. Не знаешь, барин, где можно редкий камень огранить? Ни у кого в городе не получилось.

И в соседних. Вопрос уже мозолит язык, и Вел ни на что в действительности не надеется, но, как говорит мама, нужно сделать всё, что в силах, а после пускать жизнь на самотёк.

Фары бросают свет на лицо знакомца. Там видны наколки; на секунду всё же дёргает тревога – такие и тёмные колдуны носят. Но беспокойство отпускает, когда слов на коже его не находится, только белиберда неразборчивая. На ушах несколько простых серьг и блок связи, что огибает раковину и прячет наушник внутри.

У Велизара таких вещей не водится, только подвес с несколькими ловцами и простейший говорник, в котором хрустит звук, искажая слова, а из развлечений – выбор цвета обоев. Но матери Велизар всё равно раз в пару дней звонит, чтобы не волновалась – она женщина тревожная. Для неё специально отведён синий ромб, её любимого цвета.

У А́ркаса на ухе семь разных. Что-то в его внешности кажется смутно знакомым, чернь разных мастей – на коже, в одежде, даже в жестах; может, видел в газетах или по телевизору. У них дома нет, штука бешеных денег стоит, но в пивнухе неподалёку стоял. Усмотрел, наверное, когда-то, хотя дьяки, отнюдь, не самые высокие из чинов и тем более не самые видные из знаменитостей.

– А ты откуда сам? И давай просто Аркас, не надо вот этой чуши званной, не люблю. Чё за камень?

Велизар хмыкает и головой ведёт, присматриваясь к попутчику. Общается тот просто, как обычный древоградский рабочий. Нет в нём напыщенности и величавости пустой, которая от богатства и развитости столиц идёт, от избытка колдовства и удовольствий. Велизар всегда завидовал – хочется ощутить на расстоянии вытянутой руки, как волшба пышет в крови.

О каменных городах и столицах ему рассказывал мамин ухажёр в юности – о роскоши, о камнях всех мастей, которые буквально везде: в зданиях, в пешеходках, в стёклах лавок. Все города ей питаются так или иначе, но камнеграды больше. У него в посёлка только завод на колдовстве работает да общественные места какие, электричество везде – и всё. А там нужды в бережении нет, ведь сами города и есть волшба, исходящая отовсюду и будто куполом накрывающая земли.

– Из Ягополя. Да вот, – отвечает Велизар и разжимает кулак, но взять камень из своих рук не даёт. – Заринит.

А́ркас чуть наклоняется, замедлив самоход, и приглядывается. В его глазах виднеется любопытство, полу-улыбку красит азарт. Он садится ровнее и смотрит на дорогу, прикусив губу, а на деле будто сквозь глядит.

– И правда, диковина, – говорит он. – Можно подумать. Подсоблю, если до Навиграда со мной поедешь, есть там знакомые.

Сердце заходится на секунду, когда Вел слышит о главной столице, кровь восторгом будоражит, что даже пальцы в сапогах поджимаются. Кроют вмиг мысли о том, как он бы мог жить в столице, носить кафтаны и свиты2 иностранные, ходить по балам и рейвам, знакомиться со множеством людей, новых и разных. Но всё это под начавшимся дождём становится пресным, как будто крыши над ним нет стеклянной, и напоминает о собственной бедности.

– Денег нет, барин, – цедит Велизар сквозь зубы. – А путь неблизкий.

– Сочтемся, ничего. Всё равно туда еду, – простецки отвечает А́ркас, как мог бы сказать только богач или благодетель.

Велизар хмурится, глядя на него в упор, на что дьяк лишь улыбается и говорит:

– Расслабься. Знаю, подозрительно звучит, но мне самому интересно, что у тебя за руда такая, да и вообще. Смотри вон лучше, как здесь в дождь красиво, – он кивает на прозрачный потолок.

Велизар долго думает, поглядывая на попутчика иногда, насколько опасно соглашаться на подобные затеи, но вряд ли появится второй шанс. Он не может заставить себя отказаться; страх с восторгом на душе бьётся. Да и если запахнет жареным, то разберётся на месте, тихо улизнёт как-нибудь – в большом городе проще затеряться. От предвкушения между рёбер тянет, ноет в груди, и улыбка невольно губы цепляет. Мир точно воздаёт за столько бесцельно пройденных вёрст.

Мама говорила – иногда нужно просто купить лотерейный билет.

Проблемы Велизара настоящего начинают решаться сами собой. Расслабившись, он торжествующе улыбается своей удаче.

– Поехали, – наконец говорит Вел чересчур радостно и тянется за флягой, что в сумке валяется.

Настойка ракитника жжёт горло, оседает кислым на языке, но расслабляет почти мгновенно.

– Чем занимаешься, если не тайна, что такие вещи водятся? Я таких тачек не видел никогда. Да и самоходы в целом добро дорогое, – спрашивает Велизар, закинув голову по чужому совету.

Ровное тёмное небо и правда хорошо смотрится, когда капли не падают на голову.

– Да руды подбираю людям. Торгую, – отвечает А́ркас. – А машина от отца, любит он у меня собирать всякую чудо-технику.

– Красиво. На магии работает?

– От кольца. – Марьев поднимает ладонь с руля.

Велизар приглядывается – у дьяка по кольцу на каждом пальце, и все разные, переливаются в тусклом свете. Наверное, такое количество стоит ему дорого – не в монетах, на этот раз. Волшба не бесконечна, и тело на неё не резиновое, хоть и рождаешься с ней, и умираешь. Кажется, в ней есть что-то от заразы. Любопытно, как волшба ощущается человеком, который будто из неё состоит, всюду себя рудами украсив – лицо и шею, руки, уши, и кто знает, что ещё. Особенно в камнеградах, где магия сама просится в тело – если всё так, как говорят.

Аркас выглядит почти блаженным и пускает по пальцам несколько молний, которые под кожей светятся раскатами, словно это ничего ему не стоит. Тихая зависть колет нутро.

– Закров, говоришь? Хорош. Полезным будешь.

– Не особо, – отмахивается Велизар.

Вопросы о колдовстве задают, как узнают имя или возраст. На устах всегда готово: «Велизар Косов, закров», – замусолено уже, можно на языке нащупать мозоли. Со своей способностью – или слабостью – Велизар смирился давно.

Тем не менее, Вел всегда носит его в руке.

Заринит был с ним с самого детства: он бродил с друзьями по полям за городом, когда нашёл его у одной из заброшенных и покосившихся избушек, с провалившейся внутрь крышей. Велизар забрал камень легко, даже не испугавшись нарваться на какое-нибудь древнее проклятье, будто тот всегда ему принадлежал. Он неделями вертел его в руках, разглядывал цветные пятна и прожилки на поверхности, пряча от друзей и матери. Вел не спешил придать его огранке и сотворить камню более удобный вид. Заринит царапал руки, и мама жаловалась на неаккуратность, обрабатывая ранки, но Велизар продолжал таскать его с собой и сжимать в кармане при любой возможности, притираясь.

Каждый ребёнок знает о том, что рано или поздно у него появится свой камень и сила, обещанная с рождения. Волшбу превращают в байки, в предмет бахвальства, в пресловутое «если», которое однажды обращается в «когда».

У Велизара «когда» наступило в тринадцать. Масло на сковородке противно шкварчало, а мама слишком суетилась, чтобы думать об осторожности. Он с интересом наблюдал, как капли масла тонули в вязком воздухе, не долетая до кожи, а защита расползалась от его ладони на всю ширину плиты. Заслонка была почти невидимой, заметной лишь в искажениях пространства, если прищуриться и обратить на неё внимание. Велизара это страшно рассердило, потому что все знакомые искрецы уже давно хвалились молниями на кончиках пальцев, а слегоды – льдом и жаром, что расползались под их руками. Сколько раз Вела обманывали мороки, заставляя верить, что предметы совсем не те, чем кажутся, и волоны, ломающие карандаши

Его же сила не была броской – её как будто не было вовсе, хоть мама и обнимала его крепко, с улыбкой приговаривая, что он её главный защитник.

Велизар узнал потом, что волшбы много разной, и отнюдь не только закровская бледная и прозрачная, но любой колдун казался тогда значительнее и сильнее, чем он сам.

Будто клеймом себя отметив, Велизар провёл в унынии юность. Все обещали, что после огранки камень станет настоящим проводником, но, сколько бы Вел ни пытался, тот не давал себя изменить. Так и остался нелепым куском руды, что всю мощь скрывает под слоями пыли. А Велизар начал отмахиваться в страхе потерять хотя бы ту вялую, будто беззубую силу, что есть, глядя на песок, оседавший с каждой новой попыткой бессмысленной тратой.

Отмахивался до тех пор, пока не оказался никем, на том рубеже жизни, где всё предписанное сменяется какой-то пугающей необъятной волей. Вокруг люди женились, путешествовали, меняли работы и квартиры. У него же не осталось ни опоры, ни понимания завтра – школы, училища, кружков, – ни великих достижений, с которыми можно было связать жизнь.

Воля, которой было, хоть захлебнись, стала такой огромной, что обернулась растерянностью.

Только спустя долгие месяцы, уходящие в годы, Велизар понял, застряв в безвременьи, что можно уйти сейчас. Он сбегал в поисках и подростком, и юношей, но всегда возвращался – с городничими или ради переживающей матери. Но после года скучной работы связистом на местном заводе, где Вел только и делал, что глазками хлопал перед скрягами из начальства и распивал чаи с пышными барышнями преклонного возраста, которые обхаживали его будто сына, тоска пересилила страх.

Ведь самое ужасное, что может произойти – это ещё большая слабость. Ему не привыкать. То, пожалуй, полезнее великих достижений и лучше, чем зачахнуть в углу маленькой квартирки одного из десятков деревянных панельных домов.

Никита был прав.

– Ничего, попробуем огранить, может, что и получится. Зря ты так, – нарушает тишину Аркас.

Велизар усмехается криво – всё-то дьяк знает.

– Прости вольность, но тебе это зачем?

– Работа. Ничто в мире не одно такое, и заринит твой тоже. Авось пригодится, – честно отвечает искрец, плечами пожав. – Мы это, заедем кое-куда по пути, надо друга подобрать.

Велизар лишь отмахивается, мол, всё равно, и, сложив руки на груди да поплотнее запахнув епанчу, прикрывает глаза. Вялый простор щекочет кожу – Вел чувствует приближение какого-то предмета. Он вскидывает руку и ловит его в сети щита, даже не открывая глаз. Велизар не любит гордецов, принимающих его за тупого, но дарёному коню в зубы не смотрят. Особенно тому, что может выбросить у перелеска не пойми где. Он перехватывает карандаш, зависший в воздухе, и кладёт в ящичек у руля.

– Этому закровов учат на первом году, – тихой дерзостью бормочет Велизар и снова прикрывает веки, отвернувшись к окну.

Под шум механизмов хорошо дремлется.

***

Затхлый воздух трактира забивает нос; на губах ощущается пыльный, кислый осадок дешёвого пива. Велизар, не обделённый ростом, едва не вперивается в балку, и, выругавшись, падает на скамью напротив Аркаса. Милая барышня в переднике подходит к ним почти мгновенно, натянув улыбку, протягивает им пару яствописей3 и так же быстро исчезает. Расценки если не удивляют, то точно расстраивают. Вел, согнувшись крюком, пересчитывает оставшиеся в кошельке бумажки.

– Похлёбку и медовуху, – говорит он разносщице, грустно поглядывая на рисунки ражнича4.

– Ендову5 медовухи, – поправляет его Аркас. – Ягодной. Борщ и лепёшек с сыром и чесноком, – добавляет он. – Возьми себе ещё поесть, нам ехать ещё дохера. Я заплачу.

– Нет, барин, – тянет Велизар, слюни сглотнув. – Не люблю долги. Я уже с одним, не хочу набирать.

Аркас кривит лицо на чинное обращение, но не спорит.

– Молодец, – напротив, говорит он с тошнотворно доброй улыбкой. – Так и надо. Ты – всем, тебе – никто. Я так начинал.

Велизар усмехается, но не расспрашивает и не включается в беседу – наговорились уже за столько часов пути, пока не добрались до небольшого городка в Срединных землях. Вел даже попробовал поводить самоход; управление в нём простое, как два пальца, но он всё равно чуть не съехал в траву. Аркас долго смеялся, но потом похвалил. По его словам, когда он учился, то получалось ещё хуже.

И так обо всём – есть у него дурное свойство равнять людей по себе. То становится заметным почти сразу, но Велизар тихо соглашается с положением вещей. В тоне Марьева чувствуется некоторое снисхождение старшего, злящее и изматывающее, будто между ними не пару лет разницы, а огромная временная пропасть, скопившая себе не меньше двух десятилетий.

О временных пропастях знают мало, потому что не каждый полезет изучать их хотя бы из-за лени, да и заметны они едва ли. Подростки толпами уходят их искать из прикола – и так же толпами теряются потом. Новости о спасательных операциях занимают уже самые маленькие из газетных колонок. Люди, утверждавшие, что были там, не превратились из молодых в стариков и не исчезли бесследно в путах времени, но малых пугают этим, чтобы не лезли. На деле это лишь сосредоточение волшбы первозданной, которое играется с временем и пространством. Колдовство пронизывает всё в мире, и от временных пропастей чего-то такого и ждёшь – главное оставить ловец на дороге, чтобы потом вернуться обратно, чуть что. Велизар не тупой, в конце концов, и быть героем статеек не жаждет.

Сейчас ему открылся другой путь, но он хочет проверить все, найти тот, что попроще – Аркас, услышав настоящую его цель, конечно, задорно поржал и назвал это чушью. Сказал, что будет по пути – чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось. Велизар скривился в ответ, едва сдержавшись от язвительности; его всё ещё легко могут продать на обряд.

Официантка ставит перед ним пустую похлёбку и графин медовухи; Вел сразу тянется к ней с такой жадностью, будто снова подросток. Чужая заносчивость давит ему на голову, но ради некоторых вещей он согласен потерпеть, особенно, когда мёд так приятно растекается под кожей.

– Теперь можно и за знакомство, – улыбается он, подняв кружку.

Аркас кивает и чокается с ним. Пока барышня в переднике расставляет на столе его заказ, Велизар цепляется вглядом за цветы, вышитые ромбами на рукавах её рубахи. Велизар видел похожие только на ярмарках, когда редкие продавцы и лавки столичные доезжали в их посёлок.

– Купальская вышивка, – говорит девушка, заметив внимание. – Это васильки.

Велизар кивает, и она удаляется, коротко поклонившись, хотя он вообще не выглядит кем-то, перед кем должно расшаркивать. Аркас не обращает на это внимание, озирается, будто ждёт когото, иногда подёргивая плечами. В зеркале позади него Велизар видит своё растрёпанное отражение – совсем разболтавшийся хвост и мятую рубаху. Да и губы стали только тоньше и бледнее, кажущиеся трупными. Но ничего не остаётся, кроме как улыбнуться и на это, а причёску отложить на потом, чтобы не усеять волосами еду.

– Купальев хорош, – заговаривает Аркас и сёрпает супом. – Зáмки, много иностранных лавок, самоходы заграничные. Там люди по-другому живут совсем.

– В любой столице люди по-другому живут, – фыркает Велизар. – Ты был во всех?

– Конечно. Я же торгаш, – отвечает ему Аркас с набитым ртом. – Ярск очень многосторонний город, в плане… Он и хтонический, знаешь, и изящный, и местами грубый. Там много культур намешано, да и порядки совсем другие. Цуреславль тоска одна, а ещё столицей свадеб считается, бред. Купальев очень жаркий, и море клёвое, но у меня там тёрки есть с людьми, давно не был. Другие все далеко, к Хребту туда, а Купальев сильно на юг. Поезда мне сложно и дорого.

– Я шарю. Ягополь к нему из всех столиц ближе. Но не был, – говорит Вел ему и едва себя держит, чтобы похлёбку в раз не залить в себя.

– Я в Навиграде чаще бываю, туда проще доехать. Иногда шучу, что ради местного пива. Дрянь страшная.

– Тебе бывает что-то дорого? – вдруг раздаётся насмешливый женский голос сбоку. – Я смотрю, ты с другом.

Велизар оглядывается на незнакомку, что стоит, привалившись плечом к арке. Значит, он не ошибся, решив, что Аркас кого-то ждёт; тот улыбается и обнимает девушку.

– Представь себе. Конские цены, и куда я со своими баулами. Но как буду на юге снова, обязательно передам привет твоим родственникам, – отвечает Аркас, возвращаясь к ужину. – Да мы так, зацепились по дороге, я всё равно в Навиград еду, а пацану помощь нужна с камнем. Чё бы и не помочь.

Велизар вздыхает. Аркасу всего лишь тридцать с хвостиком, как он понял, а болтает как дед.

– Чё бы и не помочь, – передразнивает того сударыня и заливисто смеётся. – Ты когда стал таким добрым?

Оказывается, Аркас благотворительностью не славится; Велизар с опаской смотрит на него.

– Бля, да он бы заплутал там, где я его встретил. А потом майся, – говорит Марьев с ноткой насмешки так, будто Велизара тут нет.

Девушка садится рядом и, откинув кудри за спину, по-свойски ставит локти на стол. Она оглядывается и улыбается уверенно и открыто, а потом протягивает ему руку.