Костяное солнце
- -
- 100%
- +
– Хочешь откровенность на откровенность?
– Не буду врать, мне любопытно. – Вел усмехается, откидываясь на спинку и болтает в стакане месиво странного цвета. – Я не то чтобы, знаешь, знаком с дворянами. Не могу упустить возможность выпить с герцогом.
– Это я уже понял, – миролюбиво отвечает Даян. – Я сирота. Всё, что у меня есть, в общем-то, не моё.
– А имя?
– Моё первое имя – Даввет Росок. Я по роду нордгардец. Потом царь-батюшка дал другое, чтобы проще жить было, но это не мешало никому найти способ меня задеть.
– Сейчас угадаю, давалкой обзывали?
Даян улыбается.
– Скукота, скажи? Хотя в поздние годы школы ещё звали Морковным. Как сок. Там хоть какая-то фантазия, до этого ж дойти ещё надо было, – весело рассуждает он.
– Не боишься раскрывать тайны?
– Это не тайна. Каждый дешёвый вестник считают своим долгом назвать меня тунеядцем и лазутчиком. Да и не думаю, что ты можешь что-то сделать со знанием моих школьных прозвищ. Их просто станет больше.
Велизар прыскает, а потом залпом выпивает половину меселя. Он крепкий, травяной, и по рукам начинает течь хмель.
– Почему ты пошёл со мной? Ты же, вроде, с детства богатый, должен быть, как княжич. Я птичка не твоего полёта. Нет, лучше, – он важно поднимает указательный палец. – Я червяк, пока ты – птица. Во.
Даян заливается гоготом. Он вообще много смеётся и улыбается, даже не сказать, что неискренне или от дурачины; но как будто по привычке.
– Да ну. С одной стороны да, пропасть, все дела. Но мы ехали днём, и ты мне как-то сразу понравился. Простой, не стесняешься говорить, когда тебе позволяют. А простота – это роскошь. Либо передо мной выслуживаются, либо меня ставят на место.
– Трудности богатых, – фыркает Велизар.
– Я вот об этом.
– Я просто не ищу бед на голову, герцог. Ты, конечно, тоже можешь их устроить, если я зайду куда-то не туда, но ты не злой. Ну, наверное.
Даян усмехается и качает головой.
– Могу понять.
– Давай за знакомство и за простые пути, – предлагает Велизар, подняв стакан.
Они чокаются.
И стаканами, и головой, видимо одинаково растерянные среди нового – мест, событий, ощущений. Месель идёт за меселем, за пивом, за водкой и настойками – выбор тут приличный. Люди оглядываются на них, хохочущих и болтающих по пустякам друг с другом и с окружающими. Велизар не знает, нормально ли в столице курить у дверей с незнакомцами и герцогом, обсуждая цены на гречку, о которых Даян почему-то в курсе. Для Вела это что-то из выдуманного, из фильмов про неожиданные встречи и «ой, как удобно»-сюжеты. Вера в действительность так и не приходит.
Велизар решает её не ждать, да и с каждой каплей думать становится только сложнее. Он берёт Даяна под руку, тащит в толпу и втягивает в хороводы.
Кабак выплёвывает их утром, растрепанных и в край охмелевших. Все труды княжны над его волосами канут в лету вместе с опрятным видом. Ноги ноют от плясок и песен, а голова – от выпитого, но Велизар всё равно выхватывает самокрутку из чьей-то забытой пачки.
– Подбросить тебя? – спрашивает, еле ворочая языком, Росоков.
– Не откажусь.
Через пару минут к ним подъезжает самоход обычного вида и цвета. В сравнении с металлической хтонью Аркаса он такой простой, что радует глаз. Из окна высовывается водитель, сонно хлопающий глазами.
– Стёпа! Прости, Стёпа, – тянет Даян, криво обнимая его за шею. – Дякую, Стёпа. Велизар, это…
– Стёпа, я понял. Привет.
Водитель, тряхнув кудрями, поджимает губы в подобии улыбки и машет ему рукой. Во лбу, прямо над переносицей, у него сияет яркий камень аккуратным ромбиком – и хватает же ему. Он выглядит как мальчишка – явно младше Велизара; лишних вопросов не задаёт.
Они нелепо забираются внутрь машины и разваливаются на задних сиденьях. Степан сразу протягивает им небольшие склянки – внутри плещется жижа бурого цвета.
– Снадобье от похмелья, Даян, – говорит тот сипло и сонно, и Велизар, несмотря на огромное желание избавиться от ноющей головы, не берётся откупорить бутылёк сразу.
Даян же тут же выливает зелье в рот и морщится.
– Дорого, герцог, – бормочет Вел.
Для таких штук нужен доверенный целитель, готовый делиться своей кровью и не стремящийся тебя отравить. В снадобницах, что подешевле да попроще, продавались одни подделки, подменыши с искусственной кровью в составе, и они не давали даже половины пользы, которую могли бы.
– Считай, что это приветственный подарок. В честь прибытия в столицу и с надеждой на сотрудничество в будущем.
Велизар качает головой, и тут же жалеет об этом – мир вокруг плывёт.
– Чем я могу помочь тебе? Не смеши.
– Был бы человек, а дело найдётся. Ежели ты не собираешься пока обратно в глушь. Тебя здесь никто не знает, и это может быть полезным.
Герцог не скрывает, что Вел может быть удобным, но не наседает; шальная мысль цепляет сознание – Велизар бы поработал на него, если так смог бы остаться. Речь Даяна становится внятней, а кожа наливается цветом, будто они не пили всю ночь. Велизар смотрит пристально то на него, то на склянку и, вздохнув измучено, вытаскивает пробку. Склянка издает тихий хлопок.
– Я верну. Потом. Ты и так сделал мне много подарков, оплатив наш счёт.
– Как знаешь, – равнодушно бросает герцог.
Велизар, запрокинув голову, выпивает жижу. Та горчит и отдаёт кислым, и его чуть не выворачивает наизнанку. Но он заставляет себя проглотить её, глядя, как Даян уже бодро болтает со своим водителем.
Легче становится почти мгновенно – мысли проясняются и мир перестаёт плыть. Остаётся лишь общая усталость, с которой бороться можно только сном. Очень повезёт, если Аркас поднимет его хотя бы в восемь – часы идут к пяти. Было глупо уходить в отрыв перед огранкой, но больно привлекательным казалась мысль выпить с Даяном; а где один стакан, там и другой, и ничего не волнует.
Лекарство действует исправно, значит, он поспит без желания влить в себя ведро воды.
Самоход тормозит перед дворцом Ядвиговых, и Велизар выходит на улицу.
– Дякую, – наклонившись к окну, говорит он. – И за вечер, и за милость. Авось свидимся.
Велизар бы очень того хотел – свидеться; Даян дарит свободу в мире чужих и строгих людей. Вел тянется к карману и достаёт подвес с ловцами, а потом делит красный напополам и протягивает одну его часть герцогу.
– Возьми, вдруг пригожусь всё-таки.
Тот усмехается и принимает камешек.
– Решишь остаться – сообщи. И удачи с камнем, – вторит Даян самому себе.
Велизар кивает и пожимает им со Стёпой руки. Он стоит на дороге, наблюдая, как самоход исчезает между домами. И после ещё стоит, облокотившись на ограду моста, и дышит глубоко утренним воздухом. Город сонный и тихий – каждый звук делается громче в тысячу раз. Когда Велизар заходит в дом, то старается пройти на цыпочках к лестнице, но в гостиной замечает княжну, которая пялится в стену пустым взглядом. Волнение тянет зайти.
– Уже проснулась, барыня? – полушёпотом спрашивает он.
Кажется, что Вел будит весь дворец.
– Не спится, – говорит она, даже не вздрогнув.
Ладья переводит на него уставший взгляд, особенно тёмный.
– Город давит? Елисей говорил, что с вами такое бывает.
– Не без этого.
Велизар перекатывается с носков на пятки, руки в карманы пихнув, и глядит на милую глазу, несмотря на утомлённый вид, княжну. Не отпустило его с вечера, хоть и забылось в хмеле. Есть в Ладье что-то от семьи отличное, делающее её так же недосягаемой, как и привлекательной. А может, снадобье не убрало опьянение до конца, или он заблуждается, судя её по обёртке. Да и суждено ли ему разрешить сомнение, он пока сам не знает. Об этом ещё предстоит подумать, но завтрашним днём.
Но Велизар всё равно не может заставить себя уйти.
– Заплетёшь меня перед огранкой? Чтобы волосы не лезли. Даян сказал, ты это любишь, не сочти за дерзость.
Она слабо улыбается.
– Коли хочешь, сударь. А теперь иди спать, чтобы Аркас не причитал завтра всё утро.
Велизар радостно улыбается, довольный подколкой.
– Пойду, – говорит он ей и, поклонившись, покидает гостиную.
Из последних сил миновав лестницу, Вел падает на кровать усталым телом. Постель мягкая, словно он оказался в Яви. Полежать бы без сна подольше, чтобы прочувствовать её каждой мышцей, ведь такого больше ему не сулит. Но под вьюнами и терновниками как в божественных садах Тары морит без всякой возможности ощутить рубеж нового дня – и нового времени.
А оно кажется таковым.
7. Чем кончается темнота
Ладья смотрит на костяное солнце, висящее над постелью словно иноземные «ловцы снов»; оно подсвечивается лампой и горит почти как настоящее, судя по картинкам в книжках. Из окон веет ночной прохладой, где-то на набережной играет трубач. У рек всегда шумно – они сердцем города притягивают людей в любое время суток, и гомон ей вместо колыбельной.
Ладья поднимается и, сменив сорочку на простенькую рубаху, закидывает мешок на плечо. Дверь, спрятанная между столиком с накрашествами27 и книжным шкафом, легко отворяется одним поворотом ключа. Длинные петляющие коридоры кончаются узкой лесенкой. Порушка встречает её там, но ничего не говорит; они обмениваются понимающими улыбками. Служанка кланяется и бежит по своим делам, румяная. Сейчас в её помощи нет нужды – родители уже спят. Они думают, что её тянет к лесам, но её тянет в юность.
Свежий ветер бьёт в лицо и разгоняет марево тяжёлой головы. Обогнув главный вход за версту, Ладья оказывается на людной улице, полной веселья и неспящей молодёжи. Обмотавшись шарфом, она подходит к трубачу, которого слышала из окна, и бросает ему пару серебрянных. Тот восторженно ей улыбается и благодарит в спину, когда Ладья уже продолжает путь. Она старается убежать от тревоги, петляя мелкими улочками. Ей вспоминается снова и снова теряющий сознание Аркас, что крепкий всегда, как скала. Им бы побеседовать о чёрных лесах – брат их, конечно, видел.
Ладья чувствует тянущую усталость, что накрывает каждую осень, когда они возвращаются во дворец – бессилие и требование телом силы, которой не найти в грязной серой реке и дохлых травинках, проросших меж каменной кладки. Но у набережной всё равно легче, чем в каменных переулках, поэтому Ладья становится у ограды и дышит воздухом, вечно сырым, но тёплым в конце зарева. Она любит леса, но город – больше, если бы не удручающее ощущение слабости и оков, что удерживают её в доме.
Ладья мысли в голове катает кубиками для игры в кости: о чёрном лесе, о тоске по полям, о парнишке с именем «великой зари». Хотелось бы узнать, как эту зарю видели предки века назад и действительно ли она была яркая, как рассказывают. У Велизара восхитительные волосы, из которых впору сделать много красивых причёсок, неожиданно тёмные брови, а ещё интересная улыбка, немного смятённая и озорная. Было забавно делать вид, что она не замечала его внимания. Велизар словно ребёнок, пытающийся охватить все впечатления сразу.
Он смотрит очарованно, словно она чем-то отличается от других званных девушек, чьих снимков полно в Паутине. Пальцы до сих пор колет его поцелуй, неуверенный, но искренний; и смелый, даже слишком, для него.
– И как можно прятать такие волосы в хвост? – с усмешкой повторяет она.
Ей представляются на нём, как на кукле, разные укладки – косы, хвосты, пучки. Раздолье для рук. Если он останется и подпустит к ним, осень будет хоть сколько-то привлекательной.
Ладья вспоминает коляду с некоторой иронией – Порушка была бы в восторге от удивительных, почти сказочных поворотов.
Она не знает ни его мотивов, ни целей, да и брат сказал, что Вел надолго здесь не задержится; так не кажется. Елисей найдёт применение неизвестному парню из глубинки – и не только он. Никто не отпустит его с тайным знанием; складывается впечатление, что о чёрном лесе известно только им и немногим зевакам, любящим шарахаться по чащам.
Любая неразбериха сейчас помогла бы в собственных затеях; всё, что доступно в городе, это слушать людей и покупать сведения у Эдгара. Читальни и книгохранилища Ладья уже обыскала, но все данные о дамраках хорошо скрываются, превращаются в вековую пыль – кто-то их хорошо подтёр после восстания оных с десяток лет тому назад.
Остались только правильные статьи и спутанные, редкие заметки о тех днях в Паутине. Им нельзя верить – люди были в ужасе, а сети тогда только появились, и мало кто оставил там след.
Дамраки завораживали её с детства, когда их магию ещё можно было украдкой заметить на улицах. Волшба слова совсем юная и единственная выдуманная людьми. Она состоит из частей многих, что делает тёмных почти всемогущими, но отчего-то к ней редко обращаются. Она считается запрещённой, и с плакатов, как про вред веществ, на них смотрят люди с пустыми глазами. Настоящие причины по сей день неизвестны; статьи обещают потерю рассудка и ужасную смерть, но так пугают всем неизученным.
Ладья чутко прислушивается к ощущениям, но не замечает ни съехавшей крыши, ни ужасающей боли, и продолжает искать. Может, люди просто боятся дамраковой мощи и божественного гнева.
Она не использует темень направо и налево, лишь изредка позволяя себе окунуться в привлекательную вседозволенность, до тех пор, пока не найдёт способ лучше. Несчастные зачатки каменной волшбы погребены настолько глубоко, что при желании не достать уже, хотя, казалось бы, природцы могут больше, чем остальные. Учителя с гордостью говорят, что они отличаются от обычных колдунов особо тонким чувством; ведь волшба везде, она пятой стихией пронизывает мир. Некоторые из них овладевают властью и над природой, и над рудой, но к этому нужно привыкать с детства. Научиться простому, познав прежде сложное, гораздо муторнее.
То может занять годы; сила нужна ей сейчас.
Ещё Эдгар говорит, что и дамрак не стоит на месте, заикается о венцованных детях, помеси, которой всё дозволено с рождения. Тёмные живут среди них и где-то далеко в таборах, до куда почти невозможно добраться, создают семьи, меняют поколения. Мир меняется, и волшба подстраивается под время; его проходит слишком мало, чтобы она стала частью жизни, да и память о крови, пролившейся в столицах, ещё свежа, чтобы люди приняли тёмных обратно.
Ладья не может ждать. Ей нужна свобода и возможность себя защитить; летать хоть иногда над лесами вороном, не быть беспомощной, уйти из-под родительского надзора. Дамрак может всё, что угодно, и в словарях первородного языка, что пишется на коже чернилами, точно обнаружится слово «воля» или хотя бы «доверие». Ладья боится навредить им, хоть и раздражающим, но всего лишь недалёким, тщеславным родителям. Чтобы узнать больше, нужно поискать где-то за пределами изученного донельзя города.
Всё от тщеславия; и Ладья в пёстрых нарядах тоже от него.
Понять бы только, как колдовство тёмное всецело заполучить, а не обрывками надписей чернильных, что только разум путают, пока истоки пытаются с мраком бороться. Дамрак искусственный, и места в теле ему нет. Она тоже ещё поборется и, освобождённая от тревог и слабости, сможет начать жить.
Ладья не знает, чем заканчивается темнота; пока на горизонте нет той конца и края.
Она гуляет вдоль реки, пиная какой-то мелкий камешек, выбившийся из кладки. Они слабые, почти «нулевые» на волшбу, но почему-то в древоградах до сих пор предпочитают землю покрытию. Может, тянутся к природе и предкам, кто знает – надо спросить у Велизара.
Сон всё ещё не идёт.
Она садится на скамейку какой-то закрытой корчмы и разглядывает дом напротив; окна там почти не горят. В одном видится мужчина, застывший в одном положении со скруткой в руках; в другом ушами вертит кот. Ладья не мнит себя отличной от других, и беды её такие же человеческие, как и чужие. Может, мужчину оставила жена, или трудности на работе мучают его голову. Даже коту, наверняка, не нравится стекло, за которым он сидит. Будто счастья и покоя совершенно нигде нет; Ладья подтягивает ногу к себе и кладёт подбородок на коленку.
Рядом садится сударыня, уткнувшаяся в простенький говорник. И у неё, наверняка, полно тревог, что мелькают частыми сообщениями на крохотном экранчике. Она всхлипывает, достаёт помятую пачку скруток, порывшись в сумке, и ей предлагает, но Ладья качает головой.
Слышится тихий вздох, а потом вдруг собственное имя.
Ладья оглядывается; рядом, заплаканная и похудевшая, сидит Соня. Узнаётся она не сразу – они виделись очень давно. Волосы у неё как будто другого цвета, тёмные, каштановые, и нет больше броских стрелок. Ладья не уверена, что правильно её помнит; образ затерялся в прошедшем времени, там, где темени ещё не было.
Карцева всегда шутила, что душа у Ладьи – потёмки, и котёнки тоже, на манер старого прикола из Паутины28. Говорила, что она сама на буйного котёнка похожа, тыкала пальцем в экран со смешными снимками, когда они только просыпались на ночёвках.
И оказалась права, хотя Соня совсем не предсказательница, и даже не ведунья; закровка тоже, что творит над их головами залонку, когда начинается дождь. Ладья хмурится; память расцветает затерявшимся воспоминанием. Прохлада скользит по лицу и колет нос. Ладья оглядывается; странное чувство задевает все органы чувств – шум стогны становится громче, а здания вокруг перестают быть плоскими, словно картонки. Сливовое, тучное тебо кажется большим и далёким. Она и не заметила, как, погружённая в мысли, потеряла ощущение пространства – сколько уже месяцев назад? Капли над головой тонут в вязкой защите, застревают там, стиснутые волшбой. Вот и Ладья так же – мелкой, беспомощной каплей.
– Как дела? – раздаётся неловкий вопрос.
Ладья смотрит на Соню, что взгляд прячет. Та нервно бьёт по скрутке кончиком пальца, хотя весь пепел уже осел на мокрую дорогу.
– Давно не виделись с тобой, – говорит Ладья совсем не к месту и забирается на скамейку двумя ногами.
Соня усмехается, будто она сказала что-то смешное. Правда же, очень давно. На выпускном, кажется, и тогда – уже мельком. Ладья так устала, что не нашла сил провести там больше, чем положено, и уехала, как обычно, в усадьбу. А там уже и осень, после – зима. Она всё занималась чем-то, страдая от безделья, просматривала Паутину в поисках сведений о дамраке, выходила в свет по просьбе родителей. Они были несказанно рады, что она оставила дурь свою и перестала общаться с теми, кто ей не ровня. Не то чтобы из-за них; просто сложилось, что сообщения непрочитанными стали месяцами висеть.
Ладья не может ей ответить, как дела, заплутав в неожиданном незнании, как; обычно. Жизнь идёт своим чередом.
– А твои? – спрашивает она с внезапной стыдливой искренностью.
Соня так же не находится с ответом, качает головой только, подбородок поджав. Ладья, может, и догадалась бы, почему, но раньше – не теперь. Знала ведь всё о ней, о близкой, одной из немногих, с кем можно не прикидываться, а быть – мышками, каплями, лентами.
Случайная встреча тянет скорее уйти и спрятаться в стенах дома, чтобы не ощущать глупой, потрясающей растерянности от незаметного течения времени. Правда с кривдой не сходятся – это тоже Соня говорила раньше, а теперь не сдерживается и всхлипывает снова. Ладья мягко притягивает её к груди за плечо; заслонка исчезает, и дождь начинает накрапывать им на головы. Они не говорят, словно нечего больше сказать, но Соня прижимается к ней по-прежнему доверяющая. Ладья, может, и затерялась где-то в течении, но не сгинула там.
Она прислоняется щекой к тёмной макушке; лоб болит уже, как брови заломаны – Соня то и дело скользила мельком в мыслях всегда, будто никуда не делась, а прошёл уже год. Ладья всё понять не может, как такое могло произойти – не ругались же. Она перебирает месяцы по очереди, и вполне неплохо помнит их, не сказать, что несчастные, но пустые. Не находится причины, как Ладья упустила потерю.
Из загадок уже можно собирать пирамидки – где-нибудь там, где некогда любимый город не мозолит глаза.
Соня проводит её до дома, смущённо, досадливо лишь рукой махнув на прощание, и оставляет Ладью в смятении, будто невероятно далёкая и чужая. В говорнике находится сообщение, оставленное без ответа ещё прошлой осенью. Нелепая картинка, вызывающая лишь вялую ухмылку; не потому, что не смешно – им всё было смешно. Просто становится худо – одеяло заставляет тело гореть, а его отсутствие оборачивается ознобом. Но Ладья всё равно отправляет в ответ улыбку.
Голова будто набита ватой; она подрывается от лихорадочных кошмаров, когда в состоянии вырваться из них и, глядя на лесистое костяное солнце над головой, утешает себя, что это временно. Она чувствует себя измученной, словно в городе природы стало ещё меньше, чем было раньше, и потокам не за что уцепиться – ни за реку под окнами, ни за сад неподалёку.
Ладья плачет, сжимаясь в судорогах, от собственной слабости, и смотрит, смотрит, смотрит на костяное солнце.
Спуск по лестнице дается невероятным усилием, но постель противна; губы уже слипаются от жажды, а в горле сворачивается противный ком. Она забивается в угол понеги29 и подтягивает к себе ноги, зажимает чашку коленями. Ладья вливает в себя несколько кружек горячей воды, чтобы стало легче – пару раз за этим же спускается и Елисей. Он проходит мимо призраком, оболочкой мага, серый и взмокший. Они даже не разговаривают – взгляд брата пустой и безжизненный. Он раз за разом забирает две кружки и уходит к себе.
Город перестаёт шуметь и меняет радостный гул на сонную тишину – затихают музыканты, люди, самоходы. Мир сужается до размеров комнаты, будто за её пределами нет ничего, кроме серой мглы. Ладья наедине с немощностью и кошмарами сидит, не зажигая свет. То сбрасывает покрывало с плеч, вытирая пот со лба, то укутывается в него от дрожи. Воздуха не хватает, она задыхается, глядя в окно на бесконечно серое небо, которое занимает весь вид, словно кроме него действительно не существует мира.
Так ночь меняется на бесконечно серое утро.
Она слышит сквозь постепенно утихающий грохот сердца, как кто-то идёт мягкой поступью по коридору. Сначала Ладья думает, что это снова Елисей, или Аркас вместо него, но в гостиную заходит Велизар, порядком растрёпанный, будто бегал от разъярённых домовых полночи. Ночнушка и неприглядный вид не смущают, хотя будь здесь родители, то непременно пристыдили бы. Опрятность – последнее, о чём хочется думать, когда каждый вдох даётся с трудом.
– Уже проснулась, барыня? – спрашивает он.
Ладье нужно время, чтобы осознать вопрос.
– Не спится.
Нет сил объяснять ему мелочи, и она лишь виновато оглядывается. Велизар всё понимает как-то сам.
– Город давит? Елисей говорил, что с вами такое бывает.
– Не без этого.
Закров не спешит уходить, стоит поодаль, нервно покачиваясь и будто не зная, как закончить разговор. Но Ладью не тревожит его присутствие, лишь бы не дёргал её куда-то. Жар наконец начинает спадать, и сон накатывает постепенно.
– Заплетёшь меня перед огранкой? – в конце концов решается сказать Велизар. – Чтобы волосы не лезли. Даян сказал, ты это любишь, не сочти за дерзость.
А герцог всё болтает. Ладья улыбается, кажется, как-то криво, но не собирается отказываться – почему бы не посидеть после тяжёлой ночи, спокойно перебирая чужие пряди? Им лишь немного силы придать, и будут шёлковые, сечься перестанут. Лицо Велизара осунувшееся и бесцветное; не спасают от слабости никакие столицы. Но она его не уродует, лишь прячет очарование; Вел, наверное, красивый будет, если немного над ним поколдовать.
– Коли хочешь, сударь. А теперь иди спать, чтобы Аркас не причитал завтра всё утро.
Он одаривает Ладью светлой улыбкой, которая кажется чужой его лицу, но вполне искренней. Может, Велизар им ещё пригодится – ей бы хотелось. Хорохорится как взрослый, а на деле такой же юнец, как и она. В лишнее не лезет, ничего не спрашивает, а если и осуждает их, то незаметно, наедине со своей душой. Союзник бы не помешал.
– Пойду, – отвечает тот и кланяется прежде, чем уйти.
Забавный он, этот закров.
Ладья клюёт носом, допивая очередную чашку уже остывшей воды, и засыпает в конце концов прямо на понеге. Позже Порушка трясёт её за плечо и ведёт за руку в комнату, причитая что-то про гнев князя. Ладья для вида с ней соглашается и, завернувшись в одеяло, снова засыпает.
***
Порушка будит Ладью будто через минуту, но проходит больше трёх часов. Сил совсем нет, но встать всё-таки приходится. К тому же, она пообещала заплести Велизара.
– Знахарка уже пришла, барыня, – говорит Прасковья. – Ждёт всех внизу.
– Дякую, – тихо отзывается Ладья и через силу садится на постели.
Теперь костяное солнце словно смеётся над ней, хотя у него даже нет лица.
Вода немного приводит в чувство; Ладья долго стоит, пихнув руки под кран с горячей, и сонно хлопает глазами. Выглядит она из рук вон плохо, но хотя бы не одна: внизу будет собрание нежити вместо семьи. Только Агнии положено быть серой и мёртвой.