Вдох. Исповедь провинциальной актрисы

Глава 1

Я будто невидимка – меня не видит никто, я вижу всех. Это странное ощущение – меня не видят, не слышат, я стучу – мне не отворяют, я кричу: «Люди, я здесь, вот она я!». Но получаю в ответ лишь немое молчание. Кто я? Призрак, бестелесное существо, может я умерла? Но я же чувствую боль, а мёртвые её не чувствуют. Я чувствую вдохновение – мёртвые его не испытывают. Что со мной? Кто ответит? Бог молчит, ангелы дремлют. Я предоставлена самой себе: брожу по лабиринтам своих воспоминаний, переживаю чувства и эмоции своего прошлого, а в настоящем – звенящая пустота.

Со своими друзьями, соседскими мальчишками, двумя белобрысыми братьями – Сашкой и Серёжкой мы шли в школу на первый урок. Я училась в первом «Б», Сашка – в параллельном, Серёжка изредка важничал – он учился во втором классе. Мы не торопились, и как водится у детей нашего возраста, наслаждались всеми прелестями снежной зимы: играли в снежки, мерили сугробы, лепили снеговика – в общем, весело проводили время. Небольшой провинциальный городок утопал в снегу: солнце ярко светило и играло весёлыми огоньками на твёрдом насте; разноцветные дома под шапками искрящегося снега, как с новогодней открытки, выглядывали из-за сугробов; ветви деревьев под тяжестью снега прогибались чуть ли не до земли; по обочинам расчищенных дорог сугробы возвышались с человеческий рост. Мы специально вышли из дома пораньше, чтобы поиграть и поваляться в снегу, и при этом не опоздать в школу. Посыпая друг друга рассыпчатым снегом, мы с хохотом ворвались в школьный сквер и, соревнуясь, начали мерить сугробы, расположенные вдоль расчищенной дорожки.

– Ого, какой высокий сугроб, – воскликнул Сашка и вскочил на вершину, – я тону, тону! – Он весело хохотал и махал руками, постепенно погружаясь по пояс в снег, – спасите! – пытаясь вытащить ногу из снега, пыхтел он, уже не дурачась, – Серёжка, помоги, я сам не выберусь!

– Давай руку, дуралей! – протянул руку старший брат и вытянул невольного пленника из сугроба.

Я подбежала к братьям: шапка набекрень, шубка присыпана снегом, штаны на коленях пузырятся, щёки горят алым цветом.

– Да вы тяжёлые, поэтому и тонете, а вот я не утону! – я вскочила на первый попавшийся сугроб и на зависть Сашке не провалилась. – Видите, я стою! – приплясывала я, – Сашка, Серёжка, я вам сейчас станцую балет – «Лебединое озеро», – и начала выписывать танцевальные па, изображая балерину.

Я так увлеклась импровизированным танцем, что совсем не заметила, как всё глубже и глубже погружаюсь в сугроб. Когда же оказалась в снегу почти по пояс, Серёжа скомандовал:

– Хватит, вылезай, ты уже скоро с головой провалишься!

Я вытянула ногу, на которой красовался промокший шерстяной носок, и молча стала рыть в поисках сапога, который всё глубже и глубже мигрировал под снег. Я вытащила другую ногу – второго сапога тоже не было. И тогда я истошно закричала:

– Помогите! Я сапоги потеряла!

Братья схватили меня за руки, вытянули из снежной западни, посадили на дорожку, а сами пошли искать мои сапоги. Но как они не рыли снег, сапоги не находились – пропали, просто испарились.

– Что же делать? Как я без сапог пойду в школу? – со слезами на глазах возопила я.

– Не реви! Сейчас что-нибудь придумаем! – Серёжка, как всегда, взял на себя командование на правах старшего. – Так, Саня, дуй в школу и принеси лопату, – распорядился он.

– Сейчас, я мигом! – уже на бегу прокричал Сашка.

Мы с Серёжкой остались дожидаться помощь.

– Давай залезай ко мне на спину, а то простудишься, если будешь сидеть на снегу, – предложил он.

В нашей дружной троице Серёжка слыл командиром – умный и справедливый. Я всегда его слушалась, где-то даже боготворила, особенно после одного случая. Однажды, в бараке, где мы жили, отключили свет, и мы на радостях стали играть в жмурки. Серёжка водил и, с завязанными глазами, осторожно пробирался по длинному, тёмному коридору, ориентируясь на наше с Сашкой, хихиканье; я тихо кралась и прижималась к стенам, пытаясь увернуться от преследовавшего меня Серёжки, но всё же он меня поймал. В кромешной темноте он обнял меня, поцеловал руку и отпустил, сделав вид, что не смог разгадать, где я прячусь. С тех пор я всегда чувствовала на себе его покровительственный взгляд. Защищал от других ребят, дворовых собак, а в спорах с Сашкой всегда занимал мою сторону. Я забралась к нему на спину, обхватила за шею руками, а ноги обвила вокруг пояса. Серёжка стал бегать и подпрыгивать, изображая лошадку – такая детская игра «коп-коп». Но не выдержал, всё же тяжело было долго меня таскать на спине.

– Давай становись мне на ноги и держись за меня, ещё не хватало воспаления лёгких подхватить, – сурово приказал мне Сережка, спуская со спины.

Я послушно встала на его валенки, обхватив руками за пояс, а он в ответ обхватил руками меня, чтобы мы не свалились. Так мы и стояли, обнявшись и дожидаясь Сашку с лопатой, всё время пристально вглядываясь в сторону школы. Вдруг мы увидели несущуюся к нам на всех порах толпу: впереди бежал Сашка, возбуждённо размахивая руками и что-то выкрикивая на ходу, семенившей рядом с ним учительнице – Валентине Матвеевне; следом за которой следовали все ученики нашего класса, вооружившись лопатами и тележкой на колесах. Мальчишки разом засмеялись, когда увидели нас с Сережкой в необычной красноречивой позе и стали дразнить: «Тили-тили тесто, жених и невеста!»

Валентина Матвеевна строго прикрикнула на них:

– Тихо! Сейчас не до дразнилок, быстро берем лопаты и откапываем сапоги, – и повернувшись к нам, спросила, – в каком месте потеряли?

Сашка указал место, и пошла кипеть работа. Копают в одном месте – сапоги перемещается в другое, начинают копать в другом – сапоги мигрируют в третье. Так что пришлось раскопать гору снега на дорожку, так тщательно до этого убранную школьным дворником, чтобы добраться до сапог. И всё же их нашли! Валентина Матвеевна распорядилась, чтобы меня посадили в тележку, после чего, с улюлюканьем и смехом, одноклассники покатили меня в школу. Сашка с Серёжкой разошлись по своим классам, а наш, перевозбуждённый снежными событиями, класс с учительницей направился в свой. В школе уже полным ходом шёл первый урок, но у нас атмосфера царила совершенно не учебная. Первым делом Валентина Матвеевна заставила меня снять штаны и колготки, повесила их сушить на батарею, затем обернула меня в плед, предварительно принесенный из учительской, и заставила надеть шерстяные носки, позаимствованные у одноклассника. Потом налила мне горячего чая, высыпала на парту горсть конфет и пригласила учеников полакомиться. Ученики накинулись на угощение, бурно обсуждая событие, в котором они приняли активное участие и гордились тем, что спасли мои сапоги. Угощения в нашем классе были привычным делом – после каждого урока учительница раскладывала на учительском столе заранее припасённые сладости и приглашала нас подкрепиться. Мы у Валентины Матвеевны были первым классом после института, и она со всем нерастраченным пылом дарила нам свою любовь и внимание. Мы в ответ одаривали её своей детской любовью, а родители, улыбаясь, говорили: «Сама еще ребёнок».

Валентина Матвеевна была юна, добра и очень трепетно относилась к каждому ученику. Лучистые синие глаза смотрели на мир доброжелательно и пытливо, и все внешкольные мероприятия с удовольствием проводила вместе со своим первым классом. Вот и сейчас, улыбнувшись, подсела ко мне за парту и спросила:

– Ну как, согрелась?

– Да, – разомлевшая после горячего чая и конфет, мотнула я головой – спасибо, что не ругаетесь на меня, и что нашли сапоги!

– Да за что же на тебя ругаться? Все мы были детьми, все хулиганили, – улыбнулась учительница. Потом приобняла меня и взглянула с укором, – а зачем ты в такой глубокий сугроб-то полезла?

– Я хотела «Лебединое озеро» станцевать для Сашки с Серёжкой, вот и застряла.

– Глупышка, лебеди в снегу не плавают, – засмеялась учительница, – они в озёрах и реках обитают. – Затем заботливо подоткнула плед и ласково пожурила, – эх ты, маленькая артистка! Ничего, когда вырастешь будешь танцевать не на снегу, а на настоящей сцене.

Глава 2

Случайности не случайны! Череда случайностей складываются в закономерности; повторяющиеся закономерности – в замысел Божий. И теперь я понимаю, что все события в моей жизни, и люди в ней, неслучайны. Господь ведёт меня по замысловатому лабиринту жизни, подсказывая путь, и в то же время испытывая на прочность.

Появилась я на свет в шестидесятых годах прошлого века в маленьком провинциальном городке – Котовск, Тамбовской области. Родители составляли смешанную пару, и по национальности, и по сословию – в Советские времена это не было редкостью. Мама – русская, дворянских кровей, уроженка города Саратова, отец – молдаван, из обычной многодетной крестьянской семьи. В тридцатых годах во время голода в Поволжье, вся семья мамы – дедушка, бабушка, их пятеро детей переехали в Тамбов. После войны, когда дедушка умер, семья мамы перебралась в город Котовск, там она и встретила отца, и там же, появилась на свет я. Смешение кровей сделало своё дело: от матери я получила правильные, красивые черты лица, благородство и изящество; от отца – яркость, тёмно-каштановые волосы, глубокие карие глаза, артистичность. Родители назвали меня Галиной, но со временем многие стали называть меня – Гала. Я привыкла и сроднилась с этим именем. Детство, могу с полной уверенностью сказать, было достаточно счастливым, наполненное материнской любовью, которое, впрочем, закончилось в первом классе, когда родители развелись. С того моменты и начались испытания на прочность. Мама оставила меня в Котовске у родственников и уехала на заработки в Воркуту, а отец укатил к себе в Молдавию. Поначалу я не чувствовала дискомфорта: многочисленные дяди и тёти, двоюродные братья и сёстры постарались – недостатка в любви я не испытывала. Но отсутствие родителей всё же сделало свое дело – я очень серьезно заболела воспалением лёгких. Родственники упустили критический момент развития болезни; практически при смерти я попала в Тамбовский детский туберкулезный диспансер. Там я пролежала около полугода: тогда ещё не было антибиотиков широкого спектра действия, и лечили, в основном, обычным пенициллином. Там же я впервые столкнулась со страданиями и смертью. В соседней палате лежал подросток лет двенадцати с тяжёлой формой менингита. Его, уже безнадёжного, перевезли из Москвы в наш диспансер по месту жительства, так как врачи уже ничего не могли сделать. Его матери, в последние моменты его жизни, разрешили находиться с ним в палате. Мы с девочками по очереди дежурили у его постели: читали книги, кормили, давая возможность его матери выспаться, восстановить силы. Но однажды ночью мы услышали истошный крик и заглянули в самодельный глазок на стене между нашими палатами. Стену из толстого оргстекла, когда-то закрасили бледно-серой краской – кто-то до нас соскоблил краску с двух сторон, поэтому мы видели все детали разыгравшейся трагической сцены. Мальчик, уже посиневший, лежал, откинув высоко голову; вокруг суетились медсёстры: одна с кислородной подушкой, другая со шприцом, третья делала искусственное дыхание и ритмично давила на грудь. А дежурный врач разрывался между ними: то отдавал распоряжение медсёстрам, то успокаивал мать, то мерил пульс пациенту. А потом они как по команде замерли. Поникший врач подошел к матери и что-то тихо сказал ей, затем повернулся и направился к выходу… Мать раненой птицей метнулась к нему, упав на колени, обхватила его ноги и истошно закричала: «Вы не можете уйти, спасите моего сына! Я отдам вам всё, у меня есть деньги, сейчас!» Она поползла к сумочке, достала деньги, протягивая их врачу, и в этот момент потеряла сознание. Врач бросился к матери, распластанной на полу. А дальше всё пришло в движение: одна медсестра накрыла пациента простынею с головой; другая укатила мать в бессознательном состоянии на каталке; врач вышел за ними следом. А тело осталось лежать в палате до утра, пока его не отвезли в морг. Сон покинул нашу палату окончательно. Мы по очереди смотрели в глазок и не верили своим глазам, мы ждали, когда мальчик пошевелится – было очень страшно. Я в полном оцепенении смотрела на него и недоумевала: «Почему он не шевелится, почему он посинел? Ведь ещё вчера читала ему и кормила, он мне улыбался. Куда это все делось?» Я поняла, что всё в этой жизни временно, и я здесь временно, но для чего это нужно, с какой целью мы приходим на землю и почему так внезапно и в муках уходим – мой детский ум ещё не понимал. Но жизнь продолжается, даже в таком убогом месте, как туберкулезный диспансер, и мы, как могли, старались скрасить её. Дети разных возрастов проживали в больнице подолгу, поэтому там же и учились, и занимались по интересам: рисовали, пели, танцевали, делали разнообразные поделки и устраивали концерты для медперсонала. Там впервые проявились мои таланты. Когда в актовом зале проходили концерты – я была на первых ролях: танцевала «Молдовеняску», «Цыганочку», виртуозно размахивала длинной юбкой, пела молдавские песни, которым научили родственники из Молдавии. Медперсонал называл меня не иначе, как «наша артистка».

Когда я выздоровела и вернулась в Котовск, одноклассники перешли в третий класс. Стало понятно – я безнадёжно отстала от школьной программы, так как учителя в больнице жалели бедных детей и особо не наседали. Меня хотели оставить на второй год, хотя первый класс я закончила круглой отличницей. Пережить этот позор я не могла; всю ночь прорыдала и вообще не хотела идти в школу. Моя мама договорилась с классным руководителем – Валентиной Матвеевной, чтобы меня перевели, и комиссия пошла на встречу, взяв во внимание мою отличную учёбу в первом классе и рекомендательное письмо от учителя в больнице. Мама наняла репетитора. Итак, я осталась в своём классе, но прежних успехов в учёбе не показала: точные науки были упущены, но с литературой и русским языком я справилась, и в дальнейшем они стали моими любимыми предметами. Когда мама приходила на школьные собрания, педагоги по рисованию, пению и ритмике наперебой твердили: «Ах, какая талантливая девочка!» Учитель по пению рекомендовал маме отдать меня в музыкальную школу и хор, по рисованию – в художественный кружок, по ритмике – на танцы. И мама пошла по пути наименьшего сопротивления: купила аккордеон, устроила меня в музыкальную школу и детский хор. Я же мечтала стать балериной: ходила на цыпочках перед телевизором, когда показывали балет, становилась в ласточку и выделывала умопомрачительные па, прыгая вперёд в шпагате. Но музыкальную школу посещала и солировала в хоре. Аккордеон я ненавидела всей душой и, по окончанию музыкальной школы, задвинула его поглубже под кровать и никогда в жизни не возвращалась к этой теме. Но, как выяснилось – всё оказалось не зря. И мои музыкальные навыки пригодились в актёрской карьере!

Пока же, в счастливые дни каникул и выходные, мы с друзьями организовывали театрализованные представления в нашем дворе для соседей и родителей. В проулке между частными домами, где мы жили, соорудили импровизированную сцену, приносили из дома родительские наряды, которые использовали в качестве костюмов, и устраивали представления. Я, конечно, была впереди паровоза – и режиссёр, и сценарист, и артистка. Но самые судьбоносные события, предвещающие мой выбор стать актрисой, произошли в старших классах.

Глава 3

– А-а-а-а-а, – влетел в наш класс Кульков, маленький, юркий пацанёнок. Он вскочил на первую парту рядом с учительским столом и, перекрикивая шум, выпалил, – у нас опять новый классный руководитель! Только что завуч сказала. Сейчас будет знакомить!

– Всё ты врешь, – треснула его книгой по голове Миловидова, высокая с очень красивой внешностью девушка, – я сейчас видела училку по литре. Ирина Николаевна шла к нам на урок.

– Нет, она уходит в декрет, а к нам придет мужик – учитель по русскому и литературе, и наш классный, – растолковал Кульков и соскочил с парты. – А чё сразу книгой-то по голове? – он попытался схватить Миловидову за косу, но та ловко увернулась и спряталась за подоспевшего Филимонова, из-за спины высунув язык.

– Мужик??? – удивился Филимонов, долговязый рыжий парень с россыпью веснушек на лице, – ни фига себе поворот! И как он выглядит – молодой, старый?

– Да я его сам еще не видел! – Кульков вывалил из портфеля всё содержимое, наконец нашёл потрепанный учебник по литературе, и с готовностью уселся за первую парту на первом ряду.

Прозвенел звонок. Но восьмой «Б» и не думал готовиться к уроку: все галдели, обсуждая новость. Мы, с Леной Завьяловой, сидели на третьем ряду и тоже обсуждали это грандиозное событие. Этот классный руководитель уже пятый – никто долго не выдерживал. Через год, полтора уходили в другой класс, потому что наш восьмой «Б» считался самым разбитным и не блистал успеваемостью. Конечно, у нас были свои отличники и хорошисты, но в целом класс слыл проблемным. А уж к восьмому классу все как с ума посходили. Учиться толком никто не хотел: первые симпатии, скрытые переглядки, первые любовные записочки, учителя во время урока никто не слушал, все занимались своими личными делами. Надо сказать, что в нашем классе было много красивых девочек, но я замечала, что с некоторых пор мальчишки выделяли меня в свойственной их возрасту манере: то за косу дёрнут невзначай, то, когда я поднимаюсь по лестнице, снизу тайком старались заглянуть под короткую юбку школьной формы, то на перемене пирожок вдруг предложат. Я была уже достаточно оформленной девушкой: с высокой грудью, стройной изящной фигурой, красивыми длинными ногами, с длинной тёмно-каштанового цвета, до пояса косой. Задумчивые карие глаза придавали загадочность моему образу. Вот и сейчас я поймала на себе взгляд, сидящего в среднем ряду, – Олега Панина, отличника, сына директора местного завода. Он появился в нашем классе только в этом году, и все девчонки приняли боевую стойку: приходили на урок слегка подкрашенные, красиво причёсанные, а к однообразной школьной форме старались добавить модную деталь. Олег выделялся среди местных мальчишек: спортивной фигурой, опрятностью школьной формы, врожденной интеллигентностью и воспитанностью. Его серые глаза проникали в самую глубь. Я, с замиранием сердца, тайком провожала его взглядом, когда он шёл по школьным коридорам на своих длинных, слегка кривоватых ногах, что придавало его фигуре сексапильность и притягательность. Я давно понимала, что он неровно ко мне дышит. На восьмое марта, как обычно, мальчики дарили девочкам одинаковые подарки: ручки, тетрадки, какие-то книги – так было заведено. Девчонки выходили из класса, ожидали пока разложат подарки по партам, и потом – вуаля! На парте лежит подарок! Когда я подошла к своей парте, помимо ручки и тетрадки, обнаружила духи и цветы и сразу же поняла, что это Олег. Кто же ещё мог расщедриться на дорогой подарок? Все девчонки с завистью смотрели на меня. Это был достаточно смелый поступок с его стороны, и я оценила! Когда мы встретились взглядом, я улыбнулась и кивнула головой, поблагодарив. Большего я сделать не могла, так как всё это происходило под чутким руководством учителя. Впоследствии я замечала – он наблюдает за мной исподтишка; мы часто встречались взглядами, но подойти и заговорить, ни он, ни я не решались.

– Гала, смотри, смотри твой опять с тебя глаз не сводит! – толкнула меня в бок Лена Завьялова, – скоро дырку просверлит, – с огоньком в глазах насмехалась она.

Лена – моя подруга, соседка по парте и по дому. Ладная пухленькая блондинка с голубыми глазами; мелкие кудряшки беспорядочно рассыпались над её миловидным личиком. Единственный недостаток – очки с толстыми стеклами. Когда Лена снимала очки, то сильно щурилась, пытаясь разглядеть надписи на доске, при этом её курносый носик смешно подергивался.

– Почему это он мой? – возмутилась я и вполоборота, не явно глянула на Олега. – Ну и пусть смотрит, если смелости нет подойти. Я первая, подходить не буду.