Падение в песок

Глава 1

Надо мной раскинулось бескрайнее небо. Солнце палило так сильно, словно собиралось прожечь в моей коже – или, по крайней мере, на ее открытых участках – несколько дыр. Я лежал и тупо пялился в пустое спокойное небо. Оно напоминало мне о том единственном человеке, который спас меня тогда, в Пустыне, и для этого ему понадобились всего лишь пара листов бумаги и чернила.

***

Когда я впервые познакомился с Адрианом, я не был образцовым парнем. В тот момент я сидел на своей койке и думал, чем мне лучше заняться и как я устал от духоты, когда вошел Денни и швырнул мне на колени конверт:

– Лови.

– Иди-ка ты, – лениво ответил я и поднял конверт. – Новое поступление? Спорим на доллар, там меня ждет грудастая крошка с белыми волосами и огромной грудью?

– Спорим на два, что нет, – ответил Денни и сел рядом. – Я свое тоже получил. Открывай.

Тут мне, пожалуй, нужно сделать небольшое отступление. Меня зовут Марк и я морпех первого взвода Морской Пехоты США. В данный момент сержант моего взвода и мой товарищ Денни Фликер принес нам по письму от Any Marine, и будь я проклят, если не рад этому. Мне больше не от кого ждать писем, и каждое такое послание – пусть и обманчивое, но напоминание, что кого-то в этом мире еще волнует моя судьба и я сам.

Денни – другое дело. У него есть жена, и она уже на пятом месяце. Денни говорил, вся ее семья проклинает его и желает ему смерти, потому что его жена была лучшей на курсе и ее ждала потрясающая стажировка в какой-то крутой адвокатской конторе. А вместо просторного офиса, сэндвичей со сливочным сыром и тортов на День Рождения от коллег она ждет этого сукиного сына на базе и пишет ему каждую неделю. Я завидую Денни, но никогда ему этого не скажу. Пусть думает, что я непробиваемый, хотя он наверняка знает, что это неправда.

В любом случае, вот он я, сижу и кручу в руках аккуратный конверт. Штат Мэн, окей. Та еще дыра. Почерк какой-то детский, и, скорее всего, вместо грудастой красотки меня будет ждать очередная вдохновенная проповедь от старшеклассницы-католички в духе "Сэр, у меня слезы на глаза наворачиваются от того, что вы делаете для страны, сэр, я помолюсь за вас, сэр".

– Открывай, – нетерпеливо сказал Денни. Свой конверт он уже разорвал и успел пробежать глазами по строчкам.

– А у тебя кто? – жадно спросил я.

– Старики из Огайо. Пишут, что будь у них сын, он бы наверняка был таким же как я.

– Засранцем?

Денни кинул в меня ботинок и повторил:

– Открывай.

Я не торопился. Я всегда медлил, когда открывал письмо от Any Marine. Может, дело было в том, что мне писали только они, мягкосердечные добровольцы. Я старался угадать, какой мой отправитель. Это он или она? Еще учится или уже работает? И, самое главное, что мне скажут в письме?

Я нарочито небрежно надорвал конверт, и из него выпал сложенный вдвое листок из школьной тетради. Денни зашелся смехом.

– Если это твоя пышногрудая красотка, она, видать, учится на отлично! – давясь смехом, сказал он.

Я не обратил на него внимания и развернул свое послание.

«Вот оно, парень, – сказал мне внутренний голос, – сейчас узнаем, кто подумал о тебе в этот раз!»

«Эй, дружище,

Меня зовут Адриан и мне 15 лет. Я недавно видел на улице вербовщика, а еще на земле валялась брошюра Морской Пехоты. Я подумал, это круто. Ты наверняка крут. Бегаешь там с огромной пушкой, сносишь головы и отжимаешься.

Я еще учусь в школе, ну, ты, наверное, догадался. Я бы тоже хотел поступить в Пехоту, но не уверен, получится ли. Мама говорит, я не пройду по здоровью. Как думаешь, мне уже начинать тренировки?

Я захотел написать тебе, потому что вы, парни, крутые. Вы типа… вы делаете что-то важное. Может, этого не видно, но это есть. Наверное, все пишут вам спасибо? Я тоже напишу. Спасибо. Еще было бы здорово, если бы ты ответил мне, но, как про вас говорят, вы заняты тем, чтобы выжить.

В общем, если захочешь или станет скучно, пиши. Я буду рад.

Твой друг Адриан».

– Лучше бы это была католичка, – сказал я и кинул письмо на пол.

Денни поднял бумагу, прочел письмо и снова рассмеялся.

– А тебе везет, – сказал он, – то набожные, то дети. Скоро тебе начнут писать старики из дома престарелых.

– Заткнись.

Я выбрался наружу. Мне в лицо моментально ударил плотный поток горячего сухого ветра. Чертовы арабские страны. Чертов Кувейт. Чертовы иракцы. Ненавижу жару.

Я родился в Миннесоте, и, пусть не в самом «холодильнике», но у нас хотя бы не было этой мерзкой удушающей жары. Сразу по прибытию в Кувейт я начал серьезно сомневаться, зачем я вообще согласился вступить в ряды Пехоты и не притвориться ли мне гомосексуалистом уже сейчас, чтобы избежать проблем в будущем.

Тем не менее, я здесь, торчу в Богом забытом месте, чищу ботинки, собираю винтовку, ссу в песок и получаю письма от католичек и детей. Молодчина, Марк, ты натянул жизнь по самые яйца и показал ей, кто тут настоящий мужчина.

– Да ладно тебе, – Денни выбрался вслед за мной и похлопал меня по плечу. – Может, он как раз из тех неиспорченных парней, которые ужинают с мамой, смотрят телик и делают домашнее задание. Ответишь ему?

Я молча посмотрел на Денни, и он не стал повторять вопрос. Не сговариваясь, мы оба пустились в бег.

***

Я хорошо помню тот день, хотя бы потому, что он почти каждую ночь снится мне. Я как раз вернулся после вечеринки у своего друга Кейси, которую он закатил мне в честь моего восемнадцатилетия. На улице было тепло даже вечером, за это я любил апрель. Свежий и одновременно теплый воздух, все еще не до конца ожило, но уже пробудилось. А мне исполнилось восемнадцать, и я был готов ко всему, а мир был готов принять меня. Я все еще был немного пьян, от бесконечного алкоголя, который в меня вливали, от груди моей подружки, которую я мял и целовал, от осознания того, что мне всего восемнадцать и что я могу все.

Я ввалился в дом, в котором не горела ни одна лампа. Обычно к этому времени кто-то уже был дома, а на кухне мы всегда оставляли свет, если какой-то член семьи отсутствовал. Но тогда я не обратил внимания на темноту. Я ни на что не обращал внимания, ни на открытую дверь, ни на опрокинутую вазу в прихожей, ни на тишину. Я просто хотел попить воды, прошел на кухню, споткнулся и упал.

Я споткнулся о труп своей матери.

Я не закричал, а, скорее, удивился. Я тупо сидел на нашем безупречно чистом полу и смотрел на лужу крови под ее головой. Я встал, выпил воды и прошел в гостиную. Я почти не удивился, когда увидел на ковре отца.

Меня нашли на улице, сосед увидел меня, сидящего на крыльце дома в семь утра. Он окликнул меня, а я не отозвался, и он подумал, что мне нехорошо, потому что я обнял себя руками и раскачивался. Он подошел ко мне, спросил, что стряслось, а я посмотрел на него и сказал: «Они мертвы», и он ругнулся и сказал: «Матерь Божья», зашел в дом, и я услышал звук рвоты. И меня тоже сразу же начало рвать, будто я ждал какого-то сигнала и получил его, и я сидел и исторгал все, что было во мне, прямо на свои кеды, а потом начал захлебываться слезами.

Его поймали почти сразу после того, как он вломился в наш дом. Он плотно сидел на героине, а при себе носил какой-то дешевый пистолет. Он шатался по дороге от нашего дома к трассе, и ему не повезло наткнуться на патруль. Его повязали сразу же, а потом поступило заявление от моей соседки (я был не в состоянии и слова сказать), копы сложили два и два, и торчок попал за решетку. Я видел его в суде. Когда его выводили, я пробился к нему и закричал: «Зачем, зачем, ублюдок, зачем», а он посмотрел на меня пустыми глазами и сказал, что ему просто нужно было ширнуться. Вот так вот. Просто ширнуться. Пусть тебя дьявол ширнет в очко, сукин ты сын.

Я выпал из суда и сразу попал в похоронный хоровод. Костюмы, гробы, цветы, служба – все это пролетало мимо меня, почти меня не касаясь. Марта и ее муж Тони, тот самый, который заблевал нам прихожую, позаботились обо всем. Я сидел в прекрасно скроенном черном костюме, смотрел, как земля падает на крышки гробов, и думал о том, что я бы не прочь присоединиться к ним. Земля бы падала и на мой гроб, я бы лежал там на подушках, и не было бы нужно заботиться о том, чтобы прожить следующий день.

***

Морская Пехота нравилась мне своей прекрасной и удручающей рутиной. Мне не нужно было думать ни о чем, пока я был на базе. Подъем, упражнения, чистка винтовки, упражнения, бег, спарринги, отбой. Прекрасно однообразные, расписанные по минутам дни. Все уже решили за меня – сколько я должен есть, весить и срать. Были определенные нормы физической нагрузки, и от меня требовалось выполнять их. На этом все. Когда у меня было свободное время, я снова упражнялся. Мне было нетрудно, наоборот, я был рад, что могу чем-то себя занять.

Я знал, что дома просто-напросто двинусь. Я бы не знал, куда себя деть, перессорился бы со всеми родственниками и, по итогу, кто-то бы начал ненавязчиво советовать сперва пить те «чудные белые таблетки, их еще принимала чья-то тетушка», а потом и съездить кое-куда, просто так, доктор просто посмотрит. Понимаете, моя семья была немного…в стороне от остальных родственников. Мы как бы жили в своем мирке. Мы, может, и были стереотипной американской семьей, но я не могу сказать, что мать и отец поддерживали тесную связь со всеми своими родными, и, разумеется, это осуждалось.

В Пехоте не нашлось бы ни одного человека, который бы осуждал меня просто так. Мой инструктор мог десять раз вытереть об меня ноги, но он бы не стал выводить меня на разговор, придерживая за плечо, как однажды делал мой дядя, когда ему показалось, что со мной «что-то не ладно». Парни в моей казарме не лезли в мою жизнь, если я сам не начинал разговор, и никогда не вытягивали из меня детали. Пехота была именно тем, что мне было больше всего нужно на тот момент.

***

Свежий аромат апреля сменился на удушающую и тяжелую вонь белых лилий. Кто это вообще придумал, тащить эту мерзость на похороны? Будто семье погибших и без того недостаточно хреново, а тут еще эти приторно-сладкие цветы, которые будто напоминают тебе: «Эй парень, а ведь в твоей семье все трупы, смотри, не забудь это».

Я не особенно запомнил похороны, но что мне врезалось в память – так это мои разбитые костяшки, губы моего двоюродного брата, все в крови, чей-то истошный женский вопль и мешанина ботинок и туфель на деревянном полу, на который я рухнул. Мир начал вращаться, будто кто-то огромный и невидимый раскручивал его за тонкую цепочку, а я вращался вместе с ним и хотел только одного: чтобы белые лилии перестали пахнуть.

***

На дворе стоял август 1990 года. Мою стрелковую роту перебросили на юг Кувейта, в Кэмп-Морелл, чтобы «укреплять позиции США и концентрировать военную мощь страны для защиты Саудовской Аравии от Саддама Хуссейна». На деле мы слонялись по базе, тренировались, слонялись и тренировались. Нам говорили, что война неминуема, и поначалу мы ждали ее, как прыщавый подросток ждет своего первого секса, но время шло, а мы так же слонялись, и нам начинало казаться, что война просто обойдет нас стороной.

Мы были в курсе, что служили пока что всего лишь буфером, предупреждением иракцам о том, что с ними случится нечто ужасное, если они решат перейти в нападение. И, хотя все вокруг распинались о том, как важна наша миссия и мы сами, каждый из нас знал – ничерта подобного. Мы пока что не были пушечным мясом, но мы были уродливыми пугалами для иракских солдат. Пугалами из разряда тех нелепых страшил, которые одним своим видом должны отпугивать ворон с ценного нефтяного поля. У нас был пустынный камуфляж, большие пушки, крутое оборудование и раздутые мускулы. И, пока Дик Чейни вел переговоры и то и дело протирал свои очки, которые запотевали от жары и грядущих перспектив, мы умирали от духоты и нетерпения. Хотя я, по большей части, даже не был против. Дома мне было нечем заняться, в университет я так и не поступил и не собирался до конца жизни работать продавцом в Trader Joe, так что для меня песок и отжимания были определенно лучше ежедневной рутины.

Мы с Денни каждый вечер бежим вокруг лагеря. Нам необязательно это делать, но это хоть как-то разбавляет рутину быта морского пехотинца. Мы никогда не переговариваемся во время пробежки: во-первых, мы бережем дыхание, во-вторых, я точно знаю, что каждый думает о своем. Денни наверняка вспоминает жену. Ее зовут Мария и она – дочь эмигрантов, не то из Испании, не то из Мексики. Мария очень красива. Денни редко показывает ее фотографии, но я, на правах его лучшего друга, могу смотреть на нее каждый раз, когда он получает от нее письмо. У нее огромные черные глаза и коротко стриженые вьющиеся волосы. Когда она улыбается, у нее на щеках появляются ямочки, и Денни надеется, что у его сына (конечно, у морпеха родится сын) они тоже будут. Денни вступил в Пехоту, чтобы заработать денег для семьи. Он рассказывал мне, что у него была какая-то мелкая судимость, и его не хотели брать ни на одну приличную работу, и за несколько месяцев до вступления он как раз и познакомился с Марией, ну а сейчас он тут, а она там, и он надеется, что этот его контракт будет последним.

В нашем взводе человек 40, а в нашей группе около 10. Я с ними всего пару месяцев, и за это время парни стали если не моей семьей, то, по крайней мере, очень и очень близкими мне людьми. Армия никогда не заменит тебе твою настоящую семью, но она вполне способна стать чем-то большим, а люди в ней могут стать для тебя ближе и роднее, чем мать и отец. Мать дарит тебе жизнь, боевые товарищи тебе ее спасают. И хотя до этого времени моя жизнь не находилась в непосредственной опасности, я был уверен, что могу положиться на каждого из ребят.

Мы возвращаемся в лагерь и еще на подходе слышим хриплое пение Жаворонка. Жаворонком мы зовем Бадди Флинта, хотя я не уверен, что это его настоящее имя. В первый же вечер в Пустыне Жаворонок ухмыльнулся, предложил выбраться под звездное небо и затянул своим сиплым чарующим голосом Little Wing Джими Хендрикса. Мы все стояли молча, пока из своей палатки не показался сержант Самерз и не приказал Бадди заткнуться и прекратить превращать боевую единицу Соединенных Штатов в концерт для «долбаных хиппи». Жаворонок послушно замолчал, а потом подмигнул нам, извлек из кармана жестяную банку и начал наигрывать на ней нехитрую мелодию. Мы рассмеялись, втащили его в казарму и напоили дешевым виски, от которого у Бадди закружилась голова и его вырвало на ботинки Джебу. Но Джеб не обиделся, а только рассмеялся, хлопнул нашу певчую птичку по спине и объявил, что теперь у нас есть ответственный за подъем и речевки.

Вот и теперь Жаворонок вполголоса что-то напевал. Мы сбавили шаг, чтобы продлить прогулку, и Денни спросил меня:

– Почему ты не хочешь ответить ему? Ты типа станешь менее мужественным? По – моему, это наоборот круто. Ты типа Бэтмен или Человек – Паук для этого пацана.

Я не отвечал. Я и сам не знал, почему. Наверное, я тайно надеялся, что мне тоже напишут старики из Огайо, и у меня будет иллюзия родственников, которым на меня не плевать. А если бы мне ответила грудастая красотка, я мог бы представить, что у меня где-то там, в другом, «гражданском» мире есть девушка. А вместо этого у меня есть сопливый пацан. Что мне с него? Я никогда не хотел брата или сестру.

– Мне не нужна переписка с ребенком,– угрюмо отвечаю я.– Мне тут и так не сладко. С какой стати мне ему отвечать и потом выслушивать тонну подросткового дерьма? В духе: у меня прыщи, мне не дают чирлидерши, и я смотрю слишком много порно. А у меня тут, на минуту, задача выжить и не спятить. Понимаешь?

Денни молчит, но вскоре отзывается:

– А я бы ответил ему. Будто бы болтаю со своим сыном. Мы же типа пример для подражания и все в таком духе.

Я не хочу и не люблю детей, поэтому предлагаю:

– Ну так и напиши ему сам, будто бы от моего имени, раз тебе так не хватает общения с маленькими засранцами.

– О’кей,– спокойно соглашается Денни. – Дашь адрес?

Я пожимаю плечами и отдаю ему мятый конверт. Я не помню, как и, главное, зачем клал его в карман.

«Эй, дружище,

Спасибо за твое письмо. Оно здорово подняло мне дух.

Знаешь, мы тут торчим в этой чертовой Пустыне, и у нас перед глазами только песок и ничего больше. Иногда мы видим верблюдов, но очень вдалеке. Их всегда ведут бедуины. Видел верблюдов, Адриан? Прикольные твари. Но лошади мне нравятся больше.

Адриан, тебе точно нужно начать тренировки. Я уверен, хорошие занятия сделают из тебя пригодный материал для Пехоты. Это мы так говорим – «пригодный материал». Тебе нужно ходить в качалку и начать бегать, тогда к восемнадцати ты точно будешь в форме и тебя будут любить девчонки.

Ладно, мне пора. Пиши, я буду рад получить от тебя письмо.

Твой друг,

Марк».

– Мам!

Адриан влетел в гостиную, размахивая дешевым конвертом.

– Мам!

Красивая женщина по имени Сабина подняла на него глаза и улыбнулась:

– Что такое, милый?

– Мам! Он ответил мне! Он ответил мне!

Брови Сабины поползли вверх:

– Неужели? Твой морпех нашел время и ответил тебе?

– Да! Вот..послушай…привет, дружище…верблюды…

Адриан на одном дыхании прочел письмо и выжидающе уставился на мать.

– Славный парень этот Марк, если нашел время ответить тебе,– улыбнулась мальчику мать. – Ты ведь напишешь ему ответ?

– Конечно! Я уже начал!

Адриан с топотом убежал на второй этаж в свою комнату.

Сабина снова улыбнулась. Ее Адриан в целом был тихим и не особо эмоциональным, а тут его будто прорвало. «Надеюсь, к 18 годам он точно забудет всю эту дурь», подумала она и вернулась к работе. Ей не хотелось терять еще и сына. Ее муж умер 7 лет назад, когда Адриану было всего 8 лет, и с тех пор она жила только ради него. Она взяла работу на дом, благо, она была журналистом и могла писать статьи из дома. Она не ограничивала его в личной свободе, хотя иногда ей до дрожи в коленях было страшно, что с ним что-то случится. Она была идеальной матерью и отличным другом, но она не была мужчиной, который водил бы Адриана на футбол, учил стрелять из винтовки и брал с собой на рыбалку. Этот друг по переписке здорово поднимет ему дух. Марк определенно должен быть неплохим парнем.

Глава 2

У себя в комнате Адриан склонился над столом и старательно писал ответ. Ему больше некому было похвастаться полученным письмом – у него просто не было близких друзей, с кем он мог бы обсудить это. Он не был ни панком, ни музыкантом, ни футболистом, он просто был никем. Хорошо учился, любил читать, любил смотреть фильмы и фотографировать. Ему не было нужно признание в школе, но этот морпех…Когда Адриан впервые наткнулся на листовку Any Marine, что-то заставило его взять ручку и бумагу и написать письмо пехотинцу, которого он выбрал наугад. Может, это была неосознанная тяга к мужчине, более сильному и более зрелому, чем он сам, а может, ему просто был нужен кто-то, кто (хотя бы в письмах) заменит ему отца или возьмет на себя роль старшего брата.

Когда Адриан пробежал по листовке глазами, он долго сомневался, стоит ли вообще ему в этом участвовать. Он увидел строчку: «Поддержи наших героев!» и не мог сообразить, как он способен это сделать – поддержать кого-то, кто рискует жизнью. С другой стороны, решил Адриан, он ничего не теряет. Никто не узнает о том, что он написал письмо солдату, а надеяться на ответ он не будет, чтобы потом не разочаровываться.

Адриан решил, о чем будет писать, и его ручка запорхала над бумагой.

***

Я вспоминаю, как на прошлой неделе мы словили змею. Это была, судя по всему, эфа, и нам чертовски повезло, что у Винни при себе оказались нож и отменная реакция.

Мы сидели полукругом на песке и, как обычно, передавали друг другу фляжку с самодельным бухлом. Разговор крутился вокруг вечных тем: женщины, убийства, немного правительства, секс, оружие. Мы уже немного захмелели, и я лег на спину. Я смотрел в небо, слушал, о чем болтают мои товарищи, и чувствовал, что Пустыня не принимает нас. Мы для нее были чужеродными частицами – она была бы рада избавиться от нас, но вот незадача – мы должны были защищать ее, и она понимала это. Но мне все равно было неуютно. На меня будто глядели тысячи глаз со всех сторон: она, Пустыня, осуждала каждое мое движение и каждую мою мысль.

«Вам здесь не место».

«Я не нравлюсь вам, а вы не нравитесь мне».

«Ну и иди к черту», лениво подумал я и перевернулся на бок. Джархеды сидели на песке, скрестив ноги, перед их грубыми ботинками лежали фляги с водой, обертки от шоколада, пустые стаканы с остатками выпивки.

А потом среди всей этой потребительской дряни я вдруг увидел движение.

– Эй, Дон, – я тронул за ногу сидящего рядом парня.-Дон, слушай сюда.

– Чего тебе, сисси? – пьяным голосом спросил меня этот здоровяк из Техаса.

– Дон, в полуметре от тебя змея. Не ори и передай другим. Я не буду вставать. У кого-нибудь есть нож под рукой?

Дон побледнел и наклонился к уху сидящего справа от него Вика, а тот обратился к Денни, а Денни поговорил с Винни, и тот кивнул и бесшумно достал из голенища нож.

– Где, Марк?– мягко и почти шепотом спросил он.

Я глазами указал на песок перед собой. На нем, свернувшись в кольцо, лежала довольно крупная змея песчаного цвета. Эфа. Пустынная ядовитая тварь. Непонятно, зачем она подползла так близко к людям, но было ясно одно – она быстрее и смертоноснее всех нас вместе взятых.

«Вот так, мальчик. Я сильнее вас, хоть и не выставляю это. Вам здесь не место. Убирайтесь».

«Сука, долбаная сука», подумал я.

А Винни сделал резкий выпад, и песок расцвел багряным цветом.

Все морпехи, как по команде, вскочили на ноги и подхватили Винни на руки. Они носились с ним на руках по лагерю, кричали что-то, а он тряс окровавленным ножом в воздухе и орал во всю глотку «Semper fi!» Тогда я подумал, что мы радовались тому, что хоть как-то можем бороться с Пустыней и ситуацией в целом, что не все еще потеряно и что мы чего-то стоим. Мы радовались этой крохотной победе, потому что других побед у нас пока не было и, возможно, не будет. Это было наше первое убийство в Пустыне, и пусть это была всего лишь змея против человека, мы все равно одержали верх. Для каждого из нас это была не змея, а кто-то еще: ненавистный инструктор, правительство, которое отправило нас сюда, арабы, Саддам Хуссейн. Эта змея стала всем, что мы ненавидели, и Винни запросто разрубил ее своим ножом. Она может сколько угодно теперь лежать на песке и пускать в него свой яд, но сегодня вечером на стороне победителей – мы.

***

Моя семья была типичной американской семьей. Это было настолько банально, насколько вы можете себе это представить. У нас было все: барбекю по выходным, семейные поездки на пикник, горячая кукуруза на заднем дворе и банки пива, которые мы делили с соседями, фейерверк на день Благодарения и вся прочая стереотипная мишура. Мама работала бухгалтером в офисе, отец работал в автомастерской. У нас в семье не было поколения военных, и потому, после смерти родителей, окружающие не поняли, откуда во мне взялось желание записаться в Пехоту.

И, в какой степени наша семья была типично американской, в такой же степени я отличался от вашего представления об обычном американском пацане. Я изредка играл в регби, но это не было моим хобби. Я умел стрелять, но в рамках летнего лагеря, куда ездил еще в возрасте десяти лет. Мне больше нравилось читать и (в этом я признавался только родителям) я хотел поступать на факультет журналистики в университет. Мои отношения с девушками складывались довольно вяло: у меня была всего одна постоянная подружка, с которой мы были вместе около полугода, а еще у меня несколько раз был петтинг с парой-тройкой девушек. Я не был спортсменом, красавчиком, звездой класса и даже гением. Я просто был собой: спокойный парень, любящий книги и хорошую музыку.

Телефон зазвонил уже в четвертый раз за минут двадцать, и я сдался. Трубка слегка исказила высокий голос моего дяди, брата мамы:

– Эй, парень, – он помолчал. – Как дела?

– Я записался в Пехоту, – спокойно ответил я.– Сбор на следующей неделе.

Трубка замолчала. Все мои родственники привыкли, что моя жизнь была чередой размеренных и обдуманных поступков, а очередь в потенциальную смерть явно выбивалась из общей картины. В трубке послышалось шуршание, шипение, приглушенные звуки спора, а потом мой дядя с преувеличенной радостью сказал:

– Передаю тете!

– Марк Холливел! – теперь трубка говорила визгливым резким голосом. – Ты что сделал?

– Записался в Морскую Пехоту Соединенных Штатов, во имя служения нашей доблестной и отважной нации,– ответил я и повесил трубку.