Долина белых птиц: история Элиаса Торнтона

Лиор Хейл

Долина белых птиц: история Элиаса Торнтона

1.

Лето в Илкли стояло редкостное — чистое, без единого облачка, с таким лазоревым небом, что казалось, оно звенит от солнечного света. Над свежескошенными газонами кружили пчёлы, деловитые, терпеливые, будто знали цену каждому мгновению тепла. Где‐то красили забор, и запах акрила мягко растекался вдоль улицы, смешиваясь с ароматом травы и горячего дерева. Жизнь маленького городка в Западном Йоркшире кипела тихо, по‐домашнему,

как крыжовниковое варенье в кастрюле миссис Огден — густо, сладко, неторопливо. Было лето тысяча девятьсот пятьдесят второго года.

Из крошечного чердачного окна, спрятанного под тяжёлыми гардинами, осторожно выглядывала тёмная мальчишеская головка. Окошко было таким маленьким, что могло бы служить скворечником для озябших голубей или

пристанищем для влажных утренних туманов. Или — мансардной кладовой, где хранились бы старые отцовские сапоги да мамины платья... если бы у этой головки была мама.

Но сапоги с поношенными голенищами стояли в прихожей, под грудой старых газет на медном разносе, голуби не залетали «на постой», как любил говорить хозяин дома, и потому чердак достался мальчику. И его это нисколько не печалило.

Он стоял в сандалиях на пружинистой кровати и смотрел вниз, на соседский двор. Там играли ребята — чуть старше его, лет шести. Они никогда не брали его с собой, обзывая «мелюзгой» и «пузатой мошкой». И каждый раз мальчик бежал к отцу, в слезах, прося выйти на веранду и пригрозить обидчикам своим громадным кулаком.

Именно в то утро одному из ребят купили велосипед — новенький, блестящий, с хромированным рулем и тонкими шинами, которые еще пахли магазинной резиной и маслом. И весь двор сразу ожил: каждый просил прокатить его хотя бы круг по двору или вдоль улицы до самого последнего забора у развилки, где начинались поля. Тот, кому выпадала честь усесться на свежее седло, мгновенно превращался в героя — главного оруженосца, рыцаря, гонца. Он срывался с места, свистел от восторга и крутил педали так яростно, будто от этого зависела судьба мира.

Остальные бежали следом, устраивая засады за тонкими стволами молоденьких деревьев и в зарослях золотого гребешка. Они поджидали возвращения счастливчика, готовые наброситься на него с шумом, смехом и обещанной «взбучкой» — той самой, детской, беззлобной, но громкой.

Смельчак мчался до соседней улицы и окликал ребят, толпившихся у дички. Те торопливо срывали зелёные, ещё твёрдые плоды дикой груши и набивали ими карманы шорт. Услышав вызов, они вскакивали на свои велосипеды —

сваленные грудой вдоль забора — и бросались в погоню, поднимая клубы золотистой пыли.

В эти мгновения мальчик в чердачном окне видел себя среди них: верхом на таком же велосипеде, несущимся по улице, с полными карманами кислой дикой груши. Он представлял, как обгоняет «пузатую мошкару», как смеётся, как зовёт их за собой. Это были самые первые, самые светлые воспоминания его детства.

2.

— Ну а как же заповедь: «Не укради»? Что ты делаешь в церкви с этими Огденами, если всё проходит мимо твоих ушей? — голос мужчины взвился резко, как хлыст. Он смотрел сверху вниз на маленького мальчика, который

жалобно всхлипывал и виновато протягивал ему два кубика белоснежного рафинада.

— Молчишь? Ну, молчи, молчи, — бросил он, уже не повышая голоса, но от этого становилось только страшнее. Он взял сына за руку.

— Прости, пожалуйста, папочка... — всхлипнул ребёнок и положил в широкую ладонь отца подтаявший сахар.

Мужчина молча опустил кубики обратно в сахарницу, закрыл её и убрал в кухонный комод. Тишина была густой, как сироп.

— И сколько же ты уже успел слопать, скажи на милость? Только не лги мне. И смотри в глаза, когда я к тебе обращаюсь, — приказал он и сжал влажную, липкую ладошку сына в своей.

— Нисколько, папочка... я взял только два маленьких кубика... — прошептал мальчик и потянулся губами к тыльной стороне отцовской руки, которая сжимала его пальцы до боли.

— Тайком. Как негодный воришка! — взорвался отец.

— Нет, папа! — выкрикнул малыш, умоляюще, отчаянно.

Ответом стала звонкая пощёчина. Краешки губ мальчика дрогнули, поползли вниз; в глазах выступили прозрачные бусинки, и, не выдержав обиды, покатились по смуглым щёчкам. Он прижал ладошку к раскрасневшейся горячей щеке — и разрыдался.

Мужчина сурово взглянул на него, скривил губы, резко дёрнул за руку и широкими, тяжёлыми шагами поднялся по лестнице на второй этаж, к чердачной комнате. Мальчик, всхлипывая и всё ещё держась за ушибленную щёку, поспевал за ним, отчаянно перебирая ступени своими маленькими ножками. Сандалии звонко стучали по дереву; тёмно‐синие гольфы сползли с тонких икр до щиколоток.

Отец, не произнеся ни слова, завёл сына в детскую. Уже выходя, он бросил через плечо:

— Сиди тут. И чтобы я тебя до ужина не слышал и не видел, Элиас. И моли Господа, чтобы Он отпустил твои грехи и не кинул тебя в горящее пламя живьём.

Ребёнок забрался на кровать, забившись всем своим существом в дальний угол, и прижал ножки к груди, обхватив их руками. Элиасу было страшно — так страшно, что губы сами собой начали судорожно шептать молитву, ту самую, которую он выучил с доброй миссис Огден и её сыновьями по дороге на воскресную службу.

Мысль о том, что Добрый Господь, который, по словам проповедника, любит

детей и оберегает их, может разгневаться и бросить его в огонь, распухала в

голове, как болезненная заноза. Стоило ему представить огонь, как вспоминался

их огромный камин — похожий на звериную пасть, где потрескивали

почерневшие поленья. Тогда всё его тело охватывала неприятная, колючая

дрожь.

Он встал на колени прямо на кровати и, глядя в маленькое окошко на ясное небо, будто пытался разглядеть там лик самого Господа, начал молиться. Замолив свой грех, он непременно попросил Всевышнего вернуть маму домой — как делал всегда на мессе — и взамен поклялся быть послушным, добрым мальчиком, который больше никогда в жизни не украдёт ни рафинада, ни каких‐либо других сладостей из кухонного шкафа.

Комната его была маленькой, почти игрушечной, — обычный чердак: крепкий дубовый шкаф, письменный стол с зазубринками по краям и маленьким электрическим ночником, стул и кровать. В углу, у двери, стояла коробка с игрушками: часть привёз отец из командировок, часть отдали добрые соседи.

Элиас любил кубики и большой грузовик, представляя, как загружает в кузов

огородные блоки. Но больше всего он любил книги — о мореплавателях и

отважных капитанах, о кораблях и океанах, с зарисовками к индийским рассказам Редьярда Киплинга и Ханке Хельмут. Он бережно перелистывал

страницы, положив книгу на колени, и долго рассматривал картинки, водя

пальчиком по ещё неизвестным ему буквам с забавными завитками и пузатыми

брюшками.

Элиас любил рисовать — но не так, как рисуют обычные дети. Он не выводил

кривые домики и круглые солнца. Его взгляд был недетским: внимательным,

точным, будто он уже понимал, что мир состоит из линий, теней и оттенков. Он

долго смотрел в окно на закат, в котором тонула огненно‐рыжая полоска солнца;

на черепичные крыши домов; на строгие тёмно‐зелёные газоны; на крохотных

птичек, ведущих свои беспокойные переклички.

И только потом начинал рисовать — маленькой ручкой по белому листу, проводя едва заметные линии остриём карандаша. Линии становились увереннее, темнее, пока не обретали форму, превращаясь в настоящий рисунок — точный, живой, будто мальчик не изображал мир, а вспоминал его.

К вечеру отец разрешил ему спуститься к ужину и властным тоном заявил, что завтра сам отведёт сына на мессу — проверить, так ли он внимателен и

правильно ли ведёт себя во время службы.

Элиас бросился в отчаянные уверения, что он всегда слушает проповедника, что миссис Огден может подтвердить это: она ведь каждый раз заботливо

справляется у священника о поведении своих сыновей и каждое воскресенье

ходит исповедоваться, а значит — не может говорить неправду.

Отец немного смягчился и погладил мальчика по голове. Элиас тотчас забрался к нему на колени и начал ласково гладить его щёки, подбородок, лоб и виски, покрывая их быстрыми, горячими поцелуями.

3.

Утро того воскресенья было ясным и прохладным, с тем особым, почти

торжественным спокойствием, которое словно задерживается над маленькими

английскими городками. Солнце поднималось медленно, освещая черепичные

крыши, влажные от ночного тумана, и узкие улочки, где ещё не просохла роса. В воздухе стоял запах мокрого камня, дымка из труб и свежего хлеба, который

хозяйки уже ставили на подоконники остывать.

Пол вышел из дома в своей военной форме — тщательно выглаженной, строгой, с блеском начищенных пуговиц. Элиас шагал рядом, едва поспевая за широким шагом отца, но держался с гордо поднятой головой, будто сам был частью этого торжественного шествия. Он то и дело оглядывался по сторонам, чтобы убедиться, что его друзья — и особенно обидчики — видят, как он идёт рядом с настоящим военным.

Он беспрестанно прижимался к отцу, целовал его руку, улыбался при одной

мысли, что это утро они проведут вместе, и что отец, такой высокий и сильный,

принадлежит сейчас только ему.

Церковь была простой, протестантской, как большинство приходов в тех краях: белёные стены, деревянные балки под потолком, узкие витражи, через которые свет проникал мягкими, пыльными столбами. Внутри пахло старым деревом, свечным воском и влажными hymn books, которые годами лежали на тех же самых скамьях.

Всю службу они простояли. Даже когда ноги у Элиаса начали гудеть от

усталости, он не позволил себе присесть — отец стоял, значит, и он должен

стоять. Мальчик молчал, не шевелясь, и лишь изредка бросал быстрый взгляд на Пола, словно проверяя, всё ли делает правильно.

Он молился о здоровье отца, о матери, которую никогда не знал, о соседях,

которых перечислял шёпотом, поимённо, как маленький хранитель их судеб. И

просил Господа, чтобы когда‐нибудь вырос таким же сильным, благородным

человеком, как его отец.

После службы Пол подошёл к приходскому священнику — сухощавому мужчине с мягкими глазами — и спросил, где можно найти няню, способную дать мальчику достойное религиозное воспитание. Священник одобрительно кивнул, улыбнулся Элиасу и пообещал подыскать надёжную женщину.

С этого дня Пол стал ходить на все воскресные службы вместе с сыном, больше не доверяя мальчика заботливым рукам миссис Огден. Теперь они занимали своё место на длинной деревянной скамье, рядом с пожилой миссис Хоулмз — женщиной слеповатой, глуховатой, но исполненной трогательного усердия. Она неизменно тянулась к крошечному молитвослову, лежавшему на подставке, и, прижав его к груди, пыталась пропеть строки гимна своим дребезжащим, скрипучим голосом.

На переносице у неё громоздились огромные очки с двойными линзами, отчего глаза казались Элиасу неправдоподобно большими, словно нарисованными на стекле. Иногда она осторожно поднимала мальчика под локоть, стараясь приучить его к пению псалмов, но Элиас неизменно отодвигался: от неё исходил тяжёлый, затхлый запах — то ли старого гуталина, которым она натирала свои ботинки, то ли влажной шерсти её пальто, давно не знавшего свежего воздуха.

Во время пения, особенно на звонких согласных, она невольно брызгала слюной, и Элиас морщился, но не смел отодвинуться слишком далеко. Пол, заметив его движение, строго велел держать книгу перед глазами пожилой мэм и внимать каждому её слову.

И мальчик, с тем безоговорочным повиновением, которое всегда проявлял рядом с отцом, выполнял наказ. На обратном пути домой он нередко пытался пропеть всю мессу по памяти — не ради молитвы, а чтобы заслужить редкое, но такое желанное отцовское одобрение.

В одно из таких воскресений мальчику вздумалось подшутить над пожилой мэм. В отцовском кабинете он нашёл маленькую книжицу — по виду почти как

молитвенник, но с мелкими, тесными столбцами слов и странными точками над

буквами. Это был англо‐немецкий словарь. Элиас спрятал его во внутренний

карман своей воскресной курточки.

Когда они пришли в церковь, миссис Хоулмз ещё не было. Отец велел сыну

заранее открыть книгу на нужной странице. Элиас послушно раскрыл не

псалтырь, а словарь, выбрав наугад самую мелко исписанную страницу, и

аккуратно положил его на скамью перед местом пожилой женщины.

Он оглядывался по сторонам, выискивая глазами миссис Огден и её сыновей — Кайла и Стивена, — чтобы они, не дай Бог, не заметили его шалости.

Наконец появилась и сама миссис Хоулмз. Она шла вдоль рядов, переваливаясь на коротких кривых ногах, опираясь на длинную клюку. Её седые волосы, стянутые в чёрную сетку, сбились набок. Она протёрла виски носовым платком, поздоровалась с мистером Торнтоном и Элиасом, потрепала мальчика за щёки и произнесла своим дребезжащим голосом:

— Премилый мальчик.

Когда священник начал службу, миссис Хоулмз склонилась над раскрытой

книгой. Через мгновение огромные линзы её очков удивлённо поднялись: сначала на проповедника, затем на хор, потом на прихожан вокруг, и, наконец, на Элиаса.

— Ничего не понимаю... Мальчик мой, о чём это они поют? — прошептала она ему на ухо и придвинула книгу.

Элиас опустил голову, чтобы скрыть улыбку, и ткнул пальцем в одно из слов.

— Вот здесь, мэм.

Женщина наклонилась и медленно прочитала по слогам:

— Те‐тен‐фиш... ка‐ра‐ка‐ти‐ца... Да как же это? Неужто мессы теперь будут проходить на немецком?

Элиас едва удержался от смеха и с серьёзным видом прошептал:

— Да‐да, сегодня месса на немецком, мэм. Язык сломаешь. Поют про каракатицу. Это дословный перевод: «Каракатица в море живёт, аллилуйя; рыбак на базаре её продаёт, аллилуйя; она нам в желудок на праздник падёт, а после снова в моря уплывёт...» Это сам святой отец продиктовал, но вы тогда ещё не пришли.

Миссис Хоулмз привстала, ошарашенно оглядываясь. Её взгляд случайно

встретился с глазами Пола.

— Что стряслось, миссис Хоулмз? Вам дурно? — спросил он, придерживая её за руку.

— Мистер Торнтон, простите старую дурочку, но я в полной растерянности! Неужели эта месса... на немецком? И почему о каракатице?

— О чём вы говорите, милейшая? — удивился Пол.

— Как же, мистер Торнтон... а что это у меня в руках?

Она протянула ему книгу. Пол пробежал глазами по странице, перевернул

книжицу — и тотчас узнал свой англо‐немецкий словарь. Он поднял взгляд на

сына и увидел на его лице широкую, виновато‐торжествующую улыбку.

Отец глубоко вздохнул — так, будто этот вздох должен был унести с собой и смущение, и неловкость, и детскую шалость. Извинившись перед мэм, он протянул ей свой молитвослов.

Элиас, побледнев от стыда, осторожно поцеловал отцу руку, придвинулся к пожилой женщине и, стараясь не фальшивить, запел вместе с ней, ловя каждую ноту, будто искупал ею свою вину.

После утренней мессы Пол ещё раз попросил у миссис Хоулмз прощения. Та, к удивлению мальчика, только рассмеялась — мягко, почти девичье — и, погладив Элиаса по голове, сказала:

— Ах ты, маленький озорник.

Потом она повернулась к Полу, и в её голосе прозвучала неожиданная

мудрость:

— Не наказывайте его, мистер Торнтон. Когда ему ещё пошалить, как не сейчас.

С этими словами она тепло распрощалась с ними и, опираясь на свою

клюку, медленно вышла из церкви.

Пол молчал, пока они не остались одни. Лишь когда дверь за мэм закрылась, он повернулся к сыну и холодно, почти ледяным голосом спросил:

— Твоих рук дело, Элиас?

Мальчик вздрогнул, но не стал лгать.

— Да... — прошептал он и опустил голову.

— Ты без разрешения полез в мою библиотеку. И снова украл?

— Я... я только хотел пошутить, — голос дрогнул. — Я бы всё равно вернул книгу обратно. Честное слово, папочка. Я не вру...

Пол смотрел на него долго, тяжело, словно пытаясь разглядеть в мальчике то, что ускользало от него самого.

— И как мне теперь с тобой поступить?

Элиас сжал плечи, будто пытаясь стать меньше, и едва слышно произнёс, глядя в пол:

— Простить... и не наказывать. Ведь... ведь шалости — это то, что дети

делают, пока ещё могут... пока не выросли.

Пол тихо фыркнул, но уголок его рта дрогнул.

— Запомни, сын: безумствовать можно только там, где это уместно.

Мальчик кивнул, всё ещё не смея поднять взгляд.

И вдруг Пол рассмеялся — громко, искренне, так, что смех его отозвался под сводами пустой церкви.

— Месса на немецком про каракатицу... Вот уж не думал, что доживу до такого. Что ж, дома мне споёшь.

Элиас поднял глаза.

И в этот миг его сердце — маленькое, горячее, преданное — словно

распахнулось навстречу отцу.

Он чувствовал, как внутри поднимается тёплая волна: облегчение, благодарность, любовь, такая чистая, что она почти болела.

Он смотрел на Пола так, как смотрят дети, для которых отец — не просто родитель, а целый мир: высокий, сильный, непоколебимый, но способный улыбнуться именно ему, своему мальчику.

И сердце Элиаса ликовало — тихо, светло, как ликование свечи, которую никто не в силах задуть.

4.

В один из тех бесконечно пасмурных дней, когда небо висит над землёй свинцовым куполом, на пороге их дома появилась худая, строго и элегантно одетая женщина. Её седые волосы были стянуты в тугой, почти аскетичный пучок на затылке, как у балерины, давно покинувшей сцену. Лицо — сухое, обветренное, с сероватым оттенком, острым подбородком и тонкими, недовольством поджатыми губами — казалось выточенным из холодного камня.

— Это миссис Керк, Элиас. Твоя новая няня, — произнёс Пол деловито, почти официально, слегка подтолкнув мальчика вперёд.

Ребёнок растерянно раскрыл рот и, не смея поднять глаз, испуганно взглянул на огромные, увесистые книги, которые женщина держала в своих длинных, костлявых руках.

— Ну же, поздоровайся, Элиас, — скомандовал отец.

— Здравствуйте... — робко выдохнул мальчик, продолжая изучать и её, и те мрачные тома, будто предвещавшие ему неведомые испытания.

— Это, разумеется, никуда не годится! — воскликнула миссис Керк, качнув головой так, что пучок на затылке дрогнул. — Я вижу, молодой человек совершенно не знаком с элементарными правилами приличия, если его собственному отцу приходится напоминать ему о столь простых вещах, как приветствие старших.

— Вы совершенно правы, миссис Керк, — подхватил Пол с натянутой добродушностью. — Именно поэтому я и обратился к вам, зная, скольких детей вы сумели преобразить почти чудесным образом.

— О, вы преувеличиваете мои способности, мистер Торнтон, — ответила женщина, позволив себе едва заметную улыбку.

— Нисколько, — возразил Пол. — Я человек практичный и имел удовольствие беседовать с родителями ваших воспитанников. Должен признаться, услышанное произвело на меня самое благоприятное впечатление.

Щёки миссис Керк слегка порозовели, но взгляд её, холодный и неприязненный, скользнул к мальчику, который, вцепившись в рукав отцовской рубашки, испуганно рассматривал её ботинки и строгое серое пальто.

— Элиас привыкнет к вам, миссис Керк, — уверенно произнёс Пол.

— Не сомневаюсь. Иди ко мне, милое дитя, — добавила она уже мягче, кивнув мальчику.

Элиас мгновенно спрятался за длинные ноги отца и прошептал:

— Папа... я боюсь эту тётю.

— Какой глупыш! — воскликнула миссис Керк и неожиданно рассмеялась.

Пол взял сына за локоть и подвёл ближе.

— Надеюсь, вы простите ему эту робость. Полагаю, её можно объяснить тем, что моему мальчику ни разу за все пять лет не довелось проводить время в исключительно женском обществе.

— У него есть мать? — строго спросила миссис Керк.

— Есть... но я предпочёл бы не касаться этой темы.

— Ах, простите мою бестактность! Уверяю вас, мистер Торнтон, я более ни словом не обмолвлюсь о его происхождени — поспешно заверила она.

— Искренне благодарю вас за понимание, — кивнул Пол. — Могу лишь добавить, что его мать оставила ребёнка на моё попечение и покинула нас по собственной воле.

Миссис Керк осуждающе покачала головой, едва слышно пробормотав:

— Ах, как возмутительно...

Затем, выпрямившись, она протянула мальчику одну из тех огромных книг, которые всё это время держала в руках.

— Сегодня мы займёмся чтением этой превосходной книги, Элиас, — объявила миссис Керк с тем торжественным видом, с каким священнослужитель открывает алтарь. — Ты знаком со Святым Писанием?

— Боюсь, что нет, миссис Керк. Мой сын ещё не обучен грамоте, — вмешался Пол.

— Не умеет читать в свои пять лет? — воскликнула она, словно услышала о величайшем нравственном падении. — В его возрасте непозволительно пребывать в столь вопиющем невежестве! Что ж, мы это исправим. Где мы можем начать наши занятия, мистер Торнтон?

— Где вам будет удобнее, — ответил мужчина, стараясь сохранить спокойствие.

Миссис Керк, с видом строгого инспектора, заглянула в кухню, прошла в гостиную и, наконец, произнесла:

— Пожалуй, удобнее всего нам будет в детской. Там мы не станем досаждать вам, мистер Торнтон, и не будем отвлекаться на посторонние предметы.

Мистер Торнтон одобрительно кивнул и удалился в гостиную с газетой, словно желая подчеркнуть, что доверяет ей судьбу своего сына.

***

Миссис Керк была родом из Саутгемптона — города, раскинувшегося на берегу пролива Те‐Солент, где туманы, словно старые вдовы, бродят между доками, а корабельные мачты возвышаются над крышами, как лес из чёрных копий. В этом городе, полном солёного ветра, криков чаек и запаха далёких странствий, она когда‐то была выпускницей пансионата благородных девиц Святого Плегмунда.

Там, ещё юной, она встретила своего первого и последнего мужа. Поженившись, они перебрались в Западный Йоркшир, где миссис Керк давала уроки французского и фортепиано, стараясь привить детям благородные манеры и любовь к дисциплине. Но спустя несколько лет её супруг, человек слабого характера и ещё более слабой морали, сбежал с какой‐то женщиной обратно в Саутгемптон, откуда вскоре сел на корабль и исчез на другом континенте.

С того дня миссис Керк возненавидела всех представителей мужского пола — от младенцев до седовласых стариков. Она переехала в Илкли, где занялась организацией церковных месс и праздников, находя в этом суровое утешение. Именно в стенах церкви Пол Торнтон впервые встретил эту женщину.

***

5.

Миссис Керк отличалась на редкость прямой осанкой и столь же редким скверным характером. Она выбирала учеников, к которым могла привязаться всем сердцем, и с тем же рвением находила среди них тех, кто, даже выучи всю Библию наизусть, оставался в её глазах недостойным ничего, кроме порицания и презрения.

К несчастью, Элиас оказался именно таким ребёнком.

Он не понравился ей с первого взгляда. Его худоба, болезненная бледность, тёмные волосы и глаза, а также слегка смуглый оттенок кожи — всё это раздражало её, словно напоминало о чём‐то глубоко личном и неприятном. Она помнила слова мистера Торнтона о его матери и объясняла внешность мальчика следствием «грязного союза» и, как она считала, ещё более «греховного» рождения такого ребёнка.