Чат поддержки

Глава1

Я сижу на жёсткой пластиковой скамье в коридоре ЗАГСа и разглядываю свои руки. Свежий маникюр – нежно–розовый, аккуратный. Платье – то самое, синее, которое Максим когда–то назвал «слишком ярким для тебя». Я надела его специально. Пусть видит, что я могу носить всё, что захочу. Пусть подавится. «Важный повод», – усмехаюсь я про себя. Развод – это, видимо, теперь событие, ради которого нужно выглядеть на все сто. Как на свадьбу. Только наоборот.

Месяц назад мы сидели здесь же и заполняли заявление. Тогда Максим опоздал на двадцать минут и даже не извинился. Сказал только: «Пробки». Я промолчала. Зачем спорить с человеком, с которым через тридцать дней ты перестанешь быть близок?

И вот он, этот тридцать первый день. 12:05. Он опаздывает. Снова. За пять лет брака он так и не научился меня уважать, с чего бы ему начинать сейчас?

Я достаю телефон, открываю камеру и смотрю на свое отражение. Тушь не потекла. Хорошо. Я не доставлю ему удовольствия увидеть меня растрепанной и жалкой. Пусть думает, что мне все равно. Пусть думает, что я справляюсь.

Хотя я не справляюсь. Я просто хорошо притворяюсь. 12:15. Скрип двери. Я даже не поднимаю голову – знаю, что это он. Знакомые шаги, немного шаркающие. Максим никогда не умел ходить уверенно.

– София, привет, – голос ровный, деловой. Будто мы встретились, чтобы обсудить квартальный отчет, а не поставить точку в пятилетней истории.

Я поднимаю взгляд. Он в джинсах и куртке. Даже не удосужился надеть что–то приличное. Рядом с ним женщина лет пятидесяти, с папкой в руках. Работник ЗАГСа. Она смотрит на нас с профессиональным сочувствием, которое, наверное, испытала на сотнях таких же пар.

– Здравствуйте, – говорю я, вставая. Голос не дрогнул. Отлично.

– Проходите, пожалуйста, – женщина кивает в сторону кабинета. – Это ненадолго. «Ненадолго». Пять лет – в пятнадцать минут бумажной волокиты. Максим идёт первым, даже дверь не придержал. Я усмехаюсь. Ну конечно. Захожу следом, сажусь на стул напротив него. Между нами – стол, документы и пропасть, которую мы вырыли сами, по камешку, по обидам, по недосказанностям.

– Итак, – начинает женщина, открывая папку, – прошел месяц со дня подачи заявления. Вы оба по–прежнему настаиваете на расторжении брака?

Я смотрю на Максима. Он смотрит в окно. «Конечно, – думаю я. – Ты даже сейчас не можешь посмотреть мне в глаза».

– Подтверждаю, – говорю я первой.

Он кивает, не поворачивая головы.

– Подтверждаю.

– Хорошо. Тогда распишитесь здесь… и здесь, – женщина разворачивает бланки. Сначала ко мне, потом к нему.

Я беру ручку. Рука не дрожит. Вывожу своё имя – красиво, чётко, как учили в школе. «София Андреевна Коршунова». Скоро я снова стану просто Соколовой. Вернусь к девичьей фамилии, как будто этих пяти лет и не было. Максим расписывается быстро, небрежно. Ему не терпится закончить.

– Паспорта, пожалуйста, – женщина протягивает руку.

Я отдаю свой. Темно–бордовая обложка, потертая по углам. Внутри – штамп о браке. «18 марта 2020 года». Тогда я была счастлива. Тогда я верила, что он – тот самый. Женщина открывает паспорт на нужной странице, ставит штамп.

Хлопок.

Звук резкий, окончательный. Как удар. Как крышка гроба. Как дверь, которую захлопнули перед носом. Я вздрагиваю. Сжимаю пальцы на коленях, чтобы не съежиться от страха.

Штамп о разводе. Чёрные буквы поверх прежнего счастья: «Брак расторгнут. 15 февраля 2025 года».

Женщина протягивает мне паспорт обратно. Я беру его, стараясь не смотреть на страницу. Но все равно краем глаза вижу. Два штампа рядом. Начало и конец. Максим молча получает свой паспорт и сразу убирает его в карман.

– Свидетельство о расторжении брака получите в окошке номер три, – говорит женщина. – Вот ваши копии документов. Всего доброго. «Всего доброго». Как будто мы справку купили, а не разрушили семью.

Я встаю, киваю. Выхожу из кабинета первой, не оборачиваясь. Максим идет следом, я слышу его шаги. Мы подходим к окошку номер три, стоим рядом, но не вместе. Как два незнакомца в очереди.

Мне протягивают бумагу в ламинированной обложке. Свидетельство о разводе. Я убираю его в сумку. Руки все еще не дрожат. Максим получает свое и прячет в карман куртки.

– Ну… все, – говорит он. – Пока, София.

– Пока, – отвечаю я.

Он уходит. Быстро, не оглядываясь. Как будто боится, что я позову его обратно. Я стою посреди коридора ЗАГСа в слишком ярком синем платье и слушаю тишину.

Всё. Конец. А я даже не заплакала.

Не заплакала, пока не переступила порог квартиры.

Ключ поворачивается в замке с привычным щелчком. Дверь открывается. Я вхожу, закрываю ее за собой и прислоняюсь спиной к холодному металлу. Тишина. Пустая, звенящая тишина.

Эту квартиру подарили мои родители. Нам. «Молодым». Помню, как мама плакала от счастья, вручая ключи. «Живите долго и счастливо, дети». Папа похлопал Максима по плечу: «Береги ее, сынок». А он кивнул в ответ и пообещал. Он не претендовал на квартиру. Даже не пытался. Сказал: «Забирай. Она мне не нужна».

Да он вообще ни на что не претендовал, как оказалось. Ни на меня, ни на наш брак, ни на попытки что–то исправить. Просто, молча, собрал вещи и ушёл три месяца назад. Оставил мне квартиру, холодильник, посуду и годы воспоминаний, от которых никуда не деться.

Я смотрю в прихожую. Вот крючок, на котором висела его куртка. Вот полка для обуви – его кроссовок там больше нет, но остался след – тёмное пятно на светлом дереве. Вот зеркало, в котором мы фотографировались в день новоселья – счастливые, обнимающиеся, с ключами в руках. А вот и я. Одна. В синем платье и с размазанной тушью. Я смотрю на свое отражение и вдруг вспоминаю, как все начиналось эти три месяца без него.

Первую неделю после его ухода я не могла спать. Просто лежала с открытыми глазами и слушала тишину. Максим храпел. Тихо, почти незаметно. Но без этого звука квартира казалась вымершей. Я включала телевизор на ночь, просто чтобы слышать хоть какие–то голоса.

Вторую неделю я перестала готовить. Смысл? Варить суп на один раз, чтобы половина прокисла в холодильнике? Я питалась бутербродами, йогуртами, иногда заказывала еду на дом и растягивала на три дня. В холодильнике поселилась унылая пустота: пара банок йогурта, засохший сыр и бутылка воды.

Третья неделя стала временем уборки. Я перебрала его вещи, которые он не забрал сразу. Старые футболки, кроссовки, которые он обещал выкинуть еще год назад, книги по бизнесу, которые он так и не дочитал. Я сложила все в пакеты и задвинула в угол прихожей. Не выкинула. Просто убрала с глаз. На всякий случай. Мало ли, вернется? Глупо, да?

Месяц спустя я поймала себя на том, что разговариваю вслух. С чайником. С цветком на подоконнике. С собственным отражением в зеркале. "Ну что, как прошел день?" – спрашивала я фикус. Фикус молчал. Но его молчание было лучше, чем то, что стало между нами в последние месяцы брака.

Два месяца и я научилась занимать всю кровать. Раскидывать руки, ноги, лежать звездочкой. Максим всегда ворчал, что я занимаю слишком много места. Теперь места было хоть отбавляй. Только почему–то, спать удобнее не стало.

Я привыкла к тишине. Привыкла к пустому холодильнику. Привыкла не ждать звонков с вопросом "что на ужин?". Я даже почти перестала вздрагивать, когда в подъезде хлопала дверь, сначала думала, что это он вернулся, потом перестала.

К третьему месяцу я почти поверила, что справилась.

Что развод – это просто формальность. Бумажка. Штамп. Мы уже полгода как чужие люди, просто живущие под одной крышей. Последние полгода до его ухода мы спали в разных комнатах, ели в разное время, общались как соседи по коммуналке. "Ты не забудешь заплатить за свет?" – "Нет". – "Я сегодня задержусь". – "Хорошо".

Настоящий развод случился не сегодня. Не три месяца назад, когда он собрал чемодан. Он случился гораздо раньше. В тот день, когда я перестала ждать его с работы. Когда перестала обижаться на его молчание. Когда он впервые спросил "как дела?", а я ответила "нормально" и это была правда. Не потому что всё было нормально. А потому что мне стало всё равно.

Я думала, что готова.

Думала, что эти три месяца одиночества закалили меня, сделали неуязвимой.

Но когда прозвучал этот проклятый хлопок штампа, я поняла, что врала себе.

Сумка сползает с плеча и с глухим стуком падает на пол. Свидетельство о разводе внутри тяжелое, будто отлитое из свинца. И вдруг я снова его слышу.

Хлопок.

Штамп. Тот самый звук. Он отдается у меня в груди, словно кто–то поставил печать прямо на сердце. «Брак расторгнут». «Ты больше никому не нужна». «Пять лет – впустую». Колени подгибаются. Я сползаю по двери и оседаю на пол прямо в прихожей, даже не дойдя до комнаты. И тут меня накрывает.

Я реву. Навзрыд, в голос, некрасиво. Слёзы текут по щекам, тушь размазывается, я всхлипываю и задыхаюсь, пытаясь вдохнуть. Платье мнётся, волосы прилипают к мокрому лицу, но мне всё равно. Некому смотреть. Некого стыдиться.

Я плачу о пяти годах, которые, как мне казалось, я посвятила семье, а оказалось, что я просто жила с соседом по квартире. Плачу о том, что не заметила, как мы перестали быть «мы» и стали просто «я и он».

Плачу о том, что даже сегодня он не смог посмотреть мне в глаза. Плачу о том, что я свободна. И это совсем не похоже на счастье.

Не знаю, сколько я так сижу. Может, минут десять. Может, час. Время перестало иметь значение.

Когда слезы наконец заканчиваются, я поднимаю голову. Смотрю на свою квартиру. На стены, которые помнят наш смех. На диван, где мы смотрели фильмы по пятницам. На кухню, где он варил мне кофе по утрам. Все это осталось. А нас нет.

Я вытираю лицо рукой, еще сильнее размазывая остатки туши, и медленно встаю. Ноги ватные, в голове гудит. Надо умыться. Переодеться. Снять это дурацкое синее платье и спрятать его подальше, чтобы больше никогда его не видеть. Надо жить дальше.

Вот только я понятия не имею, как это сделать.

Глава 2

Утро понедельника начинается с того, что я проспала будильник. Открываю глаза – 8:27. Планерка в 9:00. Черт.

Вскакиваю с кровати, натыкаюсь на угол тумбочки, ругаюсь вполголоса. Умываться некогда, только почистить зубы и замазать тональным кремом синяки под глазами. Вчера я проплакала весь вечер, сегодня лицо опухшее, глаза красные. Отлично. Именно так я и хотела выглядеть в свой первый рабочий день после развода.

Джинсы, свитер, волосы собраны в хвост. Косметичка, телефон, ключи – все в сумку. Выбегаю из квартиры, забыв позавтракать.

В метро давка. Я стою, прижавшись к двери вагона, и пытаюсь дышать ровно. Не думать о том, что вчера я рыдала, сидя на полу в прихожей. Не думать о штампе в паспорте. Вообще ни о чем не думать. Просто доехать до работы. Улыбнуться коллегам. Сделать вид, что все в порядке.

Офис встречает привычным гулом голосов, шумом кофемашины и запахом свежей выпечки из соседней пекарни. Я работаю маркетологом в небольшом digital–агентстве – мы проводим рекламные кампании для брендов, ведем соцсети, придумываем креативы. Обычно мне нравится моя работа. Обычно. Сегодня хочется забиться под стол и не вылезать.

– Софа! – Лена, арт–директор и единственная, кто знает о моем разводе, машет мне рукой. – Как дела?

– Нормально, – машинально отвечаю я, проходя к своему столу. Она смотрит на меня с сомнением, но не настаивает. Спасибо ей за это.

Сажусь, включаю компьютер. Открываю почту – сорок три непрочитанных письма за выходные. Клиенты, задачи, правки, согласования. Хорошо. Работа – это то, что отвлекает.

– Всем доброе утро, – раздается голос из переговорной. Это Руслан, наш креативный директор. – Планерка через пять минут, не опаздывайте. Я хватаю ноутбук и иду вслед за коллегами.

Переговорная небольшая – длинный стол, белая доска, окна в пол с видом на серый февральский город. Сажусь на своё обычное место у окна. Лена садится рядом и ставит передо мной стаканчик с кофе.

– Латте, две порции сиропа, – шепчет она. – Не спорь.

Я благодарно киваю. У меня, правда, лучшая подруга на свете.

– Итак, – Руслан открывает ноутбук и выводит на экран список проектов. – Сегодня обсуждаем кампанию для нового клиента – сети фитнес–клубов. Софа, ты ведущая. Презентацию готова показать?

Я киваю и открываю файл. Над этой презентацией я работала всю прошлую неделю. Она хорошая. Я знаю, что она хорошая. Начинаю говорить уверенно, четко, профессионально. Показываю концепцию, таргетинг, креативы, медиаплан. Все логично, все обосновано.

– Стоп, – раздается голос из дальнего угла стола.

Я поднимаю глаза. Илья Крылов, аккаунт–менеджер. Сидит, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. Смотрит на экран с таким видом, будто я показываю ему кашу из детского сада. Илья Крылов. Тридцать пять лет. Серые глаза, которые вечно щурятся, будто он разглядывает что-то под микроскопом. Темные волосы, вечно чуть растрепанные, словно он только что встал с постели, хотя приходит в офис раньше всех. Высокий, худощавый, с той особенной мужской небрежностью, которая у одних выглядит как «творческий беспорядок», а у других как «я вообще не парюсь, как выгляжу». У Ильи второй вариант. И это бесит отдельно.

Илья работает в агентстве года два, может, три. Я помню день, когда он появился. Руслан привел его в переговорную, представил как «сильного менеджера с опытом в крупных проектах». Илья тогда окинул взглядом стол, за которым сидела наша команда, и сказал: «Надеюсь, вы не против, если я буду задавать много вопросов. Я люблю во всем разбираться досконально». Лена потом шепнула мне: «Еще один зануда». Я тогда усмехнулась и подумала: «Ну, посмотрим».

Посмотрела.

Первая стычка случилась через неделю. Я показывала стратегию для нового клиента, сеть кофеен. Илья поднял руку еще на третьем слайде. «Почему вы выбрали эту нишу? – спросил он. – Вы провели анализ конкурентов?» Я ответила, что да, провела. Он попросил показать данные. Я показала. Он изучил их минуту, потом поднял взгляд и сказал: «Здесь не учтены три крупных игрока. Ваш анализ неполный». Я готова была провалиться сквозь землю. Потому что он был прав. Потому что я действительно их упустила. И вместо того чтобы поблагодарить, я разозлилась. На него за то, что выставил меня дурой перед всеми. На себя за то, что дала повод.

С тех пор так и пошло. Я готовилась к каждой встрече с ним как к битве. Перепроверяла цифры по три раза, искала слабые места в его аргументах, училась парировать. Но он всегда находил то, что я упустила. Всегда. И это бесило до зубного скрежета.

Однажды, полтора года назад, я случайно услышала его разговор с Русланом. Думали, что я уже ушла, а я задержалась в переговорной, собирая бумаги. «София – сильный стратег, – говорил Илья. – У неё чутье. Но она слишком торопится. Хочет всё и сразу. Из-за этого страдают детали. Если бы она научилась замедляться, то цены бы ей не было».

Я тогда замерла. Он говорил обо мне. Не ругал, не критиковал (хотя, по сути, это была критика). Он говорил так, будто я ему небезразлична. Как наставник, который хочет, чтобы ученик стал лучше. Но я тогда подумала: «Кто ты такой, чтобы меня оценивать?» И выкинула этот разговор из головы. А сейчас, глядя на него, я вдруг вспоминаю те слова. И злость смешивается с чем–то еще. С тихой агрессией. Наверное.

Короче, мы друг друга терпеть не можем.

– Что не так? – спрашиваю я ровным тоном.

– Таргетинг, – он качает головой. – Ты предлагаешь ориентироваться на аудиторию 25–35 лет со средним доходом, интересующуюся здоровым образом жизни. Это слишком широко. Мы потратим бюджет впустую.

– Это стандартная практика для фитнес-клубов, – отвечаю я, стараясь не сорваться. – На старте охватываем широкую аудиторию, а затем сужаем ее по результатам.

– Стандартная не значит правильная, – парирует он

. – Нужно сразу сегментировать: отдельно для молодых мам, отдельно для офисных работников, отдельно для спортсменов. Разные креативы, разные посылы.

Я сжимаю зубы. Он прав. Технически он прав, но это усложнит всю кампанию и сорвет сроки.

– У нас две недели на запуск, – говорю я. – Твой вариант потребует минимум месяца работы.

– Тогда, может, стоило начать раньше? – он поднимает бровь. Вот сейчас мне хочется швырнуть в него ноутбуком.

– Илья, Софа, – вмешивается Руслан, – давайте без перепалок. Илья, если у тебя есть конкретные предложения, изложи их письменно после планерки. Софа, учтешь его замечания?

– Конечно, – цежу я сквозь зубы.

Илья кивает и снова откидывается на стуле, довольный собой. Планерка заканчивается. Все расходятся. Я собираю вещи, стараясь не смотреть в сторону Ильи.

– Не бери в голову, – шепчет Лена. – Он всегда такой зануда.

– Знаю, – выдыхаю я.

Возвращаюсь за свой стол, открываю почту. Уже ждет письмо от Ильи «Замечания по презентации фитнес-клубов». Открываю. Пять пунктов, каждый разбит на абзацы. Придраться не к чему, все по делу, но изложено так, будто я вообще не умею работать. Я закрываю письмо и опускаю голову на руки.

Вчера я развелась. Сегодня меня бесит коллега. Завтра, наверное, упадет метеорит. Телефон вибрирует. Сообщение в мессенджере от Лены: «Не грусти. После работы идем в бар. Без вариантов». Я усмехаюсь. Лена – лучшее, что есть в моей жизни прямо сейчас.

Печатаю в ответ: «Хорошо. Но только если будет вино». «Будет все, что захочешь. Держись, Софк. Ты молодец».

Я откладываю телефон и смотрю в окно. Серое небо, серый город, серый понедельник. Надо просто дожить до вечера. До вечера я еще пару раз пыталась заплакать.

Первый раз когда открыла таблицу с медиапланом и поняла, что Илья действительно прав и мне придется все переделывать. Второй раз когда увидела в ВК пост Максима: фотография кофе, подпись «Новый день – новые возможности». Лайкнули уже сотню раз. Я со злостью заблокировала его аккаунт. Надо было сделать это три месяца назад.

Но заплакать не получилось. Офис, люди вокруг, телефонные звонки – сквозь этот шум не пробиться слезам. Да и незачем. Я уже выплакала все вчера.

В шесть вечера Лена материализуется у моего стола, как фея-крестная в спортивной куртке. Лена – это явление природы. Её невозможно не заметить, даже если очень стараться. Ярко-рыжие волосы (натуральные, чем она гордится), рассыпаются по плечам, зеленые глаза вечно прищурены, будто она высматривает новую цель. Высокая, худая, с той особенной спортивной подтянутостью, которая бывает у людей, которые не пропускают тренировки даже в дедлайн. Сегодня на ней оверсайз-свитер цвета фуксии и джинсы с дырками на коленях. На ногах грубые ботинки, в которых она ходит круглый год. "Мне всё равно, что там за окном, – говорит она. – Я хожу в том, в чём мне удобно".

Мы дружим восемь лет. Познакомились на тренинге по маркетингу, куда я пришла убитая после очередного разноса от начальника, а она чтобы "прокачать скиллы и заодно найти мужика". Мужика она не нашла (на тренинге были только женщины и один мужчина – тренер, который оказался женат), а вот подругу, да. С тех пор мы пережили вместе всё: мою свадьбу (Лена была свидетельницей и украла букет невесты специально для меня, чтобы я кинула его ей), мои попытки забеременеть (неудачные), мои ссоры с Максимом, её бесконечные романы (у неё талант выбирать "интересных, но сложных"), её повышения, увольнения и возвращения.

Лена – арт–директор. Это значит, что она рисует лучше, чем говорит, но говорит при этом так, что её слышат даже в соседнем здании. У неё нет фильтра между мозгом и ртом. Если она думает, что твоя новая стрижка – уродство, она скажет это сразу. И добавит: "Но тебе идёт, потому что ты можешь носить даже уродство". Это бесит. Это спасает. Это Лена.

Она единственная знала о моём разводе. Не потому что я рассказала, потому что она увидела. Просто однажды утром посмотрела на меня и сказала: "Он съехал. Я права?" Я кивнула. Она обняла меня прямо посреди офиса, при всех, и прошептала: "Ну, наконец–то, дура. Я уж думала, ты будешь мучиться с ним до пенсии".

– Все, закругляемся, – объявляет она, захлопывая мой ноутбук.

– Лен, у меня еще презентация…

– Презентация подождет. А вот твое психическое здоровье – нет. Одевайся.

Она буквально хватает меня в охапку, тащит к вешалке, запихивает в куртку и выпроваживает из офиса. Я сдаюсь. Спорить с Леной бесполезно, она все равно победит. Мы идём по вечерней Москве. Февраль, холодно, темнеет рано. Уже горят фонари, витрины магазинов светятся тёплым светом. Люди спешат домой, кутаются в шарфы, разговаривают по телефону.

А я иду рядом с Леной и думаю: вот они все куда–то торопятся, к кому–то возвращаются. А меня дома никто не ждёт. Пустая квартира, холодильник с йогуртом и остатками сыра, тишина.

– Ты опять грустишь, – констатирует Лена, косясь на меня. – Я вижу по твоему лицу.

– Я не грущу.

– Врешь.

Я вздыхаю.

– Ладно, грущу. Имею право?

– Имеешь, – она обнимает меня за плечи. – Но сегодня мы не будем грустить. Сегодня мы будем пить вино, есть пасту и обсуждать, какой Максим мудак.

– Он не мудак, – автоматически говорю я.

– Софа.

– Ладно, мудак.

Лена усмехается.

– Вот и отлично. Прогресс.

Мы сворачиваем в переулок и заходим в маленький бар – наше любимое место. Уютный, тихий, с мягким освещением и винной картой на два десятка позиций. Мы приходим сюда каждый раз, когда у кого–то из нас случается кризис. Последний раз мы были здесь полгода назад, когда Лена рассталась с очередным бойфрендом.

Теперь моя очередь. Официантка – девушка с розовыми волосами и татуировкой на запястье – узнаёт нас и улыбается.

– Привет, девочки. Как обычно?

– Как обычно, – кивает Лена. – Только вина сегодня побольше.

Мы садимся за столик у окна. Лена снимает куртку, я следую её примеру. Она заказывает бутылку красного, я не возражаю. Вино приносят быстро. Лена разливает по бокалам и поднимает свой.

– За что пьём? – спрашиваю я.

– За свободу, – отвечает она. – За то, что ты наконец–то вышла из токсичных отношений.

Я хмурюсь.

– Они не были токсичными.

– Софа. Он игнорировал тебя последние два года. Говорил, что ты слишком холодная. Не интересовался твоей работой. На твой день рождения подарил пылесос.

– Пылесос был хороший, – бормочу я.

– Он подарил тебе пылесос на тридцатилетие, – повторяет Лена медленно, по слогам. – Пы–ле–сос.

Лена закатывает глаза и делает большой глоток вина. Я знаю этот жест. Это значит: "Я сейчас взорвусь, но сдерживаюсь, потому что люблю тебя".

Мы сидим в этом баре уже сотню раз. Наш столик у окна, справа от входа, с видом на фонарь, который мигает, когда ветер. Лена называет это место "наша приёмная комната". "Потому что мы здесь принимаем решения, – объясняла она когда–то. – Расстаться или нет. Уволиться или нет. Жить или не жить".

Сегодня мы принимаем решение, что я буду жить.

Лена наполняет бокалы. На её левом запястье – тонкая татуировка: "Memento vivere" (помни о жизни – лат.). Она набила её после того, как её парень, с которым они встречались два года, ушёл к её лучшей подруге. Тогда она проплакала неделю, а потом пошла и сделала эту татуировку. "Чтобы помнить, что жизнь – это не только про боль", – сказала она.

Я смотрю на эту татуировку и думаю: как же мне повезло, что она есть. Что кто-то напоминает мне жить.

– Ладно, – выдыхаю я. – Может, ты и права. Может, это и правда был не мой человек.

– Не «может», а точно, – Лена делает глоток из своего бокала. – Просто ты держалась за него, потому что боялась остаться одна.

В точку. Я отвожу взгляд.

– И что теперь? – тихо спрашиваю я. – Мне тридцать два. Я разведена. Живу одна. Что дальше?

– Будешь жить дальше, – пожимает плечами Лена. – Будешь работать, встречаться с подругами, ходить в кино, может, заведешь кота. Потом, когда будешь готова, встретишь кого-то нового. Кого-то, кто не будет дарить тебе пылесосы.

Она улыбается. У неё ямочки на щеках. В тридцать два года у неё ямочки, как у девчонки. И это почему-то вселяет надежду.

Я усмехаюсь. Чуть-чуть, но все же.

– А если не встречу?

– Встретишь. У тебя все впереди, Софк.

Мы пьём вино, заказываем пасту. Лена рассказывает о работе, о новом проекте, о том, что Руслан опять всех достал своими «гениальными идеями в три часа ночи». Я слушаю, киваю, иногда вставляю комментарии.

И где–то к середине второго бокала мне становится легче. Не хорошо. Но легче. Лена достает телефон, что-то листает.

– Кстати, – говорит она, – я тут наткнулась на один чат… Ну, группу поддержки для тех, кто пережил развод. Думаю, может, тебе пригодится? Там люди делятся опытом, поддерживают друг друга. Что–то вроде терапии, только бесплатно.