Песня лунного рассвета

Глава 1. Пепел и книги

Я помню запах раньше, чем лица. Горячий металл. Угольная пыль, которая оседала на коже тонким серым налётом. Сушёная мята и тысячелистник, которые Мама развешивала связками под потолком. В нашем доме на окраине Редстоуна эти запахи жили постоянно, как члены семьи. Они встречали меня утром, провожали вечером и даже во сне оставались где-то рядом – тёплые, привычные, свои.

Редстоун стоял у самого подножия Серых Хребтов – длинной цепи гор, которые тянулись на многие лиги с севера на юг, будто кто-то когда-то провёл по земле огромным серым пальцем. Горы здесь были невысокими, но упрямыми. Их вершины почти всегда скрывались в низких облаках, а склоны покрывал редкий, жёсткий лес. Местные говорили, что Серые Хребты помнят Войну Пепла лучше любых книг. Именно здесь, триста лет назад, последние свободные маги пытались удержать линию, когда столичные дома уже вовсю жгли друг друга. Горы тогда почернели от копоти и пепла. С тех пор их так и называют – Серые.

Люди в Редстоуне жили просто. Улицы мостили необработанным камнем, крыши крыли тёмной черепицей, а по вечерам из труб поднимался дым, смешиваясь с туманом, что медленно полз с реки. Магии здесь хватало ровно столько, чтобы зажигать уличные фонари да лечить лёгкие раны. Настоящую силу считали чем-то далёким и почти сказочным. Её берегли столичные академии и знатные дома. У нас же магия была рабочей – как молот, как игла, как лопата.

Наш дом стоял чуть в стороне от основных улиц, рядом с кузницей. Отец, Торен Вейн, работал с рассвета до заката. Он был широким, молчаливым человеком с руками, покрытыми старыми ожогами и мозолями. Говорил мало, но когда говорил – каждое слово ложилось тяжело и точно, будто он и речь ковал так же тщательно, как подковы. Мама, Лира, была его полной противоположностью. Худенькая, быстрая, с вечно пахнущими травами пальцами и тихим голосом, который умел успокаивать даже самых беспокойных больных. Она лечила соседей, сушила растения на чердаке и иногда, по вечерам, садилась за старый клавесин.

А я была между ними.

Тёмные волосы до лопаток, которые вечно норовили выбиться из простой косы. Веснушки на носу и щеках – наследство матери. Серо-зелёные глаза, которые отец называл «слишком внимательными для кузнечной дочки». Руки сильные, с лёгкими шрамами от искр и ножей для трав. Платья я носила простые, тёмные, чтобы грязь и сажа были менее заметны. Красивой себя не считала. Просто удобной. Я выглядела соответственно месту.

Мои дни начинались рано.

Ещё до того, как солнце касалось вершин Серых Хребтов, я уже была на ногах. Сначала помогала матери: разжигала очаг, ставила воду, разбирала связки трав, которые за ночь отсырели. Потом шла в кузницу.

Отец редко просил о помощи вслух. Он просто оставлял мне место. Я подавала ему заготовки, держала щипцы, когда нужно было перевернуть раскалённую полосу, подметала угольную пыль, следила, чтобы меха не ослабли. А когда мне исполнилось двенадцать, я начала помогать иначе.

Огонь внутри меня проснулся именно тогда. Я разозлилась на заевший замок старого сундука – и тонкая струйка пламени вырвалась из ладони, оплавив металл. Я стояла, глядя на раскалённую лужицу, и сердце колотилось так сильно, что казалось – вот-вот выпрыгнет. Мама тогда вздохнула, достала из кармана фартука пузырёк с охлаждающим настоем и сказала:

– Значит, пошла в деда. Элара, милая, только давай без пожаров. Мы только-только крышу починили.

С того дня я училась держать пламя. Сдерживать. Прятать. Он был горячим, нетерпеливым, всегда готовым вспыхнуть от любой эмоции. В мире Аурелии магия делилась на аффинитеты. Основные – огонь, вода, воздух, земля. Редкие – свет, тень, звук. Огонь был боевым, эмоциональным, быстрым. Он любил гнев и страх. Контроль требовал железной воли. Чем сильнее всплеск, тем выше риск «отката» – когда сила вырывалась сама и жгла хозяина изнутри.

В кузнице мой огонь оказался полезным.

Я научилась поддерживать температуру горна чуть ровнее, чем это получалось у обычных мехов. Когда отец работал над особенно тонкой вещью – замком, пряжкой, лезвием для целителя, – я вставала рядом и тихо направляла тепло. Не ярко. Не напоказ. Просто добавляла ровности. Металл слушался лучше. Отец никогда не говорил об этом вслух при чужих. Но иногда, когда мы оставались одни, он кивал на раскалённую полосу и коротко бросал:

– Чуть горячее слева. Да. Вот так, умница.

И в этих словах было больше тепла, чем в любых долгих речах.

Мама тоже принимала мою магию спокойно. Она лишь следила, чтобы я не перенапрягалась, всегда раскладывала охлаждающие мази и настои по моим карманам, и иногда бурчала:

– Только не вздумай показывать это городским мальчишкам. Им и обычного огня хватает, чтобы глупости делать.

По вечерам, когда кузница закрывалась, а травы уже были разложены, мы собирались в маленькой гостиной. Отец сидел у окна и чинил что-нибудь мелкое. Мама ставила чай. А я либо читала, либо, если оставалась совсем одна, тихо напевала.

Старый клавесин стоял в дальнем углу нашей маленькой гостиной. Когда-то его привезли в обмен на работу отца – богатый купец расплатился инструментом вместо монет. Мама умела играть. Она садилась и пальцы её порхали по клавишам, будто вспоминали что-то далёкое. Учила меня. Сначала гаммы, потом мелодии, похожие на ветер, который гуляет между скал Серых Хребтов. Петь я начала сама. Только когда оставалась совсем одна. Голос выходил странный – глубокий, чистый, с каким-то внутренним звоном. Я думала, что это просто от природы, но и стеснялась до дрожи. Прятала, как прятала огонь.

Иногда, когда отец уже спал, а Мама ещё не погасила лампу, она смотрела на меня поверх чашки и тихо спрашивала:

– Ты сегодня пела?

Я всегда отвечала:

– Немного.

Она кивала и больше ничего не говорила. Но в её глазах было понимание.

А ещё были книги.

Городская библиотека в Редстоуне была небольшой и почти всегда пустой. Библиотекарь – старый, сухой человек – сначала ворчал, когда я приходила слишком часто, а потом просто оставлял мне ключ от дальнего шкафа. Там хранились обгоревшие свитки и потрепанные тома, которые никто не брал. А когда и этого стало мало, я начала ходить за городскую стену – в старые архивы, которые остались ещё со времён Войны Пепла. Там, среди пыли и крысиных следов, я находила обрывки знаний. Формулы. Описания аффинитетов. И однажды – несколько страниц о голосовой магии.

Древней. Почти забытой. Способной ткать иллюзии, влиять на эмоции, даже менять пространство. Считалась нестабильной и редкой. Я тогда только пожала плечами. У меня был огонь. Этого хватало.

Так проходили годы. Я росла между молотом и травами, между жаром горна и тихими вечерами у клавесина. Отец учил меня точности. Мама – мягкости. А Серые Хребты каждый день стояли на горизонте молчаливым напоминанием о том, что даже после самого страшного пожара земля всё равно продолжает жить.

В семнадцать лет я узнала, что столичная Академия Аурелии раз в год проводит открытые испытания. Принимает не только покровительство и деньги. Теория, руны, контроль базовой магии.

Я готовилась два года. Как могла, как успевала. Просто каждый день понемногу отбирала время у сна, у работы и у тех редких часов, когда можно было просто сидеть без дела.

Сначала я думала, что достаточно будет книг. Читала всё, что могла достать. Сидела ночами над свитками из старых архивов, переписывала формулы, учила руны наизусть, пока глаза не начинали гореть. Теорию я впитывала жадно – историю аффинитетов, строение щитов, принципы стабилизации потока. Но очень скоро поняла: одних знаний мало. Огонь не слушается того, кто только читал о нём.

Тогда я начала тренироваться сама. Рано утром, ещё до того, как отец разжигал горн, я уходила за дом – туда, где начинался редкий лес у подножия Серых Хребтов. Там, между старых камней, я училась вызывать пламя маленькими, точными порциями. Сначала просто шар на ладони. Потом – удерживать его минуту, две, пять, не давая разрастаться. Потом – менять форму: вытягивать в тонкую нить, сжимать в плотную искру, рассеивать почти до невидимости.

Я придумывала себе задания, каждый раз пытаясь их усложнить. Зажигать свечу на расстоянии вытянутой руки – и тут же гасить, не оставляя даже дымка. Нагревать металлический прут ровно до той температуры, когда он начинает мягко светиться, но ещё не краснеет. Держать пламя внутри ладони так, чтобы снаружи кожа оставалась лишь чуть тёплой. Самое сложное было не создать огонь, а вовремя его отпустить. Полностью. Без остатка.

Именно тогда я впервые по-настоящему поняла, что огонь – это не только сила.

Однажды зимой, когда я слишком сильно разозлилась на очередную неудачу, пламя вырвалось резко и жадно. Оно не просто вспыхнуло – оно рванулось вверх, опалив нижние ветки сосны и оставив на снегу чёрный оплавленный круг. Жар ударил мне в лицо так, что на мгновение перехватило дыхание. А потом пришёл откат. Острая, жгучая боль разлилась по рукам и груди, будто кто-то изнутри провёл раскалённой проволокой. Я села прямо в снег и долго дышала через стиснутые зубы, пока дрожь не отпустила.

В тот день я впервые испугалась собственного аффинитета по-настоящему. Не чужого огня. Своего.

С этого момента тренировки стали другими. Я уже не пыталась сделать пламя больше или ярче. Я училась делать его тише. Послушнее. Я заставляла себя вызывать огонь в момент усталости, в момент раздражения, даже когда руки дрожали от холода – и каждый раз удерживать его ровным. Иногда специально злила себя воспоминаниями о насмешках городских мальчишек или о том, как библиотекарь когда-то отказал мне в редкой книге. И тут же требовала от пламени послушания. Контроль. Полный. Без права на вспышку.

По вечерам, когда возвращалась домой, отец иногда молча смотрел на мои руки и проверял нет ли новых ожогов. Мама ставила на стол миску с охлаждающим отваром и больше ничего не спрашивала. Они оба понимали, чем я занимаюсь. И оба молча давали мне это делать.

К концу второго года я уже могла удерживать учебный шар почти четверть часа без единой дрожи. Могла погасить его мгновенно. Могла провести тонкую линию огня по металлу так, чтобы остался только едва заметный нагрев. Я всё ещё не доверяла своей силе полностью. Но теперь хотя бы знала: если пламя снова попытается вырваться, у меня будет шанс его остановить.

А потом пришло время испытаний. Испытания проводила выездная комиссия.

Раз в год Академия Аурелии отправляла небольшие группы экзаменаторов в крупные города провинций – туда, где ещё оставались люди, способные добраться без фамильного экипажа и протекции. До ближайшего такого города, Каменного Брода, от Редстоуна было полдня пути. Мы выехали с отцом на рассвете на той же одолженной телеге, в которой обычно возили уголь и готовые изделия. Мама осталась дома – кто-то должен был присмотреть за кузницей и больными в лазарете. На прощание она крепко сжала мою руку и тихо сказала:

– Дыши. И не смотри по сторонам больше, чем нужно.

Каменный Брод оказался совсем другим. Широкие мощёные улицы, двухэтажные дома с резными наличниками, шум рынка и запах свежего хлеба, который перебивал даже привычный мне запах металла. Комиссию разместили в старом здании городской управы – высоком, с колоннами и большими окнами. Во дворе уже толпились претенденты.

Их было больше, чем я ожидала.

Сыновья и дочери местных торговцев в новой одежде, подростки из более дальних деревень с загорелыми лицами и неуверенными глазами, несколько человек явно из обедневших дворянских семей – с гербами на плащах, но потёртыми сапогами. Я сразу почувствовала себя ещё более чужой. Моё тёмно-синее платье, перешитое матерью из двух старых, выглядело среди них особенно скромно. Отец остался во дворе. Он только коротко кивнул мне:

– Иди. Я буду ждать тебя здесь.

Внутри здания нас разделили на небольшие группы. Сначала – теория. Длинный зал с рядами деревянных парт, на каждой – чистый свиток и перо. Экзаменатор, сухощавый мужчина с серебряной прядью в волосах, диктовал вопросы. Руны базового щита. Принципы стабилизации огненного потока. Разница между аффинитетами первого и второго круга. Я писала быстро, почти не задумываясь. Всё это я уже сотни раз повторяла ночами при свете одной свечи. Иногда поднимала глаза и видела, как сосед справа – парень лет восемнадцати с тонкими нервными пальцами – кусает губы и снова и снова зачёркивает строчку. Слева девушка с тяжёлой тёмной косой сидела идеально прямо, но рука у неё слегка дрожала.

Я поймала себя на том, что переживаю за них.

Когда парень снова зачеркнул целое предложение, у меня внутри неприятно сжалось. Хотелось наклониться и тихо подсказать. Хотелось сказать: «Ты знаешь это. Просто выдохни». Но нельзя было. Ведь, если поймают за списыванием, то выгоняют двоих, без разбирательства. Я заставила себя опустить взгляд в свой свиток и продолжить. Концентрироваться на себе. Только на себе.

После теории нас вывели во внутренний двор – большой, вымощенный светлым камнем, с уже начертанными на земле учебными кругами. Здесь проходила практическая часть.

Сначала щиты. Нужно было активировать базовую защиту и удержать её под лёгким давлением экзаменатора. Я справилась ровно. Щит встал как по методичке, плотный, без трещин. Рядом со мной девушка с косой на мгновение потеряла концентрацию – щит вспыхнул и погас. Она резко побледнела. Я снова почувствовала укол в груди. Хотелось подойти, сказать что-нибудь короткое и простое, чтобы ей стало хоть чуть-чуть спокойнее. Но я лишь крепче сжала пальцы и смотрела прямо перед собой.

Потом – демонстрация аффинитета. Огонь. Меня вызвали пятой.

Я вышла в центр круга. Руки слегка дрожали, но я давно научилась это прятать. Выдохнула. Вызвала шар. Маленький. Ровный. Ярко-оранжевый, без язычков и искр. Удержала его на открытой ладони ровно столько, сколько требовали, – шестьдесят ударов сердца. Потом медленно, очень медленно сжала пальцы, гася пламя так, чтобы не осталось даже дыма.

Когда я подняла глаза, экзаменатор с серебряной прядью коротко кивнул. Без улыбки. Просто кивнул.

Я отошла в сторону и только тогда позволила себе снова смотреть на других. Запомнила троих.

Парень с нервными пальцами – тот, что сидел рядом на теории. Его звали, кажется, Эдрик. У него был воздушный аффинитет, и когда он попытался создать устойчивый поток, ветер сорвался и едва не опрокинул табличку с номером. Он сжал зубы так сильно, что на скуле выступил желвачок, и всё-таки собрал поток во второй попытке. Я молча порадовалась за него.

Девушка с тяжёлой косой – Мира. Земля. Её щит во второй попытке встал идеально, но когда она создавала камень, руки заметно дрожали. После испытания она отошла к стене и долго смотрела в одну точку.

И ещё – высокий мальчишка в потёртом плаще с едва различимым гербом. Он вызвал огонь слишком резко. Шар вышел большим, нестабильным, с синими прожилками. Экзаменатор резко поднял руку, и пламя погасили принудительно. Мальчишка покраснел до корней волос. Я увидела, как он потом стоял в стороне и незаметно сжимал и разжимал кулаки.

Каждый раз, когда кто-то ошибался, внутри меня что-то неприятно сжималось. Я будто чувствовала их стыд и страх на собственной коже. Приходилось напоминать себе снова и снова: ты здесь не для того, чтобы спасать всех. Ты здесь, чтобы пройти. Дыши. Смотри только на свой круг. Только на свои руки.

К концу дня во дворе осталось меньше половины претендентов. Остальных вежливо, но твёрдо поблагодарили и отпустили. Меня попросили остаться.

Отец ждал у ворот. Когда я подошла, он просто положил тяжёлую ладонь мне на плечо и коротко спросил:

– Ну?

– Ждать, – ответила я. – Сказали, просто ждать, результаты пришлют.

Он кивнул и обнял меня за плечи, давая такую нужную мне сейчас передышку. Мы молча сели в телегу и поехали обратно. Солнце уже клонилось к закату, Серые Хребты впереди темнели, становясь почти чёрными. Я сидела, глядя на дорогу, и всё ещё видела перед глазами чужие дрожащие руки, сорвавшиеся щиты и тот нестабильный огненный шар.

И только когда Редстоун показался внизу, я наконец позволила себе выдохнуть по-настоящему.

Через три мучительных для меня дня пришло письмо. Я была зачислена.

Отец обнял меня молча, крепко, пахнущий дымом и железом. Мама начала обмахивать глаза ладонями и тихо сказала:

– Только не жги там ничего лишнего, ладно? И пиши. Очень часто пиши, обо всем.

Я улыбнулась, пряча дрожь.

– Обещаю.

А за окном Серые Хребты по-прежнему стояли серые и молчаливые. Но мне впервые показалось, что где-то там, за ними, уже начинается другой свет.

Глава 2. Дорога к свету

Путь до Академии занял четыре дня.

Мы ехали на обычной телеге. Повозка была скрипучей, с жесткими сиденьями и запахом старого дерева и угольной пыли, который так и не выветрился за все годы. Но именно в этой телеге нам было особенно хорошо.

Отец почти не разговаривал в первые часы – он вообще редко говорил много. Но когда дорога стала ровнее, а Серые Хребты начали медленно отступать за спиной, он вдруг сказал:

– Смотри-ка. Облака сегодня низкие. Как будто горы их специально придерживают, чтобы не отпустить нас сразу.

Я улыбнулась. Он умел замечать такие вещи – тихо, по-своему.

Мы останавливались часто. Не потому что лошадь уставала, а потому что отец решил: раз уж это последнее совместное путешествие надолго, то незачем спешить. В первый день мы сделали привал у небольшого ручья, где вода была холодной и прозрачной. Отец достал из мешка хлеб, сыр, копченую рыбу, которую сам заготовил еще зимой, и два яблока. Мы сели прямо на траву, расстелив старое покрывало.

– Настоящий пикник, – сказал он серьезно, хотя уголки глаз у него смеялись. – В Академии тебе таких, небось, не устроят. Там все по правилам и с серебряными вилками.

– Зато здесь можно есть руками, – ответила я и демонстративно откусила огромный кусок хлеба.

Отец тихо хмыкнул. Потом вдруг достал из-под сиденья две тонкие удочки.

– А еще здесь можно ловить рыбу. Пока есть время.

Мы просидели у ручья почти два часа. Клюнуло только у него – небольшая серебристая рыбка, которую он тут же отпустил обратно.

– Пусть растет, – коротко сказал он. – Нам и так хватает.

Я смеялась. Он тоже. Редко, глуховато, но по-настоящему. В эти моменты казалось, что кузница, заказы, усталость – все осталось где-то далеко позади. Мы были просто отцом и дочерью, которые впервые за много лет могли никуда не торопиться.

На второй день остановились в небольшом придорожном селении. Хозяйка пустила нас переночевать в сарае на сене – чисто, сухо и пахло свежескошенной травой. Вечером отец развел маленький костер за околицей, и мы снова устроили пикник. На этот раз он достал из мешка глиняную бутыль с ягодным морсом, который приготовила мама.

– Она велела открыть только в дороге, – сказал отец и налил мне в кружку. – Сказала, чтобы ты не забыла вкус дома.

Морс был кисло-сладким, с мятой. Я пила медленно, стараясь запомнить.

На третий день дорога стала совсем ровной, а леса – густыми и темно-зелеными. Мы остановились у небольшого озера. Отец снова достал удочки. На этот раз клевало у обоих. Мы жарили рыбу прямо на кольях над костром, обжигая пальцы и смеясь, когда жир шипел и брызгал искрами.

Отец долго молчал, глядя на огонь. Потом вдруг сказал:

– Когда я был чуть старше тебя, тоже учился. Не в Академии, конечно. До такой мне было далеко. В провинциальном училище на другом конце Серых Хребтов. Скромное место. Каменные стены, протекающая крыша, преподаватели, которые сами когда-то не попали в столицу. Но там было… по-честному.

Он повернул рыбу на колу, и жир снова весело зашипел.

– У меня аффинитет тени, ну, в прочем, ты знаешь. Редкий, но слабый. Тень не любит силы. Она не жжет и не ломает. Она… укрывает. Может приглушить звук шагов, сделать человека менее заметным в полумраке, чуть сдвинуть чужое внимание в сторону. Иногда – на пару мгновений стереть собственный силуэт у стены. Но только если сам остаешься спокойным. Чуть вспылишь – и тень разбегается, как дым на ветру. Я так и не смог развить ее дальше среднего уровня. Хватало ровно на то, чтобы в кузнице иногда не пугать лошадь резким светом горна или чтобы мама не слышала, как я возвращаюсь поздно.

Отец усмехнулся уголком рта.

– В училище над моим аффинитетом посмеивались. Говорили: «Тень – это для воров и трусов». А я просто сидел в углу и учился быть незаметным. Зато никто не лез. И книги читал спокойно. Иногда думаю, что именно поэтому до сих пор помню почти все, чему меня учили. Когда тебя не замечают – у тебя больше времени думать.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и вдруг улыбнулся шире обычного.

– А ты умная слишком выросла. Это плохо. Начнешь спорить со всеми подряд.

– Уже начала, – призналась я.

Отец тихо хмыкнул, откусывая кусок румяной рыбы.

– Тогда слушай внимательно. В столице будут смотреть сверху вниз. Кто-то – потому что глуп. Кто-то – потому что боится. Твоя задача не доказать им что-то. Твоя задача – не потерять себя.

Он поцеловал меня в макушку, и мы еще немного посидели обнявшись и посмеиваясь над историями, которые вспоминали. Звук наших голосов смешался с плеском воды и шорохом листьев. В эти часы дорога действительно ощущалась не прощанием, а нашим маленьким путешествием.

Чем ближе к столице, тем чаще встречались кареты с гербами. Лакированные, с запряженными в ряд лошадьми, с гербовыми знамёнами на дверцах. В одной из них я заметила девушку с рыжими волосами и солнечными веснушками. Она сидела у окна и смотрела на нашу телегу так, будто увидела пятно на белой скатерти.

Ну и ладно, подумала я. Пятно можно отстирать. А дурной характер – нет.

На четвертый день к полудню впереди показался холм. И на нём – Академия Аурелии.

Ее основали триста лет назад после Войны Пепла, когда маги чуть не сожгли континент в междоусобицах. Легендарная магесса Аурелия Светлая собрала оставшихся и создала место, где сила должна была служить знанию, а не разрушению. Сначала принимали всех талантливых. Потом знатные дома начали жертвовать золото… и постепенно академия стала почти закрытой. Но традиция открытых испытаний сохранилась – как дань основательнице.

Знать историю – одно. Увидеть – совсем другое.

Белый камень стен светился даже в пасмурный день, будто внутри него горел собственный тихий свет. Золотые шпили пронзали небо остро и чисто. Вокруг раскинулись сады, где даже в конце лета цвели серебристые розы – их лепестки мерцали слабым магическим светом, питаемые древней магией земли. Воздух здесь был густым. Чище. Насыщеннее. Будто сама магия висела невидимой дымкой и касалась кожи прохладными пальцами.

Я вошла через главные ворота пешком. С двумя сумками и письмом о зачислении. Отец остался снаружи – простым людям дальше определённой черты проходить не разрешали. Он только коротко сжал мое плечо и сказал:

– Держись. Чтобы не случилось – мы с мамой всегда на твоей стороне!

Я кивнула, чувствуя, как в горле предательски сдавливает.

– Спасибо за дорогу, – тихо сказала я. – Это был лучшее путешествие.

Отец хмыкнул, но глаза у него стали мягче обычного.

– Еще будут. Когда вернешься.

Студенты прибывали на фамильных каретах. В плащах с вышитыми гербами. В сопровождении слуг, которые несли сундуки, шкатулки, даже клетки с какими-то светящимися птицами. Я шла одна. И шепот, очень громкий шепот, услышала почти сразу.

– Это та самая… из кузницы.

– Платье странное, будто прошлогоднее.

– Совет совсем с ума сошел, если берет таких.

– Посмотрим, сколько она здесь протянет.

Я держала спину прямо. Огонь внутри шевельнулся – горячий, обидчивый. Я загнала его обратно. Глубже. Туда, где он не мог вырваться без спроса.

Во дворе перед главным зданием стояли длинные столы, за которыми сидели старшие студенты и записывали прибывших. Меня направили к столу с буквой «В». Девушка с идеальной укладкой даже не подняла глаз, когда я протянула письмо.

– Вейн. Элара. Общежитие восточного крыла, комната четырнадцать. Ключ получите у смотрительницы. Форму – на складе. Опоздаете – будете ходить в своем… тряпье.

Она произнесла последнее слово так, будто оно испачкало ей язык.

Я забрала бумажку с номером и пошла искать знакомые лица.

И нашла.

Сначала – Эдрика. Того самого парня с нервными пальцами и воздушным аффинитетом. Он стоял у колонны, держась за лямку сумки, и выглядел почти таким же потерянным, как я. Когда наши взгляды встретились, он сначала удивился, а потом неуверенно улыбнулся. Я улыбнулась в ответ – широко, по-настоящему. Внутри стало чуть теплее.