Метка таёжного дракона: Кровь Рода

Глава 1

Рассвет приходит медленно.

Сначала — тонкая полоса на горизонте. Бледная, почти серая. Потом — розовая. Потом золотая, разлитая по краям тайги, как мёд по тёмному дереву.

Я стою на балконе и смотрю.

Три луны уходят за горизонт одна за другой. Красная первой — растворяется в утреннем небе, как угли в золе. Серебряная следом — тает без звука, без прощания. Голубая задерживается дольше всех. Висит низко, почти касаясь верхушек кедров. Потом — тоже уходит.

Я уже не считаю дни.

Посох лежит в ладони привычно — как продолжение руки, как часть меня, которой раньше не хватало. Тёмное дерево, гладкое там, где я держу. Триглав на навершии — три головы: дракон, человек, птица — смотрит в никуда своими резными глазами. Я провожу большим пальцем по дракону.

Сейчас посох — это часть утреннего ритуала. Как кофе раньше.

Я опускаю взгляд на запястья.

Триглавы. Оба. Левый и правый — одинаковые, но разные. Левый чуть светлее, как будто в нём больше серебра. Правый темнее, теплее. Если долго смотреть — кажется, что они дышат.

Иногда я думаю, что они правда дышат.

Раньше здесь были метки. Чёрная — Велеса. Серебряная — Световида. Цепи, которые я называла связью, пока не поняла разницу. Теперь — триглавы. Свобода, которая помнит всё, что было до неё.

Это другое.

Лучше.

Я сжимаю пальцы.

Видение приходит само — я его не звала. Просто утро, просто рассвет, просто я стою на балконе, а потом — вдруг — река.

Смородина. Чёрная вода. Берег.

И я — другая я — смотрит на меня из отражения.

Старше. На сколько? Десять лет. Может, пятнадцать. Лицо узнаваемое — мои скулы, мои губы — но в нём что-то застыло. Как лёд, который долго держит форму, а потом всё равно даёт трещину.

Глаза золотые. Полностью. Без серого, без зелёного — только золото, и в нём нет тепла.

На лице — шрамы. Я не знаю, откуда. Не помню — потому что этого ещё не было.

И посох.

Сломанный.

Та — другая — я смотрит на меня молча. Потом шевелит губами.

Ты опоздаешь.

Я каждый раз жду, что скажет что-нибудь ещё. Объяснит. Уточнит. Хотя бы назовёт — куда именно я опаздываю, на что, к кому.

Не говорит.

Просто смотрит — золотыми, пустыми, чужими глазами.

Я моргаю.

Тайга. Балкон. Утро.

Рассвет уже почти полный — небо из розового стало белым, холодным, прозрачным. Через него просвечивает что-то далёкое, что я не умею называть. Световид, наверное, смог бы. У него на всё есть слова.

Я выдыхаю медленно.

Белое облако пара.

Всё ещё холодно по утрам — даже здесь, даже сейчас. Дворец Морозко не знает другой температуры. Я привыкаю. Надеваю толстый свитер поверх рубахи, выхожу босиком, и пол из тёмного льда уже не обжигает ступни так, как обжигал.

Тело адаптируется.

Я адаптируюсь.

Внутри тихо.

Слишком тихо — вот что странно в этих утрах. Дворец огромный. Коридоры длинные, потолки высокие, эхо живёт в каждом углу. Но по утрам — тишина. Как будто камень задерживает дыхание.

Я люблю это время.

Час до того, как все проснутся. Час, когда я одна — по-настоящему одна, не потому что ушла, а потому что мир ещё не начался.

Провожу ладонью по перилам балкона. Иней — тонкий, паутинный — крошится под пальцами. Дворец живой. Я уже знаю, как он дышит. Знаю, когда он беспокоится — узоры на стенах становятся плотнее, мельче. Знаю, когда доволен — иней складывается в лёгкие, почти случайные завитки.

Сейчас завитки.

Хорошо.

Я смотрю на тайгу внизу.

Бесконечная. Тёмная даже при рассвете — кедры не пускают свет глубоко, держат его на верхушках, в кронах. Внизу всегда сумерки, всегда сырость, всегда запах смолы и чего-то древнего.

Где-то там — разломы.

Я их не вижу отсюда. Но чувствую — слабо, как зубная боль, которая ещё не началась, но уже даёт о себе знать. Посох реагирует раньше меня: чуть тяжелеет в руке. Триглав на навершии — я готова поклясться — смотрит туда, куда надо смотреть.

Вчера был один разлом — за рекой, в нейтральной тайге. Световид ходил проверять. Вернулся молча, сел в библиотеке, открыл свиток.

Я не спрашивала.

Он бы сказал, если бы нужно было сказать.

Голоса приходят снизу.

Сначала — неразборчиво. Просто звук, низкий, ровный. Потом — слова. Дворец проводит звук странно: что-то глушит, что-то усиливает. Никогда не знаешь, что именно услышишь.

Сейчас — Велес.

— ...не обсуждается.

Пауза.

— Всё обсуждается, — отвечает Морозко. Голос ровный. Всегда ровный — как лёд, под которым не видно, что происходит в глубине. — Это моя позиция.

— Твоя позиция — это...

— Дракон.

Одно слово. Произнесено без интонации — но Велес замолкает. Это само по себе достижение. Я знаю — я слышу подобное почти каждое утро.

Они начинают с рассвета.

Иногда мне кажется, что они просыпаются раньше специально — чтобы успеть поспорить до завтрака. Про что угодно. Про маршруты. Про ресурсы. Про то, как именно следует реагировать на разломы. Про то, кто должен принимать решения.

Ни один не уступает.

Ни один не уходит.

Я закрываю глаза.

Слушаю голоса внизу — неразборчивые уже, просто фон. Слушаю, как тайга дышит. Где-то далеко кричит птица — один раз, резко, и замолкает. Ветер качает верхушки кедров.

И я — улыбаюсь.

Не потому, что смешно. Или легко. Потому что это моё. Этот дворец, эти голоса, эта тайга, этот рассвет с тремя лунами, которых больше нет на небе. Этот посох в руке. Эти триглавы на запястьях.

Я выбрала это.

Не попала. Не была заброшена, не оказалась здесь случайно. Да, первый шаг — ритуал в Коломенском, Купала, — любопытство вместо веры.

Но всё, что после — я.

Каждый выбор. Каждое слово, сказанное и несказанное. Каждая ночь и каждое утро.

Я открываю глаза.

Триглавы на запястьях горят тихо — три цвета, едва различимые в утреннем свете. Золотой. Серебряный. Голубой.

Огонь. Свет. Лёд.

Три силы. Не мои и не чужие — просто части целого, которым я теперь являюсь.

Снизу — снова Велес. Резче. Морозко отвечает — так же ровно. Потом — пауза. Потом — Велес опять, и в голосе что-то сдвинулось, стало чуть менее острым.

Прогресс.

Я смотрю на тайгу последний раз.

Где-то там — разломы. Где-то там —волхвы, которые ещё не знают, кто они. Как я когда-то. Где-то там — Чернобог, который просачивается сквозь трещины в мире.

И где-то — та другая я, со сломанным посохом и золотыми пустыми глазами. Шепчет в отражение чёрной воды: ты опоздаешь.

Может быть.

Но я ещё не опоздала.

Посох в руке. Триглавы горят. Рассвет — белый, холодный, прозрачный — накрывает тайгу целиком.

Я разворачиваюсь и иду внутрь.

Надо разнять их до завтрака.

Глава 2

Зимний сад пахнет инеем и чем-то острым — хвоей, может быть, или смолой. Трудно сказать точно. Деревья здесь замёрзшие, но запах остался. Как память о том, чем они были.

Я прихожу раньше всех.

Стол уже накрыт — дворец позаботился. Дворец всегда заботится: хлеб, масло, мёд в глиняной плошке, травяной чай в кувшине с инеем на боках. Ягоды — тёмные, почти чёрные, не знаю, что это или откуда. Не спрашиваю.

Сажусь.

Сад вокруг стола — замороженные яблони, замороженные розы, замороженная трава у корней. Всё покрыто белым, всё сохранило форму. Роза стоит как настоящая — лепестки приоткрыты, будто только что расцвела. Просто холодная. Просто без запаха. Просто без жизни.

Красота без жизни.

Морена приходит второй.

Для существа с такой репутацией двигается почти незаметно. Садится напротив меня, не здороваясь. Берёт ягоды, ест молча. Смотрит на замороженные розы с выражением человека, который давно решил ничему не удивляться.

Я наливаю себе чай.

Она наливает себе.

Между нами — тишина, которая уже не неловкая. Это заняло время. Первые две недели любое молчание с Мореной ощущалось как натянутая струна — одно слово не так, и что-нибудь лопнет. Сейчас — просто тишина. Утренняя, обычная.

— Опять спорили, — говорит она. Не вопрос.

— С рассвета.

Морена смотрит на меня. В тёмно-карих глазах — золотые искры. Глаза Велеса. — И ты не разнимала.

— Ещё нет.

Что-то в её лице — почти улыбка. Не совсем. Но рядом.

Световид приходит третьим.

Я слышу его раньше, чем вижу — лёгкие шаги, почти без звука, но дворец реагирует на него иначе, чем на других. Иней на стенах становится чуть светлее. Едва заметно. Я замечаю.

Он входит в сад — высокий, пепельно-русые волосы убраны в косу, руны на предплечьях чуть светятся. Утро у него в глазах — буквально. Световид всегда такой с рассвета. Как будто заряжается.

Кивает мне. Кивает Морене.

Морена смотрит в сторону.

Тоже прогресс — раньше она вообще не реагировала на его появление.

Световид садится справа от меня, наливает чай. Берёт хлеб. Смотрит на замороженную яблоню у стены с таким выражением, будто она ему что-то говорит.

Может, говорит. С него станется.

Велес входит быстро, как всегда — как будто любое пространство нужно занять немедленно, всем телом, всем присутствием. Чёрные волосы, тёмные глаза, горячий воздух вокруг него, который дворец терпит с очевидным усилием.

Смотрит на стол. На меня. На Световида рядом со мной.

Пауза — быстрая, почти незаметная.

Садится слева.

— Хлеб, — говорит он и тянется к корзине через весь стол, потому что попросить — не его метод.

— Пожалуйста, — говорю я.

Велес смотрит на меня. Я смотрю на него. Он берёт хлеб.

— Пожалуйста, — повторяет он с такой интонацией, что непонятно — издевается или нет.

Я решаю, что не важно.

Морозко приходит без звука.

Он всегда без звука — просто в какой-то момент его нет, а в следующий — он уже здесь. Сидит во главе стола, прямой, белоснежный, с морозными узорами на запястьях, которые медленно меняются. Дышит — пар, как всегда.

Никто не слышал, как он вошёл.

Никто уже не удивляется.

Морозко смотрит на стол. На нас — всех пятерых, первый раз за всё время — вот так, все вместе, без срочности, без кризиса.

Просто завтрак.

Велес намазывает хлеб и делает вид, что не замечает взгляда Морозко. Световид берёт ягоды. Морена смотрит на замороженные розы. Я держу кружку двумя руками — тепло, насколько вообще бывает тепло в этом дворце.

Тихо.

Первый раз — по-настоящему тихо. Без напряжения под тишиной. Без ощущения, что кто-то сейчас скажет что-нибудь не то и всё рассыплется.

Просто — утро. Просто — завтрак. Просто — пятеро за столом.

Я делаю глоток чая.

— Один хранитель не держит ничего, — говорит Морозко.

Он не смотрит ни на кого — изучает кружку в руках, поворачивает её медленно. Глиняная, простая. Иней не тает на его пальцах.

— Только система.

Пауза.

Велес перестаёт жевать. Световид поднимает взгляд от ягод. Морена — я чувствую — чуть напрягается, хотя внешне ничего не меняется.

Я намазываю хлеб маслом.

Медленно. Ровно.

— Глубокая мысль, — говорит Морена. В голосе — что-то острое, как всегда. — Для существа, которое три тысячи лет жило одно.

Морозко, не поднимая голоса:

— Именно поэтому я это знаю.

Тишина.

Другая тишина — не утренняя. Та, которая приходит после слов, у которых есть вес. Которые падают на стол и остаются лежать.

Я чувствую, как Велес и Световид одновременно — один слева, другой справа — смотрят на меня.

Не говорю ничего.

Намазываю хлеб до конца. Ровно, от края до края. Кладу нож. Беру кусок.

Это тоже выбор — когда замечать, когда нет. Когда отвечать, когда позволить словам просто упасть и лежать, пока каждый не решит, что с ними делать.

Велес первым нарушает.

— Это к чему, — говорит он. Не вопрос. Утверждение. Или попытка утверждения.

Морозко поднимает взгляд.

Смотрит на Велеса — долго, без спешки. Голубые глаза без зрачков. Морозный узор на скуле медленно меняет форму — был острый, стал округлый.

— К утру, — говорит он наконец.

Велес открывает рот.

— Велес, — говорю я.

Он закрывает.

Световид смотрит в свою кружку. Я знаю это выражение — он прячет что-то. Удовлетворение, скорее всего.

Морена берёт ещё ягод.

— Система, — повторяет она задумчиво. Пробует слово на вкус, как пробуют незнакомую еду. — Три тысячи лет одному, и пришёл к системе.

— Долго шёл, — соглашается Морозко.

Морена смотрит на него. Что-то в её лице — сложное, многоуровневое. Я не умею ещё это читать полностью. Только отдельные слои. Сарказм — сверху. Под ним — что-то похожее на интерес. Под интересом — что-то, у чего пока нет названия.

Она отворачивается к розам.

Доедаем молча.

Хлеб. Мёд. Ягоды. Травяной чай, который во дворце всегда немного горчит — я так и не поняла, почему. Свет в саду постепенно меняется — рассвет переходит в утро, белый холодный свет через ледяные стены становится чуть мягче.

Чуть.

Этот сад никогда не бывает по-настоящему тёплым.

Я смотрю на замороженную яблоню. На розу у дальней стены — лепестки тронуты желтоватым, будто осень заморозили прямо посередине. На траву, которая стоит пучками, ровная, как нарисованная.

Красота без жизни.

И всё-таки — красота.

Посох прислонён к моему стулу. Я привыкла держать его рядом — не потому, что боюсь, а потому, что он чувствует то, что я пропускаю. Сейчас молчит. Лежит тихо, не тяжелеет, не реагирует.

Значит, пока спокойно.

Пока.

Световид встаёт первым — всегда встаёт первым, у него утренний ритуал, библиотека, свитки, которые он разбирает с методичностью, которой я не перестаю немного завидовать.

— Разломы, — говорит он, ни к кому особо не обращаясь. — За нейтральной территорией появился еще один ночью.

— Знаю, — говорю я.

— Посмотрим?

— После завтрака.

Он кивает. Уходит.

Велес смотрит ему вслед. Потом — на меня. Потом — в кружку.

— Система, — говорит он наконец, очень тихо. Как будто повторяет про себя, проверяет. Как будто слово ему не нравится, но и возразить нечем.

Морозко встаёт. Бесшумно. Уходит — так же, как появился. Просто в какой-то момент стула уже нет, и морозных узоров нет, и пара дыхания нет.

Остаёмся трое — я, Велес, Морена.

Морена доедает последние ягоды. Встаёт, не глядя ни на кого. Уходит через другую дверь.

Велес молчит.

Я допиваю чай.

— Один хранитель не держит ничего, — повторяю я негромко.

Велес смотрит на меня.

Я смотрю на замороженную розу у стены.

Лепестки. Заморозили прямо посередине цветения. Красивые. Мёртвые. Неизменные.

Я беру посох, встаю.

И иду за Световидом.

Глава 3

Нейтральная тайга молчит.

Не так, как молчит лес, когда просто нет ветра. Иначе. Глубже. Как будто всё живое здесь договорилось не издавать звуков — птицы, звери, даже деревья. Даже смола не капает с коры. Даже снег не скрипит под ногами так, как должен скрипеть.

Эта тишина особенно громкая после полёта. Я спускаюсь с серебристо-белого дракона. Чешуя светится. Полупрозрачные — как стрекозиные, крылья поддерживают. Световид смотрит за мной всеми четырьмя глазами. Убеждается, что я в порядке. Это никуда не делось.

Посох в правой руке. Не опираюсь на него — просто держу. Он сам подскажет, когда нужно будет что-то делать. Уже подсказывал. Уже не первый раз.

Световид уже в человеческой форме. Я не слышу, как изменяется — он умеет двигаться так, что тайга не замечает. Серебристое что-то на краю внимания, спокойное, ровное. Не тревожит.

Я замечаю разлом.

Сначала — посох.

Тяжелеет в руке. Чуть-чуть, почти неощутимо. Потом — ещё. Я останавливаюсь.

Стою.

Смотрю вперёд.

Между двумя кедрами — воздух. Просто воздух, на первый взгляд. Утренний, холодный, с белёсой дымкой у корней. Обычный.

Но — нет.

Не обычный.

Я делаю ещё три шага — медленно, осторожно, как ходят по льду, когда не знают толщины.

Вижу.

Трещина. Вертикальная, тонкая, в рост человека. Не в дереве — в воздухе. В самом воздухе, как будто кто-то взял и разрезал пространство вдоль, и края не срослись. Через неё — темнота. Не ночь, не тень. Темнота другого рода. Та, в которой нет ни света, ни его отсутствия — просто ничего.

Смотрю на неё.

Она не смотрит в ответ.

Это и есть странное — разломы не смотрят. Не тянутся. Не атакуют. Просто — есть. Просто существуют, как рана, которая не болит, пока не тронешь.

Световид тихо встаёт рядом.

— Новый, — говорю я. — С ночи.

— Да.

Я поднимаю посох.

Не для удара. Просто — поднимаю, держу перед собой горизонтально, триглав навершия смотрит на разлом. Жду.

Посох молчит.

Тогда я делаю то, чему научилась за три месяца — не думать, а слушать. Отпустить контроль. Позволить трём силам внутри просто быть — не управлять ими, не направлять. Просто быть.

Огонь откликается первым — всегда первым, горячий, нетерпеливый. Тянется к разлому, как тянется к чему угодно незнакомому.

Свет — следом. Холоднее, ровнее. Сканирует.

Лёд — последним. Медленно, осторожно. Ощупывает края.

И через лёд — я чувствую.

Это не существо.

Я ожидала существо. Что-то с формой, с намерением, с голосом. Велес рассказывал про навьих, про тёмных духов, про то, как Чернобог посылает вперёд мелкую нечисть — щупальца, разведчиков.

Это не они.

Это… давление.

Рассеянное. Огромное. Как будто за трещиной стоит что-то настолько большое, что не умещается в форму. Не ходит, не смотрит, не думает — просто существует и давит. Медленно. Равномерно. Как вода давит на плотину — не злобно, не целенаправленно. Давит, потому что такова её природа.

Я отступаю на шаг.

Посох тяжелеет сильнее.

— Чувствуешь? — спрашивает Световид.

— Да.

— Что именно?

Я думаю, как назвать.

— Запах гари, — говорю наконец. — До пожара. Когда огня ещё нет, но уже понятно — будет.

Световид молчит секунду.

— Точно, — говорит он тихо.

Я закрываю разлом.

Не так, как закрывают рану — не залечиваю, не сращиваю. Это я поняла ещё на третий раз: разломы не лечатся. Они закрываются — временно, как закрывают дверь, зная, что замок ненадёжный. Потом их нужно закрывать снова.

Посох в обеих руках. Три силы — одновременно, не по очереди. Это самое сложное. Огонь хочет быстро и с размахом. Свет хочет точно и аккуратно. Лёд хочет медленно и навсегда. Держать их вместе — как держать трёх своенравных зверей на одном поводке.

Я держу.

Трещина сжимается — медленно, с сопротивлением. Края темноты тянутся друг к другу, как будто не хотят. Как будто за ними что-то держит, не пускает. Давление — то самое, рассеянное и огромное — толкает в ответ.

Я толкаю сильнее.

Посох горит в руках — не горячо, не больно. Просто горит. Три цвета: золотой, серебряный, голубой.

Трещина закрывается.

Воздух между кедрами — просто воздух.

Тишина возвращается — та самая, особенная. Но теперь в ней что-то изменилось. Чуть теплее. Чуть живее. Птица где-то далеко пробует голос — осторожно, как пробуют воду ногой.

Потом замолкает.

Я выдыхаю.

Световид стоит рядом — молчит, смотрит на место, где была трещина. В серых глазах — золотые вспышки, как всегда, когда он думает о чём-то серьёзном.

— Сколько их, — говорю я.

— Сегодня утром — семь, которые я нашёл в свитках. — Пауза. — Реальных может быть больше.

Семь.

Я смотрю на тайгу вокруг. Бесконечную, тёмную, молчащую. Сколько трещин в ней прямо сейчас — в воздухе, в земле, на границах владений. Сколько мест, где давление просачивается медленно и равномерно, как вода через камень.

— Я не успею, — говорю я.

Световид смотрит на меня.

— Одна — не успеешь, — говорит он.

Только это. Без продолжения. Без объяснений.

Я знаю, что он имеет в виду.

Идём обратно.

Тайга постепенно оживает — птица снова пробует голос, на этот раз дольше. Ветер качает верхушки кедров. Снег скрипит под ногами — уже нормально, уже как должен.

Световид идёт рядом.

— Свитки, — говорю я. — Что ты нашёл.

Он не удивляется вопросу. Знал, что спрошу.

— Линии волхвов, — говорит он. Голос ровный, но под ровностью — что-то, что я научилась слышать. Осторожность. Как будто слова хрупкие и с ними надо аккуратно. — После Крещения часть родов ушла в подполье. Прятала знания, прятала кровь. Передавала тайно — по женской линии, через поколения. Большинство угасло.

— Большинство, — повторяю я.

— Не все.

Пауза.

Я жду.

Световид останавливается.

Я останавливаюсь рядом.

Он смотрит на тайгу — туда, где солнце начинает пробиваться через кроны. Редко, золотыми полосами. Руны на его предплечьях светятся слабо — рассеянно.

— В трёх свитках, — говорит он медленно, — упоминаются потомки. Линии, которые должны были продолжиться. Не угаснуть — уйти глубоко. Законсервироваться. Ждать.

— Ждать чего.

Он смотрит на меня.

— Волхва, — говорит он. — Настоящего. Того, кто пройдёт ритуал и разбудит кровь вокруг себя.

Я молчу.

Думаю о том, что три месяца назад я стояла в ритуальном круге с посохом и тремя силами внутри, и что-то изменилось в мире — я это чувствовала, но не называла.

Теперь называю.

— Потомки, — говорю я.

Слово в тайге звучит иначе, чем звучало бы в дворцовых стенах. Тяжелее. Настоящее.

— Потомки, — подтверждает Световид.

— Сколько их? — спрашиваю я.

— Точно неизвестно. В свитках — следы девяти линий.

Девять.

— Живых?

— Кровь живая, — говорит Световид. Осторожно. — Угасшие, но не мёртвые.

Я смотрю на посох в руке.

Триглав смотрит вперёд.

— Возвращаемся? — говорит Световид.

Не ждёт ответа. Трансформируется.

Дворец появляется из-за деревьев — постепенно, как всегда. Сначала — блеск льда между кронами. Потом — очертания башен. Потом — весь, целиком, переливающийся синим и белым в утреннем свете.

Мой дворец.

У входа — иней на камне складывается в один вопрос. Без слов — просто форма, которую я научилась читать. Дворец спрашивает: как?

— Закрыто, — говорю я вслух.

Иней рассыпается. Складывается заново — завиток, лёгкий, почти весёлый.

Хорошо.

Световид за спиной говорит тихо — не мне, себе:

— Нам нужно больше волхвов. Больше тех, кто сможет закрывать новые разломы. Ты одна не справишься, Мила.

Я останавливаюсь у входа.

Смотрю на тайгу — последний раз, прежде чем войти. Бесконечную. Живую. Полную трещин в воздухе, которые я не вижу, но чувствую — семь, или больше, или намного больше.

Давление. Рассеянное. Огромное.

Запах гари до пожара.

— Знаю, — говорю я.

И вхожу.

Глава 4

После разломов я иду в библиотеку.

Здесь пахнет старой бумагой и чем-то смолистым — свитки, которым тысяча лет, дышат иначе, чем книги. Тяжелее. Гуще.

Здесь я думаю лучше.

Сажусь за стол у окна — ледяное, с узорами, которые никогда не повторяются. Кладу посох рядом. Открываю свиток, который Световид оставил с утра — закладка из бересты, аккуратная.

Читаю.

Старославянский я понимаю теперь лучше, чем три месяца назад. Не идеально — некоторые слова приходится угадывать по контексту, некоторые просить объяснить. Но в целом — читаю. Медленно, вдумчиво.

Свиток про линии волхвов.

Про угасшие рода.

Про кровь, которая ждёт.

Голоса я слышу не сразу.

Сначала — просто фон. Дворец что-то глушит намертво, что-то усиливает так, что слышно через три коридора. Никакой логики в этом нет — или есть, но я её ещё не поняла.

Сейчас дворец, видимо, решил, что мне нужно знать.

Голоса из коридора. Приоткрытая дверь — я не заметила, когда она приоткрылась. Только что была закрытой.

Я откладываю свиток.

Слушаю.

— Ты ела сегодня?

Велес.

— Что за вопрос.

Морена. Голос ровный, но в нём — то самое. Напряжение, которое всегда под поверхностью. Как лёд на реке: сверху гладко, но слышно, как трещит под ногами.

— Нормальный вопрос.

— Не нянчись.

— Я не нянчусь.

— Велес.

— Что — Велес.

— Хватит за мной ходить и следить.

Пауза.

— Я просто...

— Не просто. Ты как будто ждешь, что я сломаюсь. И еще хуже в этом проклятом дворце. Ты знаешь, я сейчас сильнее тебя. Я поднимаю мёртвых и вытягиваю жизненные силы. Не наоборот.