Боль — мой язык

Слово автора и предупреждения

СЛОВО АВТОРА

Эта книга — не фантазия. Это крик изнутри депрессии.

Я написала ее не для того, чтобы показать вам красивую любовь. Я написала ее, чтобы показать, что иногда любовь — это единственное, что стоит между человеком и пустотой. Но даже она не всегда может спасти.

Здесь нет сказок. Нет исцеления по щелчку пальцев. Нет «они жили долго и счастливо», потому что депрессия не уходит навсегда. Она может затихнуть, может отпустить, но она всегда рядом. Как шрам. Как тень.

О ГЕРОЯХ И ИХ ПРАВДЕ

Аврора — призрак в своем теле. Ей плевать на вещи, она забыла, как чувствовать. Она не жертва обстоятельств, она человек, который существует на своих условиях: носит одну футболку неделями, пишет сарказм вместо криков, хочет исчезнуть, но не умереть.

Кассиан — тень, что наблюдает. Он не спаситель. Он не может вылечить Аврору. Он может лишь быть якорем, пока шторм не утихнет. Но шторм может не утихнуть никогда. Его контроль — это не любовь, это его способ справиться со своим страхом потери.

Их динамика — это не модель здоровых отношений. Это союз двух сломанных людей, которые нашли способ существовать вместе внутри своей болезни. Он становится лезвием для ее кожи, чтобы очертить реальность. Она принимает его контроль, потому что боль — единственный язык, который они оба понимают. Это не норма. Это крик о помощи, облеченный в форму близости.

О ПРИРОДЕ БОЛИ

В этой книге депрессия показана без прикрас. Это не украшение, не «грустная эстетика». Это болезнь. Химический сбой. Генетика. Она не лечится поцелуями, дорогими подарками или присутствием другого человека.

Сексуальные сцены, игры с ножом, дыханием и болью изображены не как эротическое развлечение, а как ритуалы их существования. Для героев это способ почувствовать границу между жизнью и смертью. Способ доказать себе: «Я здесь. Я чувствую. Я жив».

Важно: Это документация выживания, а не руководство к действию. В реальности насилие — это преступление, а не любовь. Не пытайтесь повторить это.

КОНТЕНТ-ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ

Для взрослой аудитории 18+.

Эта книга содержит описание сложных психологических и физических состояний, откровенные описания психического кризиса, передозировки антидепрессантами и реанимационных состояний, которые могут вызвать сильную эмоциональную реакцию. Если вы находитесь в уязвимом состоянии, пожалуйста, отложите чтение и обратитесь за поддержкой.

Сцены и триггеры:

Удушье: «Ты еще дышишь. Значит, ты здесь». (Игры с дыханием как способ контроля реальности).

Нож на коже: «Я могу уничтожить тебя. Но не делаю этого. Потому что ты — моя». (Контакт с острыми предметами).

Проникновение: «Я касаюсь самой глубины твоей пустоты и говорю: "Я вижу тебя"». (Анал, фистинг — как ритуал заполнения пустоты).

Оргазм: «Твое тело предает тебя. Оно хочет жить. Даже когда ты — нет». (Сквирт, множественные оргазмы — как физиологический сброс напряжения).

Пистолет у виска: «Выбери: умереть сейчас или бороться со мной». (Угрозы оружием, игра со смертью).

Утопление: «Страх — это эмоция. А ты забыла, как чувствовать». (Страх глубокой воды, погружение с последующим спасением).

Высота: «Гравитация не властна над тобой, пока я держу». (Страх высоты, секс у панорамного окна на этаже).

Кровь на простынях: «Это наша свадьба. Мы женаты на боли».

Психологическое содержание:

Клиническая эндогенная депрессияпоказана как хроническое, врожденное состояние — без триггерных событий и без «излечения любовью».

Алекситимия— трудности в распознавании и выражении эмоций.

Ангедония — сниженная способность или неспособность чувствовать физическое и эмоциональное удовольствие.

Диссоциация и ощущение «исчезновения»представлены как механизм выживания.

Суицидальные мыслиприсутствуют в форме философских размышлений; без описания методов и без призывов.

Синдром отмены антидепрессантовописан через общие симптомы — тревогу, дезориентацию, физический дискомфорт; без медицинских рекомендаций.

Газлайтингпроявляется во время изоляции, включает искажение реальности и подмену личных вещей.

Физическая и психологическая интенсивность:

Самоповреждающее поведениев момент истерики; без одобрения, не призыв к действию.

Нарушение личных границ— слежка, установка камер, чтение заметок, показано как проявление страха потери, а не как романтический жест.

Угрозы насилием(нож, пистолет) используются как язык власти и доверия, а не как реальное насилие.

Зависимости и телесность:

Алкогольная зависимостьупоминается в контексте попыток заглушить боль.

Отказ от еды и потеря аппетитапоказаны как симптомы депрессии.

Чувство отчужденияот собственного телавыражено фразой: «это не мое».

Структура и Финал:

Нелинейность реальности: История не гарантирует единого исхода. Реальность в книге хрупка и может меняться.

Возможность потери: Допустим необратимый исход событий. Смерть может присутствовать не как драма, а как личный выбор или следствие болезни.

Нет гарантированного HEA: Не ждите традиционного «счастливого конца». История честна настолько, насколько честна жизнь.

ВАЖНОЕ НАПОМИНАНИЕ

Кассиан — не герой-спасатель. Он такой же сломанный, как и Аврора. Их отношения — не модель для подражания. В реальности насилие — это преступление, а не любовь. В реальности контроль — это не забота, а нарушение границ.

Если вы читаете это и чувствуете, что тонете — пожалуйста, не оставайтесь одни.

Книги не могут позвонить за вас. Персонажи не могут держать вас за руку ночью. Если узнаете себя в Авроре: пожалуйста, знайте, что вы не одни.

Но помните: книга — это вымысел.

В реальности у вас есть право на помощь. На лечение. На жизнь без боли.

Если вам плохо, если вы чувствуете, что не справляетесь:

Позвоните специалисту. Это не стыдно. Это акт силы.

Не оставайтесь одни. Даже если кажется, что вас никто не понимает.

Вы важнее любой истории.

Телефон доверия (РФ): 8-800-2000-122 (круглосуточно, анонимно, бесплатно).

Кризисная служба: 8-800-333-44-34.

Сайты: телефондоверия.рф, психология.рф.

Скорая помощь: 103 или 112 (если есть угроза жизни).

Фонд «Ты не одна»:tyneodna.ru (помощь женщинам в кризисе).

Проект «Помощь рядом»:pomogka.online (чат поддержки).

Пролог

Тяжелый вздох вырывается из груди, когда я захожу в спальню, и звук кажется слишком громким для этой гробовой тишины. Как всегда темнота. Я не включаю свет. Зачем он нужен, чтобы лучше видеть пыль, которая собирается в углах, как мои собственные мысли?

Я подсвечиваю телефоном под ноги, луч освещает из тьмы ворсинки ковра и тени мебели. Бреду к тумбочке, шаркая босыми ногами по холодному полу. Нужно записать, пока не забыла, пока эта мысль не растворилась в очередном приступе похуизма. Пальцы стучат по экрану, и мне кажется, что этот стук слышен во всем доме.

Свобода — это не когда ты можешь все. Это когда тебе похуй, что ты не можешь ничего.

Выглядит пафосно, как цитата из Pinterest для депрессивных домохозяек, но мне похуй. Удаляю кавычки и нажимаю «Сохранить». Я снимаю с себя одежду. Ткань липнет к коже, раздражает, будто кто-то водит наждачкой по нервам. Футболка падает на пол бесшумной кучей, джинсы следом. Я остаюсь полностью голой не ради секса и не ради себя любимой. Просто чтобы чувствовать кожей воздух, чтобы не было барьеров между мной и миром, который меня не хочет и никогда не хотел. Мне нечего скрывать от стен, которые видели меня хуже, видели меня живой и мертвой одновременно.

Я чиркаю спичкой, и дерево ломается с сухим треском. Огонь вспыхивает резко, жадно, обжигая кончики пальцев. Я подношу к фитилю свечи и наблюдаю, как огонь перетекает со спички на воск, словно передавая эстафету боли, которая никогда не кончается. Комната наполняется запахом арбуза и мяты — сладким, ложным утешением, которое я покупаю в надежде, что хоть что-то будет пахнуть нормально. Я вдыхаю глубоко, позволяя теплу коснуться лица, но внутри все равно холод.

Я беру телефон в руки и перечитываю заметку. Выглядит как правда или как ложь, в которую хочется верить, чтобы не сойти с ума окончательно. Пока разворачиваюсь к комнате, нажимаю «Опубликовать». Пусть читают. Пусть думают, что я философ, а не просто уставшая сука.

В углу, там, где раньше была только густая тень, загорается экран. Холодный белый свет выхватывает силуэт. Сердце пропускает удар, но я не кричу. Нет смысла кричать. Он снова здесь и никогда не прячется. Он сидит в кресле, в тени, которую я не заметила, потому что не искала. Я была слишком занята своими тараканами. Свет телефона выхватывает его лицо из темноты. Он смотрит не на мое тело. Ему не нужно мое тело, когда он может смотреть в душу и видеть там выжженную землю. Он смотрит мне в глаза.

Мы молчим несколько секунд, которые растягиваются в вечность, вязкую и липкую, как смола. Несколько ударов сердца, которые звучат как выстрелы в тишине комнаты. В его глазах нет похоти, нет угрозы. Там только спокойное, хищное принятие, будто он имеет право сидеть в моей спальне в три часа ночи. Он видит не мое тело. Он видит мою суть, всю мою сломанность, и это пугает больше, чем нож у горла. Запах мяты смешивается с холодным ароматом дождя и табака, идущим от него. Воздух становится густым, им трудно дышать.

Я наблюдаю, как он поднимается из глубокого кресла, словно вырастает из самой тени, становясь выше, темнее, реальнее. Тень скользит по его лицу, скрывая выражение, но я чувствую его взгляд на своей голой коже, будто физическое прикосновение. Свет свечи освещает очертания его фигуры: широкие плечи, темная одежда, лицо, которое всегда слишком спокойно для человека, находящегося в чужой спальне без приглашения. Он делает шаг из угла мимо меня. Проходит так близко, что я чувствую тепло его тела, но не касается. Он выходит из комнаты, оставляя дверь приоткрытой.

Я остаюсь стоять одна, голая, с телефоном в руке. И понимаю, что замок на двери никогда не имел смысла. Когда кто-то хочет войти, он входит. А когда кто-то хочет видеть, он видит. И я не знаю, что хуже: быть одной в темноте или знать, что ты никогда не была одна.

Глава 1

Призрак

«Сегодня я остаюсь.

Без причины.

Просто потому что могу. А.Г»

Я опаздываю, как всегда. Чувство времени у меня нарушено так же сильно, как и все остальное в этой жизни. Мари ждет у «12:00» уже минут десять, а я все еще бегу через парк, как идиотка без машины в стране, где даже у кошек есть электрокары и личный водитель. Телефон болтается в руке, черный iPhone с экраном, который треснул неделю назад, но я так и не дошла до сервиса. Я слишком занята тем, что забываю, зачем вообще вышла из дома и почему мне должно быть до чего-то дело.

— Ну давай, сука, не подводи меня сегодня, — бормочу я себе под нос, перепрыгивая через лужу, которая кажется глубже, чем должно быть в цивилизованном городе.

И тут я, конечно же, подвожу саму себя, вселенная любит баланс и всегда наказывает за излишнюю самоуверенность. Нога скользит на мокром камне, покрытом слизью осенних листьев, и я лечу вперед, чувствуя, как гравитация резко вспоминает о своем существовании, но телефон меня уже опередил. Техника умирает быстрее, чем люди.

— Блядь, ну только не это, — шепчу я в асфальт, чувствуя вкус грязи на губах.

Он падает на землю и окончательно разбивается, издавая звук, напоминающий хруст костей. Экран превращается в абстрактное произведение искусства, которое никто не купит: черные паутины расползаются по стеклу, а кнопка блокировки вдавлена внутрь, словно пытаясь скрыться от реальности.

— Ёб твою мать! — рычу я, поднимая эту херню с земли, и мне хочется швырнуть ее обратно, но это ничего не изменит. — Ты серьезно? Я же тебя еще неделю назад просила не ломаться! У меня нет сил на драму с техникой!

Мимо проходит какая-то старая сука в дорогом пальто и смотрит на меня осуждающе, будто говорит: «Ты сама виновата, дура, зачем бежала, если можно было заказать такси». Я игнорирую ее взгляд, мне похуй на мнение людей, которые живут в мире, где все работает правильно.

Я бегу дальше, чувствуя, как колено ноет от удара. Волосы развеваются за спиной, как знамя проигравшей стороны, которое никто не хочет подбирать. На мне сегодня черный свитер, который колется. Джинсы, которые жмут, и кеды, которые стерли пятки. Выгляжу как гот-студентка, которой двадцать девять лет, но мозги остались в семнадцать. Я застряла в том возрасте, когда проблемы казались концом света.

Наконец-то я добегаю до кафе и, глядя в отражение витрины, поправляю волосы, которые выглядят так, будто я пережила ураган. Я захожу в помещение, и меня сразу обдает запахом жареных зерен и сладкой выпечки, который кажется слишком насыщенным для моего желудка.

Мари уже сидит у окна, и она выглядит безупречно, как всегда. У нее есть сила воли, а у меня только депрессия и кофеин. Длинные черные волосы до поясницы, синие глаза, кожа бледная, такая же, как у меня, будто мы обе забыли, как выглядит солнце. Наверное, нам немного стоит позагорать, но для этого нужно выйти из дома, а это для меня слишком сложная задача. Она одета в черное платье, кожаную куртку и ботинки, которые стоили дороже моего ноутбука, вместе взятого с ремонтом телефона.

Мари работает архитектором. Строит дома для других, но мечтает открыть винный бар под названием «Трезвость — миф», и я обожаю ее за это. Она понимает, что алкоголь — это единственное законное утешение.

Кафе маленькое, уютное, с кирпичными стенами, полками с книгами, которые никто не читает. С запахом свежей выпечки, который перебивает запах моего отчаяния. На окнах висят белые занавески, которые Мари называет «шторами для бабушек, которые читают Пруста и делают вид, что понимают жизнь». Столики деревянные, стулья неудобные, но фотогеничные. В этом городе важно только то, как ты выглядишь в инстаграме, а не то, как у тебя болит спина.

Идеальное место для тех, кто хочет выглядеть интеллектуалом, но на самом деле просто пьет кофе за восемь долларов и делает вид, что у них есть планы на будущее. Мари видит меня и закатывает глаза, она знает меня слишком хорошо и уже устала от моих выходок.

— Ты опять бежала? — спрашивает она, и в ее голосе звучит смесь раздражения и заботы.

— Ага, как будто за мной гнался сам черт, — говорю я, плюхаясь на стул и чувствуя, как кости благодарят меня за покой. — И уронила телефон. Теперь он — современное искусство, которое нельзя повесить на стену.

Она смеется, и этот звук кажется мне настоящим в этом пластиковом мире.

— Ты хоть не упала сама? Покажи, что у тебя там с телефоном, зная тебя, ты могла разбить его об собственную голову.

— Конечно же, я упала, — говорю я, закатывая глаза. И кладу аппарат на стол, как экспонат в музее неудач. — Вот. «Разбитая реальность», 2026 год. Автор — я, в состоянии полного идиотизма и хронической усталости.

Мари тычет пальцем в экран, осторожно, будто боится порезаться об осколки.

— Он вообще работает? Или это просто пресс-папье?

— Иногда, — отвечаю я, пожимая плечами. — Если поговорить с ним ласково или пнуть об стену. Вчера помогло, но сегодня он решил окончательно уйти в себя.

Я заказываю черный чай с мятой. Кофе сегодня заставит мое сердце выпрыгнуть из груди от тревоги.

— Как твой базилик? — спрашивает Мари, зная, что это безопасная тема, которая не приведет к экзистенциальному кризису.

— Умер, — произношу я спокойно. Смерть растений больше не удивляет меня. — На третий день, хотя я даже не поливала его. Я забыла, что оно живое.

— Бля, — говорит Мари, и в ее голосе звучит искреннее сочувствие к растению, которому повезло меньше, чем мне.

— Бля, — я киваю в ответ, и она смеется.

— А мой новый парень вчера испек пирог… с солью вместо сахара, — рассказывает она, пытаясь вернуть разговор в легкое русло.

— Блять, — говорю я, представляя этот шедевр кулинарного искусства. — Может, это новый тренд? «Соленый десерт для тех, кто уже наплакался»?

— Открывай кофейню, — предлагает она, подмигивая. — Назови «Ёб твою мать, кофе».

— Сделка, — отвечаю я, и мы смеемся. Юмор — это единственная защита от безумия.

Мы говорим о налогах, о том, как в Сиэтле подняли цены на кофе, будто это заговор, чтобы мы все стали трезвенниками и начали любить свою жизнь. Обсуждаем новый сериал, который «ничего, но можно смотреть, пока ешь чипсы и забываешь, кто ты». Когда я ухожу, Мари обнимает меня, и я чувствую тепло ее тела, которое кажется мне чужим после холода улицы.

— Не теряй телефон, а то я не найду тебя, если ты решишь исчезнуть, — говорит она. В ее голосе звучит намек, который я игнорирую.

— Не потеряю, — вру я. Потеря себя всего лишь вопрос времени. — Он и так уже наполовину призрак, как и я.

***

Я иду в сервис на Пайк-стрит, но не потому что хочу, а потому что этот кусок пластика — последняя связь с цивилизацией. И если он окончательно сдохнет, я начну писать сообщения голубями, что будет выглядеть странно даже для этого города. По дороге разглядываю Сиэтл, который кажется мне декорацией к фильму, где все актеры, кроме меня, знают сценарий. Этот город — будто его рисовали акварелью, которую забыли просушить: все серое, мокрое, стеклянное. Слишком технологично, чтобы быть настоящим. Даже голуби под карнизами небоскребов не смеют гадить на тротуар, будто боятся нарушить порядок корпораций. Мимо проходит женщина с собакой-пуделем в дождевике, и я чувствую укол зависти к животному, которое одето лучше меня.

Я шепчу себе под нос:

— Блядь, даже твое животное одето лучше меня, и это говорит о многом.

На углу парень играет на скрипке. Звук кажется мне красивым, в нем есть боль, которую я понимаю. Я бросаю монетку в кепку и говорю:

— Продолжай, братец. Ты отвлекаешь меня от мыслей о том, что мой телефон — мертвец.

Он улыбается, и я киваю, проходя мимо. Мы оба знаем, что музыка не спасет, но поможет дотянуть до вечера. Я подхожу к сервисному центру и снова оглядываю себя в стеклянное отражение, которое не льстит мне. Я выгляжу как человек, который только что выжил из апокалипсиса и теперь пытается вписаться в обычную жизнь. Волосы снова растрепались ветром, свитер помят, брызги на джинсах от падения, глаза — как у кошки, которая три дня не спала и видела слишком много смерти.

За прилавком сидит парень лет тридцати, в очках, с лицом «я уже видел тысячу таких, как ты, и все вы хотите чуда, но я могу предложить только ремонт».

— Здравствуйте, — говорит он без энтузиазма. Для него это просто работа, а для меня вопрос выживания.

— Привет, — отвечаю я, кладя аппарат на стойку как труп на вскрытие. — Мой телефон решил, что он современное искусство, и я не знаю, как его убедить вернуться в реальность.

Он осматривает его, поворачивая в руках, оценивая ущерб.

— Уронили? — спрашивает он, хотя видит все сам.

— Ну, если быть точной — я упала, а он просто воспользовался моментом, чтобы сбежать от меня, потому что устал от моей депрессии.

— Понятно, — кивает он, и я вижу, что он не верит ни слову, но слишком вежлив, чтобы сказать это. — Экспресс-диагностика?

— Да, — говорю я, мой голос звучит более усталым, чем я хотела. — И если можно, просто склейте его душу. Не обязательно экран. Главное, чтобы «Заметки» работали, потому что там вся моя жизнь.

— Мы не лечим души, — говорит он сухо. В его голосе звучит правда, которая режет глаза. — Только железо.

— Жаль, — вздыхаю я. И правда, железо проще починить, чем голову. — У него такая сложная психика, как и у хозяйки.

Он почти улыбается, почти. Клиенты с проблемами обычно не смешные.

— С вас сорок пять долларов за экспресс. Готов будет через три часа, если он не решит умереть окончательно.

— Отлично, — говорю я, доставая карту.

— Забирайте после 15:00, — говорит он, уже набирая данные, давая понять, что разговор окончен.

— Спасибо, доктор, — киваю я. — Вы последняя надежда человечества в этом здании.

Я выхожу на улицу, теперь вышло солнце и светит так ярко, что мне хочется спрятаться в тень. Ощущение, что свет требует энергии, которой у меня нет. Птицы поют, это раздражает меня, они слишком счастливые для этого мира. Я думаю: «Ну что ж, может, сегодня не мой день умирать. Может, сегодня мой день получить обратно кусок железа, который притворяется моим другом и хранит мои секреты».

***

Я:Забрала телефон. Связь, сучки. Не радуйтесь слишком сильно.

Мари:Связь, детка. Чем занята? Спасение мира или себя?

Я:Сижу на причале. Созрела идея отметить новоселье, чтобы вы не забыли, где я живу.

Брук:Я думала, этого не случится. Ты же ненавидишь людей. Когда планируешь?

Я:Пока не знаю. Нужно разобраться с документами, потому что бюрократия убивает быстрее депрессии. Коробки почти разобрала. Для книг придется докупать шкаф. Не пойму, что больше бесит: отсутствие шкафа или количество книг, которые я никогда не прочитаю.

Мари:Когда я состарюсь, у меня тоже будет столько же книг. Но у тебя, скорее всего, уже будет отдельный дом для них, потому что ты не умеешь выбрасывать прошлое.

Брук:Факт! Ты живешь в библиотеке мертвецов.

Я:Для вас вход будет платным, сучки. Цена — бутылка вина и отсутствие вопросов о моем состоянии.

Я блокирую телефон и смотрю в темную воду, которая кажется мне более понятной, чем люди. Озеро неподвижно, словно зеркало, перевернутое вверх дном, отражающее небо, которое тоже серое и уставшее. На меня навалилось одиночество тяжелым, холодным камнем на грудь, который давит на легкие и не дает вдохнуть полной грудью. Я бы могла просто шагнуть вперед. Позволить воде сомкнуться над головой и утянуть меня ко дну, туда, где тихо и темно, и никто не требует быть счастливой. Но вода холодная, а мне лень мерзнуть, даже в смерти.

С приходом сумерек становится прохладнее. Ветер пронизывает до костей, и я жалею, что не взяла пальто. Самопожертвование не входит в мои планы на сегодня. Я обнимаю себя за плечи, чувствуя, как по коже бегут мурашки, и понимаю, что пора домой. Здесь слишком много мыслей. На рассвете, возможно, будет красиво, но я этого не увижу. Я буду спать или делать вид.

Мне повезло, что озеро совсем близко к дому, можно будет приходить сюда с кофе и кормить комаров своей кровью, ведь им тоже нужно жить. Маленькие ублюдки. Ненавижу жару и кровососущих паразитов, которые пьют жизнь по капле. Надеюсь, в воде нет пиявок, это уже слишком даже для меня. Озеро довольно большое и, вероятно, очень глубокое. Соседей здесь нет, только я, дикая природа и тишина, от которой звенит в ушах и начинают слышаться голоса.

В последнее время я выдохлась настолько, что мне стало тяжело находиться в городе. Там слишком много людей, которые требуют внимания. Хотя раньше безумно любила эту шумиху, этот бесконечный гул, заглушающий мысли, которые я не хочу думать.

Из минусов: я не купила машину для поездок в город, мне лень возиться с документами. Придется думать об этом тоже, иначе такси разорит меня. Моя работа позволяет мне жить более-менее свободно и работать только тогда, когда у меня есть на это силы, но сегодня сил нет, есть только холод и желание закрыться в комнате.

Я возвращаюсь домой, когда совсем стемнело, вокруг непроглядная тьма, которая кажется живой. Я смотрю на свой дом, который выглядит черным и холодным монолитом на фоне черного неба. Словно гигантская коробка, забытая здесь кем-то большим и равнодушным. Думаю, стоит разбавить эту скуку и развесить гирлянды, может, это сделает его менее похожим на склеп, где я хороню свои дни. Поднимаясь на крыльцо, я спотыкаюсь о ступеньку, но не падаю, гравитация оказалась милосердна. Удерживаю равновесие, балансируя руками в пустоте, и усмехаюсь собственной неуклюжести.