Vengeance

Клетку тебе строила моя мать, но ключ теперь есть только у меня

Посвящение

Пролог

Я стою в тени и смотрю, как она спит. Желтые волосы разметались на подушке, одеяло упало, а одна из ее грудей выпала из майки. Маленький розовый сосочек встал, приветствуя меня, я ухмыляюсь.

Решила, что, сбежав из нашей семьи, она сбежала и от меня.

Такая наивная маленькая девочка.

Я нашел ее даже в другом штате, несмотря на смену имени и фамилии. И более того, я стал ее арендодателем, но она не знает этого, так как я нанял риелтора.

Я смотрю на нее, член болезненно давит на ширинку, и делаю глубокий вдох. Расстегнув ширинку, я достаю член и начинаю дрочить, глядя на ее спокойное лицо и сосок. Закрыв глаза, я вспоминаю ее вкус на моем языке и начинаю дрочить еще быстрее. Кончив в ладонь, нахожу салфетки на ее туалетном столике и вытираю руку, выкидываю салфетку в мусорку. Беру ее фотографию в рамке, где она маленькая, обнимается со своими родителями. Ставлю на место, но не ровно так, как она стояла до этого. Бросаю взгляд на мою обсессию и выхожу из ее квартиры.

Глава 1

Лиля — наши дни

Каждую ночь кто-то приходит ко мне. Я знаю это, потому что он двигает фотографию на столике, и меня не покидает стойкое ощущение чужого присутствия в квартире. Это снимок моих родителей — единственный, где есть мама. С тех пор как я съехала от них в другой штат, я не возвращалась туда уже лет пять или около того. Отец женился на своей секретарше спустя полгода после смерти мамы. Естественно, как в дешевых сказках, она оказалась злой мачехой. Но я не принцесса, и мы не были в сказке. Я оказалась с садисткой, которая на людях играла роль заботливой святоши, но стоило закрыться дверям, пускала в ход кулаки.

Ванная встречает меня холодным кафелем и запахом бергамота. Я включаю свет, люминесцентная лампа мигает, прежде чем разгореться полным светом, и в зеркале появляется мое отражение.

Я открываю аптечку, достаю хлоргексидин и ватные диски. Наклоняюсь ближе к зеркалу, чтобы рассмотреть пирсинг. Лабрет в нижней губе чуть припух, медуза над верхней губой поблескивает серебряным металлом. Аккуратно смачиваю диск и прижимаю к каждому проколу по очереди, и я морщусь от того, что щиплет.

Затем я обрабатываю укусы Георгина, два симметричных прокола с каждой стороны уголков губ. Обрабатываю их с особой тщательностью, кожа вокруг нежная, легко раздражается. Иронично, что я сделала их, но так и не стала повторно прокалывать уши.

Пальцы сами скользят вверх, к мочкам ушей. Подушечками я провожу по грубым, неровным шрамам, где когда-то были проколы и я носила красивые серьги. Кожа на ощупь другая, более плотная и словно… чужая. На глаза наворачиваются слезы. Я быстро-быстро моргаю, но одна все равно скатывается по щеке, оставляя мокрый след. Закрыв глаза, я снова вижу тот чудовищный момент, глотаю подступающий к горлу ком, выдыхаю через нос.

Закончив с пирсингом, я выкидываю ватные диски в мусорку, закрываю аптечку, мою руки и вытираю полотенцем. В зеркале на меня смотрит все та же голубоглазая девушка с глазами, которые я сегодня еще не успела спрятать за линзы.

Сажусь перед трюмо, беру расческу и начинаю распутывать длинные волосы. Желтые локоны большими волнами падают на плечи и спину. Я заплетаю высокий хвост, наношу легкий макияж, смотрю на свои родные голубые глаза и надеваю зеленые линзы.

Я смотрю на фотографию, которая стоит на пару сантиметров от того места, где я оставила ее вчера. Это особенно заметно, когда столик слишком мал, чтобы не заметить такую разницу.

— А это еще что такое? — шепчу я, переводя взгляд на мусорное ведро. В нем валяется использованная салфетка, ее не было вчера. Откуда она там взялась? — Вот же херня.

Я продолжаю смотреть на нее с подозрением, потом снова на фотографию. Тело покрывается мурашками. Либо я схожу с ума, либо я схожу с ума. Других вариантов у меня нет.

Сделав глубокий вдох, я поднимаюсь, иду к шкафу и выбираю белое худи и черные джинсы. Быстро одеваюсь, нахожу телефон под подушкой и открываю приложение погоды. Поморщив нос, убираю его в карман. Натягиваю ботинки, бомбер, перекидываю через плечо рюкзак и выхожу, плотно закрыв за собой дверь.

На улице погода встречает меня ледяным воздухом. Он мгновенно пробирается под капюшон, обжигает щеки и заставляет глубже спрятать руки в карманы.

На улице меня встречает сырой ноябрьский холод. Ветер пробирается под капюшон, обжигает щеки и заставляет глубже прятать руки в карманы.

Детройт почти утратил последние краски осени. Деревья стоят голые, мокрые листья прилипают к асфальту, а низкие свинцовые облака затягивают небо над городом. С реки тянет пронизывающим ветром, который гонит по тротуарам обрывки листвы и мелкую морось. Прохожие кутаются в пальто, втягивают головы в поднятые воротники и ускоряют шаг, стараясь поскорее добраться до тепла.

Я втягиваю воздух, но тут же жалею об этом, когда холод забирается глубоко в грудь, оставляя после себя неприятное жжение. В Детройте ноябрь не нуждается в предупреждениях. Достаточно однажды утром выйти из дома, чтобы понять: осень закончилась, даже если календарь еще не готов с этим согласиться.

Телефон в кармане вибрирует, я достаю его и смотрю на экран. Отец. Я закатываю глаза, сбрасываю вызов и иду дальше. Сколько бы я ни меняла номер, этот ублюдок постоянно находит меня. Я снова достаю телефон и пишу ему короткое смс: «Иди нахуй, папочка».

Наконец я дохожу до университета. В этом году я наконец-то его заканчиваю. Захожу внутрь на первую пару по психологии, занимаю место в аудитории, роюсь в рюкзаке, нахожу скрепку и с ее помощью вытаскиваю симку из телефона.

Ко мне подсаживается Грир — моя единственная подруга в этом городе. Она обнимает меня и целует в щеку.

— Что такое? Снова он тебя нашел? — спрашивает она, и в ее голосе звучит искренняя тревога.

— Да, — бормочу я. — Черт возьми, Грир, может, мне инсценировать свою смерть?

— Не сработает, — фыркает она. — Он тебя даже из-под земли достанет. А если это будет лишь инсценировка, он поймет это, когда не найдет твоего тела там.

Я горько усмехаюсь и ломаю симку пополам.

Честно говоря, я поступила на факультет психологии, чтобы понять себя. Что со мной не так и как с этим справиться. По учебникам это называется комплексное ПТСР. Но, судя по всему, я зря потратила пять лет: я так и не нашла главу о том, как вылечить саму себя. Проклятье. Грир что-то быстро тараторит, но я слушаю ее вполуха, повернувшись к ней с пустым взглядом. Она замолкает.

— Сегодня мы идем в клуб. Никаких отговорок, — настаивает она. Я лишь закатываю глаза и молча киваю.

Грир красива и грациозна, как кошка. И характер у нее кошачий: либо ласковая, либо царапается и кусается. Но со мной она всегда что-то среднее. Зеленые глаза, светло-русые волосы до плеч, волнами падающие на лицо, и челка-шторка, красиво подчеркивающая скулы. Когда она улыбается, виднеется пирсинг «смайл». Маленькое колечко, которое привлекает все внимание к ее улыбке. Она выглядит завораживающе. Мы ровесницы, нам обеим по двадцать пять, но дружим мы всего три года. До нее я всегда была одна и не подпускала к себе никого, боясь, что отец может нанять кого-то, чтобы попытаться меня достать.

Конечно, я очень долго не доверяла Грир, но в какой-то момент я решила пустить все к чертям. Если отец хочет достать меня через нее, значит, я позволю. Но мои опасения оказались напрасными. Я была благодарна судьбе — или кому-то еще — за то, что она у меня есть.

Лекция заканчивается, и мы отправляемся на обед в кафе напротив университета. Грир заказывает нам круассаны с красной рыбой и латте, пока я занимаю столик у окна в углу. Я бросаю беглый взгляд на улицу и замираю.

На тротуаре стоит курящий парень. Он смотрит прямо на меня. Мое тело мгновенно покрывается мурашками, я нервно сглатываю.

Это не может быть он.

Правда же?

Адреналин бьет в голову, как тяжелая пощечина мачехи. Я всматриваюсь в парня. Высокий, под метр девяносто. Острые скулы, черные волосы, идеальная стрижка фейд. Вся одежда черная. Я не могу быть уверена, но мое сердце уже колотится где-то в горле. Это не может быть Джейсон. Никто из моей конченой семейки не должен меня найти.

Я отрастила волосы, выкрасила их в желтый (что было адски сложно, учитывая, что до этого они были синими, зелеными, бирюзовыми, красными и черными). Я сменила столько имен и не задерживалась ни в одной квартире больше полугода. На этот раз мой выбор пал на русское Лиля Данченко. Раз в год отец все равно каким-то образом находит меня. Хотя чего удивляться, с его деньгами и связями.

— Эй, Лил, тебе приглянулся тот красавчик? — я ошарашено перевожу взгляд на Грир.

— Нет, — в моем голосе звучит явная дрожь. — Он просто напомнил мне его.

Мы поворачиваемся в его сторону, но тротуар пуст, он уже исчез.

— Через пару минут принесут наш заказ. Если хочешь, можем взять его и пойти обратно в универ.

— У меня пропал аппетит.

Я начинаю паниковать, воздух кажется мне слишком густым. Подруга берет мои дрожащие руки и крепко сжимает их, заземляя меня. Из глаз текут слезы, я снова начинаю проваливаться в воспоминания. Стены кафе плывут.

— Тише, девочка, ты в безопасности. Я рядом. Вокруг нас люди, мы в кафе, нам сейчас принесут кофе, — ее голос прорывается сквозь пелену. Она начинает делать демонстративные глубокие вдохи и выдохи. — Смотри на меня. Повторяй за мной. Вдох... и выдох.

Я дышу в такт с ее дыханием, вцепившись в ее зеленые глаза, и начинаю возвращаться в реальность. Как только мое дыхание выравнивается, она печально улыбается.

— Возьмем круассаны и кофе с собой. А тебе я закажу ромашковый чай, иначе твое сердце сейчас выпрыгнет из грудной клетки.

— Спасибо, — шепчу я. Это все, что я способна сейчас из себя выдавить.

Мы забираем заказ и выходим из кафе. Я вдыхаю ледяной воздух, лихорадочно оглядывая улицу, но его больше нигде нет. Я очень надеюсь, что мне показалось. Что этот парень просто похож, а мой мозг накрутил себя до паники.

Я бежала из семьи по многим причинам. Но самая главная из них... мой сводный брат.

Риа —7 лет

Холодная вода.

Крики.

Я пытаюсь плыть, но мои руки не слушаются, а ноги тонут. Мама исчезает под поверхностью, а я наблюдаю, как ее волосы всплывают, словно водоросли. Я кричу, захлебываясь, пытаюсь дотянуться до нее, но течение уносит ее дальше.

Руки отца.

Он вытаскивает меня из воды, прижимает к себе, но я вижу, как его глаза смотрят туда, где только что была мама.

И больше я ничего не помню.

Я просыпаюсь в больничной палате и начинаю звать маму, дергаясь от боли в перевязанном теле. Вместо мамы мою руку осторожно берет отец, а рядом с ним стоит милая женщина с белыми волосами и карими глазами.

— Принцесса, — всхлипывает папа, прижимая мою ладонь к своим губам.

Женщина кладет руку ему на плечо.

— Мы так переживали за тебя, маленькая принцесса.

— М... м... ма... мама, — с трудом, сквозь сухость во рту, произношу я. — Г... де моя мама?

На глазах проступают слезы, размывая белые потолочные плитки.

— Мамочки больше нет, принцесса.

Глава 2

Лиля — наши дни

Я сижу на полу у панорамного окна своей квартиры с книгой и смотрю на огни города. Все деньги с трастового фонда я перевела на другой счет. Так меня отец нашел во второй раз — тогда я жила во Франции. Пришлось запутать цифровые следы, чтобы ничего не привело его ко мне. Зато теперь у меня есть на что жить. После Франции я сбежала в несколько стран, а затем вернулась в Детройт, и до диплома осталось всего ничего. Я уже не вижу смысла бегать от него, но стараюсь делать все возможное просто ради того, чтобы он перестал мне звонить.

После занятий мы с Грир пошли за новой сим-картой. Она попросила свою хорошую знакомую оформить ее на свое имя. Мне чертовски стыдно, что я вовлекаю в свои проблемы столько людей, но, хоть я и повзрослела, мне все еще страшно.

Конечно, имея деньги на счете, не стоит их так растрачивать. Но большую часть я отдаю за квартиру, которую успела полюбить.

Взглянув на время, встаю с пола и иду собираться в клуб. Идея, честно говоря, так себе — на улице холодно, а в клубе будет жарко, и я никак не могу понять, как одеться. Рисую острые стрелки, крашу губы коричневой помадой, наношу тональный крем и консилер.

Я одеваюсь долго, хотя могла бы и быстрее. Стою перед зеркалом в одном белье и разглядываю себя — худую, с торчащими ключицами и шрамами на мочках ушей, которые я так и не научилась прятать.

Поразмыслив, надеваю черные колготки шестьдесят ден, чтобы ветер не кусал ноги. Короткое черное платье с длинным рукавом, которое обтягивает фигуру. Ткань плотная, чуть блестящая, на свету переливается темно-серым. Сзади небольшой разрез, который я замечаю только когда поворачиваюсь, и легкая молния вдоль позвоночника.

Черные ботинки на высокой платформе со шнуровкой до самого верха. В них я становлюсь почти под метр семьдесят, и это меня устраивает. На шее тонкая серебряная цепочка, которую я не снимаю уже третий год. На пальцах два кольца: одно на указательном, другое на среднем, оба куплены в каком-то ломбарде во Флориде за десять долларов.

Макияж все тот же. Зеленые линзы сидят на месте, и в зеркале на меня смотрит совершенно другая девочка. Желтые волосы снова собраны в высокий хвост, несколько прядей выбиваются и падают на лицо. Я оставляю их специально — так лицо кажется менее правильным, менее «принцессовым».

Сверху надеваю длинное черное шерстяное пальто с поясом до щиколотки. Оно идеально подходит для моего роста и скрывает все, что я не хочу показывать миру. В один карман кладу телефон, в другой — ключи и помаду, и вызываю такси.

Выхожу из квартиры, проверяю, закрыта ли дверь. В лифте поправляю хвост и смотрю на свое отражение в зеркале. Все в порядке.Я выгляжу как девушка, у которой все в порядке.

Уведомление об ожидании машины приходит, пока я спускаюсь в лифте. Сажусь на заднее сиденье, надеваю наушники. Сейчас я точно не хочу разговаривать о жизни с таксистом. Включаю трек «Daddy Issues» The Neighbourhood и наслаждаюсь поездкой. Раньше он действительно заставлял меня плакать, но сейчас я смотрю сквозь призму ностальгии на эти по-настоящему хуевые годы. Больше он мне боль не причиняет. Спустя еще пару треков мы подъезжаем к клубу Обливион. Я выхожу из машины и пишу Грир.

Я:Я у входа

Грир:Буду через минуту.

Машина подъезжает, и Грир выходит из такси в своем типичном стиле, так, чтобы все вокруг поняли: она здесь не случайно. На ней черная кожаная мини-юбка с высокой талией и облегающий топ-корсет того же цвета, с тонкими бретельками и небольшим вырезом на спине, если я правильно его запомнила. Сверху расстегнутое пальто красного цвета. На ногах черные колготки в сетку и тяжелые ботинки на толстой подошве, такие же, как у меня, только чуть выше.

Волосы она уложила в идеальные волны до плеч, челка-шторка аккуратно обрамляет лицо. Макияж — смоки с легким бронзовым отливом, ресницы густые, на губах прозрачный блеск, который ловит свет каждый раз, когда она улыбается. И это маленькое золотое колечко под верхней губой поблескивает, стоит ей только рот открыть.

На шее тонкая цепочка с маленькой подвеской в виде кинжала, на запястьях несколько тонких браслетов, которые тихо позвякивают, когда она машет руками. В ушах множество сережек: пара колец разного диаметра, пирсинг хряща и еще что-то маленькое и блестящее, что я каждый раз забываю рассмотреть как следует.

Она выглядит так, будто только что сошла со страниц журнала, и при этом ей абсолютно плевать, смотрят на нее или нет. Это в ней и есть — эта легкая, почти ленивая уверенность, которой у меня никогда не будет.

— Ну что, идем? — она подхватывает меня под руку и тащит ко входу, пока я стою и разглядываю ее в очередной раз.

— Ты выглядишь как грех, — говорю я.

— Знаю, — смеется она. — Поэтому ты меня и любишь.

Мы заходим вне очереди. Грир что-то шепчет охраннику на входе, и он отступает, пропуская нас. Внутри стена звука, басы бьют в грудь, а свет режет глаза: красные, синие, белые, желтые вспышки сменяют друг друга так быстро, что голова идет кругом. Тела сливаются в одно целое на танцполе, воздух густой от духов и пота.

Грир хватает меня за руку и тащит к бару. Мы протискиваемся сквозь толпу, кто-то толкает меня в плечо, я огрызаюсь, но меня уже не слышат. Бармен даже не смотрит в нашу сторону, пока Грир не кладет ладонь на стойку и не кашляет демонстративно. Он поднимает глаза, усмехается и наконец соизволяет принять заказ.

— Два «Космополитена», — кричит она ему в ухо.

Мы ждем, прижавшись к стойке спинами. Я оглядываюсь: клуб забит под завязку. Девушки в блестящих платьях, парни в расстегнутых рубашках, все смеются, все пьют, все танцуют. Бармен ставит перед нами два бокала с розовой жидкостью. Я делаю первый глоток, и сладкий с кислинкой алкоголь обжигает горло и разливается теплом по животу.

— Посмотри, — Грир толкает меня локтем и кивает в сторону танцпола. — Тот красавчик пялится на тебя с тех пор, как мы сюда зашли. Только резко не поворачивайся.

Конечно же, я делаю ровно обратное и, как только услышала, сразу обернулась. Высокий, в черной рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами, стоит у колонны и смотрит прямо на меня. Наши взгляды встречаются, но он даже не пытается отвести глаза, наоборот, чуть приподнимает бровь и усмехается.

За что мне тут же прилетает тяжелый шлепок по ляжке.

— Ау, черт. — Морщусь я и тру место, куда она меня ударила. — Какого черта?

— Я просила тебя не смотреть на него сразу, а ты что сделала? — она пыхтит от возмущения.

— Ровно наоборот, — смеюсь я и подмигиваю ей.

— Ты неисправима.

Мы допиваем коктейли и заказываем еще, в этот раз уже покрепче. Бармен ставит перед нами два бокала с темной, почти черной жидкостью и плотной кремовой пенкой сверху.

— Два эспрессо-мартини, — кричит Грир.

— Ты уверена? — спрашиваю я, глядя на обманчиво десертный вид напитка.

— Абсолютно, — Грир уже поднимает бокал. — За то, чтобы сегодня забыть все.

— За это, — соглашаюсь я и чокаюсь с ней.

Первый глоток сладкий, с горчинкой жареного кофе и ванили, алкоголь мягко обволакивает горло. Второй еще легче. Третий, и я уже не чувствую вкуса, только резкий прилив энергии, который тут же сменяется тяжелой волной опьянения. Кофеин и водка — смертельная комбинация, когда пьешь редко.

— Пошли танцевать, — Грир хватает меня за руку и тащит в толпу.

Музыка меняется, и теперь это что-то тяжелое, с глубоким басом и рваным ритмом. Тела вокруг двигаются синхронно, и мы вписываемся в этот поток. Грир сразу теряет меня из виду — она где-то рядом, я вижу ее волосы, ее руки, но между нами постоянно кто-то проходит.