Кровный омут

Глава 1

«Господь милосердный…

Губы привычно шепчут молитву, а зубы непроизвольно стискиваются».

«Не молю прощения у тебя, Господи, для нее… Грех ее темный и тяжкий, пусть не будет даровано покаяние убогой ее душе».

Гроб опускается медленно, плавно… И я чувствую, как становится легче. Все легче, легче… Какая долгожданная смерть! Слава тебе, Господи!

Сердце ликует.

Пресвятая Дева Мария, Заступница, не пускай эту черную душу во врата небесные, потому что самое место ей в бездонном пылающем аду!

– Тьфу! – Я плюнула в могильную яму, к сильному удивлению гробовщиков. – Закапывайте.

На сердце было так легко, как не было уже давно.

«Благодарю тебя, милосердный Господи».

Я подняла глаза к небу – легкомысленные облака равнодушно плыли по тканой летней синеве. Какой же все-таки тяжелый месяц – июль.

Аминь!

Келья высвечивается бликами от тусклого ночника.

«Еще две минутки… Господи, еще две минутки…»

Ворочаюсь с боку на бок – холодно. А благочинная не велит брать больше одеял – дескать, приучай тело к строгости. Приучаю.

Заснуть все равно не получается. Мысль бежит, бежит дальше… Вспоминаются одеяло, пододеяльник, вспоминаются тумбочки и торшеры, которые мы выбирали с мужем в мебельном магазине в совсем другой жизни – такой далекой, будто и не моей вовсе.

Скоро зазвонят к полуночнице, но сна нет. Вьюсь ужом на твердом топчане. Как же быть? Как быть? Завтра же поговорю с матушкой. Она меня поймет. Она святая.

За окном лютует морозный январь, подметая пушистым хвостом поля, слизывая объедки с рождественских столов. Только-только ведь отгремел светлый праздник Рождества Христова… для крещенских морозов рановато, но они уж тут как тут.

Зажмуриваюсь, пытаясь поймать ускользающий сон – вот холод отступает, тело, скрученное в узел, расслабляется, а зыбкое забытье сладкой истомой разливается внутри. Смешиваясь в кучу, проносятся калейдоскопом картинки – мы, еще маленькие, вырезаем снежинки к Новому году. Она толкает меня, хватая последний синий лист бумаги, на который нацелилась я. Откуда-то из кухни резко запахло подгоревшими блинами.

Она с листом в руках отворачивается от меня, быстро орудует ножницами.

– Дай! – кричу я. – Дай мне! Ты вон уже сколько сделала!

Она молчит.

Я хнычу, толкая ее локтем:

– Ну пожа-а-а-а-луйста! – пытаюсь разжалобить. – Ну ми-и-иленькая!

– На! – Она разворачивается вполоборота и тычет мне ножницами в живот. – Н-н-на тебе!

– А…

Бом!

Я вскакиваю, хватаюсь за бок и отнимаю пустую ладонь… – нет. Нет-нет, это мне только приснилось. Гос-по-ди… Господи, господи…

Бом! Я наконец понимаю, что это просто колокол. Монастырский колокол звонит к полуночнице. Тру нос – запах сгоревшей снеди из сна, навязчиво-приторный, никак не улетучивается.

Снова падаю на холодную кровать, укрываясь с головой хлипким, сто раз стиранным одеялом.

Ресницы намокают от слез, глаза режет…

Еще пару секунд, Господи, пару… Зажмуриваюсь, выдыхаю и встаю, словно солдат. Быстро надеваю облачение, привычно заправляю узкую койку – ни складки.

Бом! Бом! Бом!

Странный какой-то бой… Замираю. Нет, это не к заутрене, это не то, не то…

Бом! Бом! Бом!

Тук-тук-тук!

Оборачиваюсь к двери, сердце подкатывает к горлу.

– Сестра Анфиса, сестра Анфиса…

Открываю дверь:

– Что?!

Юная сестра Евдокия еле шевелит побелевшими губами:

– Пожар!

– Господи! – Я отшатнулась.

Запах гари становится сильнее…

Евдокия тянет за рукав:

– Скорее!

Не обращая на нее внимания, делаю пару шагов в противоположную сторону, к подоконнику – резко поддеваю край и вытаскиваю из тайника небольшой сверток. Сую его в подрясник, и мы выбегаем из кельи.

– Пам-парам-пам… – Тонька поправила на плече тяжелую сумку, набитую учебниками, – ну что, сестройка, будем сегодня «Секретные материалы» смотреть?

– У меня режим. – Я прикинула, в котором часу будут идти «Материалы», хотя посмотреть очень хотелось. – И не называй меня так.

– Режим, – Тоня кивнула. – Ну и дура.

Она была старше ровно на двадцать месяцев и один день – у меня день рождения двадцать первого декабря, у нее двадцать второго апреля. Более непохожих сестер, чем мы, даже представить сложно. Это касалось и внешности. Тонька была выше меня на голову, кудрявая и рыжая, как мама. Глаза у нее, как у мамы, были светло-карие, и брови чуть темнее. А у нас с Женьком и у папы торчали в разные стороны русые патлы и были одинаковые серо-голубые глаза с короткими невнятными ресницами. Правда, Тоньку сплошь покрывали веснушки, включая плечи и спину, а у мамы, хоть она тоже была рыжей, веснушек не было.

Мы сдавали летние сессии почти одновременно. Она на юрфаке СПбГУ, я – в Лесгафта[2]. И сразу после сессии мне нужно было ехать на сборы.

– Привет! – крикнула я с порога в глубь квартиры. – Есть кто живой?

Из кухни вышли папа с братом.

Они были похожи друг на друга как два листа одной березы – невысокие, широкоплечие, коренастые. Оба вихрастые, те же скулы и подбородок чуть-чуть сердечком.

– Привет, – спокойно сказал отец и поморщился. – Обязательно так кричать? Мы занимались.

Женек растерянно, будто спросонок, поморгал и кивнул:

– Привет.

– У него, – Тонька указала на Жеку, – скоро мозги расплавятся от ваших занятий. Он, между прочим, живой человек…

Отец с легким презрением кивнул сестре:

– Не всем суждено прозябать в нелепой и никому не нужной юриспруденции.

– Пап! – Я бросила на него взгляд. – Ну что ты…

– Не суй свой нос, Софья. – Он посмотрел на меня спокойно. – У тебя хоть какая-то цель в жизни есть, не то что… у этой! – Он кивнул на сестру.

– А что, быть юристом – это не цель? Это не нормально?

– Я даже спорить не буду, – отец устало вздохнул, – бесполезно. Ты все равно ничего не поймешь. Не суждено тебе. – Он нарочито задел ее плечом и направился в комнату. – Евгений, еще полчаса.

– Да, пап. – Женек выразительно посмотрел на нас обеих – мол, не лезьте – и пошел за отцом.

Последние года три-четыре отец называл нас исключительно полными именами. Хотя Тоньку он чаще всего не называл никак, просто «ты».

И сейчас она в злом бессилии бросила свою сумку в угол комнаты, под стол. Я закатила глаза – так надоело, уже сил нет – вечно они пререкались! И вообще дома уже давно царило холодное напряжение, пронизывающее сквозными нитками весь дом.

Где-то через час с хвостиком, когда Жекина повинность в виде решения бесконечных логарифмов, пределов и прочей высшематематической и физической чепухи была исполнена, а отец умотал на регулярное собрание своей лаборатории, мы наконец собрались на кухне. Радовались тому, что мама была еще на работе.

На маленькой хрущевской кухне бо́льшую часть занимал диван, встроенный в угол, и стол перед ним. Обычно мы втроем помещались на нем, а папа и мама садились на табуретки с двух сторон.

Достав из холодильника ужин и разогрев его, мы сели за стол. Тонька повернулась к брату, и лицо ее осветилось теплой улыбкой:

– Привет, Вжик! Как ты тут?

– А, Тоня… – Он вздохнул и отвел глаза.

Она чуть приобняла его, широкоплечего:

– Я люблю тебя, маленький Вжик, не грусти. Чип и Дейл спешат на помощь!

– Тонь! – Он с улыбкой повернулся. – Ну я ж уже не маленький, ты чего?

Мы давно играли в эту игру – мы с сестрой были Чипом и Дейлом, а Жека – крохотным Вжиком.

– Маленький! – Она, чуть посмеиваясь, ткнула брата в бок. – Еще какой маленький! Тебе только восемнадцать исполнилось.

– Так исполнилось же – совершеннолетний! – Благодаря ее теплу он немного оттаивал после разговора с отцом.

– А мне уже почти двадцать два! Так что попрошу, мелюзга!

– Ну, двадцать два тебе будет еще только в декабре, – резонно заметил брат, – а сейчас только лето наступает.

– Все равно мелюзга. – Она потрепала его по волосам.

– Мелюзга-мелюзга, – в тон сестре сказала я, толкая Жеку в плечо с другой стороны. Мне нравилось ее веселье. – Самая мелюзговая мелюзга!

Жека расхохотался, приобнимая нас обеих:

– Ох, девчонки, что бы я без вас делал?

– Рехнулся бы с нашим придурочным батюшкой, – уверенно сказала Тоня.

– Не надо так, – осторожно заметил Жека, чуть отстранившись, – он отец и имеет право…

– Боже, – вспылила сестра, – я тебя у-мо-ля-ю! Хоть ты не поддавайся этой хрени! Что он умеет? Ну… что?! Оскорблять нас, Жень…

– Антонина, он – отец. – Женек выпрямился.

Тонька замерла, глядя ему в глаза:

– Ну, все, капец! И ты туда же! Будешь теперь называть меня «Антонина»?

– Это правильно, – чуть растерялся брат, наклонив голову, – потому что полные имена – это настоящие имена, а не…

– Ладно, все, – Тоня замахала руками, – все, даже думать не хочу. И «Евгений» тебя называть не буду.

Он кивнул:

– Это не обязательно, но лучше…

– Нет, я так больше не могу! – Тоня закатила глаза и встала. – Просто не могу… – Она посмотрела на брата умоляюще: – Не слушай его, пожалуйста, не слушай! Не становись роботом, как он!

– Ну хватит, успокойся, – примирительно сказал Женек, – давай просто не будем об этом.

– Ну да. – Она смотрела на него, чуть не плача. – Ох, господи…

Сестра развернулась и направилась в комнату.

Остаток дня прошел в серой пыльной тишине. Жека сидел и решал свои задачки, Тоня пялилась в уголовное право, а я изучала анатомию – тренировки у меня сегодня не было.

Плотная штора неплотно закрывала окно, я смотрела в просветы по бокам – солнце и не думало садиться, сезон белых ночей был в самом разгаре. Я уже пробовала считать овец, смотреть в одну точку, не шевелиться – заснуть все равно не получалось.

Наша длинная, узкая, похожая на школьный пенал, комната разделялась шкафом – моя и Тонькина кровати у окна, шкаф поперек комнаты, Женькин темноватый закуток и дверь. Не бог весть что, но получалось почти две отдельные.

Изначально гостиная была проходной, но родители давно закрыли одну дверь и даже оклеили стены обоями, и теперь эта комната становилась их спальней на ночь, когда раскладывалась софа. Днем на этой же софе все валялись, глядя телевизор или читая. Отцовский большой рабочий стол находился в углу и был наполовину отгорожен стеллажом. Тут они с Жекой и занимались. Рядом со стулом ставилась небольшая табуретка, на которой брат сидел кузнечиком, решая задачи по математике и физике.

Я лежала без сна на своей спартанской кровати, достаточно жесткой и узкой. Рядом на такой же сестра дрыхла без задних ног, а у меня не получалось – мысли крутились в голове, и сон все не шел.

Щелкнул замок, тихонько скрипнув, открылась входная дверь. Это, наверное, вернулся отец – иногда собрания в лаборатории затягивались до полуночи.

Я прислушивалась к звукам: в ванной включился кран, потом раздался шум в туалете, снова вода. Послышались шаги и поскрипывание половиц в коридоре, на кухне зажегся газ, папа поставил чайник.

Из спальни вышла мама и что-то шепотом спросила.

Мое любопытство взяло вверх и я, рискуя быть обнаруженной, завернулась в плед, прошла насквозь комнату брата, тихонько потянула за ручку, приоткрыла дверь и села возле нее на полу, прислушиваясь.

Оглянулась – Жека спал, по-детски подложив ладонь под щеку.

– Ты чего так поздно? – Мамин голос, чуть слышный из-за двери, стал отчетливее.

– Собрание. – Отец тоже говорил шепотом.

– Лучше бы ты подработал где-нибудь, – протянула мама. – Собрание! Что делать-то будем?

– Я стараюсь! – ответил он резковато. – Я не виноват, что наука полетела ко всем чертям вместе с этой вашей перестройкой!

– Ну, знаешь, она такая же моя, как и твоя! Я-то здесь при чем? – Мама чуть повысила голос.

Тихо.

– Ладно, – снова заговорила она, – Максим, но нужно что-то делать! Ума не приложу, моя зарплата – смех один. Что там с пределом?

«С чем?»

– Не готов он еще… – заговорил папа тише.

– Так занимайся этим! Он должен быть не просто готов, он должен быть вышколен, как полковой пес, а ты резину тянешь! Что говорит главный? Ведь он готов!

– Не дави на меня! Я делаю все что могу!

– Да уж!

Чайник тихонько засвистел, но тут же перестал.

«К чему Жека готов?»

– Дети спят! – шикнула мама.

– Тебе налить? – Папа снова понизил голос так, что я едва могла разобрать.

На холодном линолеуме сидеть было зябко. Я поплотнее закуталась в плед и снова стала прислушиваться. Про какой предел они говорят? Что подходящее? К чему готов?

– Позови в гости Гинзбургов.

– Да ну… – замялся отец.

– По-зо-ви! – В мамином голосе послышались стальные нотки, которых я обычно от нее не слышала. – Надо поговорить про Женю…

– Насть! – Почему-то сейчас ее отец называл коротким именем, а не полным, как при нас.

– Тонька его с панталыка сбивает, совсем распоясалась. Ведет себя черт-те как! И он туда же!

– Да ладно, он же твой сын все-таки, – произнес папа с сожалением.

– Ты и так все знаешь, – отчеканила мама, – у Тоньки диагноз. Соня… Если хочешь, можем Соню…

– Нет! – отрезал отец. – Я тебе сказал – нет!

«Диагноз? У Тони? И я? Про что они говорят?»

– Вот и отлично! И группа крови у Женьки твоя, четвертая положительная. Давай, позови Гинзбургов, нужно будет поговорить спокойно, без свидетелей. Или к ним напросись в гости.

– Неудобно, – прошептал отец.

– Неудобно жить так, как мы живем, – рассердилась она, – давай уже, сделай что-нибудь!

– И тебе его не жаль?

– Хватит уже, – мамин голос звенел сталью, – не начинай! Я о нем забочусь. И обо всех нас! Разве не понятно? Он будет поступать в Мюнхен – и точка! Все же уже оговорено!

Я тряхнула головой, не веря своим ушам. Обычно мама так не разговаривала – жестко и властно. И… все время я думала, что это отец хочет, чтобы Женек поступал в Мюнхен. Разве нет? И этого хочет мама?

– Может, надо еще раз подумать, взвесить? – В его голосе слышалось бессилие: – Насть…

– Даже слышать не хочу, – сказала она как-то устало, – вопрос закрыт. И давай сменим тему. Тоня мне сегодня сообщила, что хочет перевестись на заочку и пойти работать с лета. – Скрипнул кухонный ящик – она доставала сахар.

– А вот это точно чушь! – Папа заговорил громко и отрывисто, быстро выходя из себя. – Хотя, впрочем, чему тут удивляться. Как говорится, яблоко от яблони… Скажи ей, пусть займется делом, иначе я займусь ею сам. Будет от зари до зари сидеть над физикой. Это я ей запросто могу обеспечить. Ты же не хочешь, чтобы она повторила твою судьбу?

Кажется, он не упускал возможности хорошенько позлиться на маму в ответ. Только было непонятно, в ответ на что. Так странно – они словно играли в пин-понг власти и раздражительности.

– Макс! – едва не вскрикнула мама.

«Повторила твою судьбу», – беззвучно произнесла я. Хм… интересно, что папа имеет в виду?

Они замолчали – повисла гробовая тишина, в которой было слышно, как чья-то машина въехала во двор, развернулась и выехала, как глухо тикали часы в прихожей, как кто-то из родителей пил чай и как посапывал во сне брат.

Я зевнула, замерзнув на полу, и подумала отправиться в кровать.

– За Сонькины сборы нужно деньги вносить, – сказала мама со вздохом, – раньше спорткомитет все оплачивал, а теперь – куда там!

– Ты в этом году разве не поедешь работать? – спросил папа, игнорируя последние слова мамы.

Каждый год мама ездила работать в пионерские лагеря воспитателем, когда они еще были пионерскими.

– В этом году порепетирую – лето самое ходовое время – перед поступлением, а нормальных преподавателей мало, какой там лагерь, – вздох, – но не о том речь. Надо подключать Гинзбургов, Макс, а то все это вообще может замяться. Они ведь обещали, помнишь?

Отец хмыкнул:

– Ладно, разберемся. Девки сдадут сессии, Сонька отправится на сборы в Сочи, деньги я найду, Предел поможет, не в первый раз. Тонька тогда пусть едет работать в лагерь вместо тебя, нечего ей лоботрясничать половину лета. А Жеку, если что, я до поры заберу в НИИ пробирки полоскать, а там посмотрим, когда он пригодится.

– Надо, чтобы он пригодился сейчас, – настойчиво сказала мама.

– Да, я помню, – выдохнул отец.

– Деньги на Сонькины сборы все равно нужны. Где брать-то? Лаборатория ваша, все конечно, хорошо, но… сколько человек у вас сократили?

– Придумаем что-нибудь, везде трудности, – чуть растерянно отозвался он. – Мне Толик Безруков, одноклассник мой, помнишь? Про видеопрокат рассказал, им вроде человек нужен, технарь. Знаешь, новомодные фильмы пиратские на кассетах. Качество фуфло, конечно, но картинку разобрать можно.

– А что там нужно делать, – оживилась мама, – и сколько платят?

– Гм… – кажется, он встал, – …вот завтра и пойду узнавать.

– Ладно, это хорошо. – По голосу было слышно, что мама обрадовалась. – Может, будет хоть какая-то стабильность.

– Какая уж тут стабильность, выжить бы.

Все разваливалось – вместо Ленинграда стал Санкт-Петербург, а вместо СССР – СНГ. Все ходили, ошалело пытаясь найти свое место в новой реальности. У кого-то это получалось, а у кого-то не очень. Отцовский физтех имени Иоффе еще держался, хотя то и дело звучали слова «реструктуризация», «сокращения», «переход на коммерческую основу».

Я прислонилась к углу, поджав ноги и подсунув под пятки плед, и думала о другом – очень хотелось в Сочи, попасть в основной состав олимпийской сборной, поехать в Атланту в девяносто шестом. Мне будет всего двадцать три, как Гришиной сейчас. И я смогу, я точно смогу если не взять золото, то попасть в тройку!

Вернувшись из мира собственных мечтаний, в которых я уже пела гимн, стоя на верхней планке призовой тумбы, в реальности послышалось, как мама тихо сказала:

– Пойдем-ка спать.

И отцовское короткое:

– Угу.

Раздался звук задвигаемого табурета, тихие шаги по коридору, щелчок дверной ручки в родительской комнате и едва уловимое поскрипывание старой тахты – мама с папой укладывались спать.

Тихо встав, я на цыпочках дошла до кровати, обернулась и завистливо посмотрела на Тоньку – та спала, отвернувшись к стенке.

За окнами снова посветлело – северные летние ночи короткие. Сон действительно все не шел, в голове то и дело всплывали фразы из их разговора – предел какой-то, что это? Гинзбурги, Жекино поступление… Может, я просто чего-то не знаю и не понимаю? Скорее всего, так и есть.

Глава 2

Через неделю я шла из института по Мойке. Лето щедро рассыпало вокруг солнечные искры – вода рябила крохотными ломкими гребешками. Я шла не торопясь, облизывая мороженое. На душе было легко и тревожно одновременно. Сессию я сдала на пятерки. Отец порадуется. Хотя… не то чтобы. Он, конечно, сделает вид, что так и должно быть – дескать, а как иначе, – но я знала, что он будет рад. И мама будет рада. И Тонька. И может быть, даже мой бедный братишка, если вынырнет из своих сумасшедших задач.

Недавно я застала его за странным занятием – он что-то писал в тетради, но страницы оставались чистыми…

– Жек, это что? – Мне казалось, что он водит по строчкам ручкой, которая пишет невидимыми чернилами или не пишет вообще.

– Тетрадь Пустоты, – отмахнулся он, но тут же осекся, будто сболтнул лишнего. Он посмотрел на меня внимательно. – Не бери в голову, ладно? И не говори отцу о том, что я тебе сказал, хорошо?

– Ладно, – я взглянула на него с удивлением. – А тетрадь Пустоты – это что?

– Ерунда, – снова отмахнулся он, – так, метафора просто, не думай. Извини, Сонь, мне надо закончить.

– Так ты же… э-э-э… водой пишешь? – Я кивнула на его тетрадь. – Не видно же ничего.

– Фосфоресцирующий раствор, – он чуть улыбнулся, – все хорошо, мне правда надо закончить.

Казалось, он был напряжен и ждал, когда я пройду мимо.

– Ладно. – Я пожала плечами и действительно постаралась выкинуть странную мысль из головы.

Тетрадь Пустоты? Фосфоресцирующий раствор? Бред какой-то.

Через пару дней Женя должен был ехать в Москву на медкомиссию. Документы он уже подал в Мюнхенский технологический университет – практически Мекка полупроводниковой физики, как у отца. Но почему-то туда брали только после серьезной медкомиссии, которую нужно было проходить в специальном центре в Москве.

За последнюю неделю братец как-то совсем сник и стал просиживать за учебниками сутки напролет. То один, то с отцом, то с Петром Семеновичем – отцовским коллегой, который то и дело заходил к нам в гости, чтобы заниматься с Жекой. Не знаю, платно или нет, но папа говорил, что Петька – математический гений. Хотя в последнее время отец его, как и всех остальных, называл исключительно полным именем.

И мне было искренне жаль Женька́ – казалось, он становился просто машиной для решения уравнений, роботом – безэмоциональным и холодным. Как папа. И когда он таким стал? Мне казалось, что в детстве я помнила его совсем другим – веселым, смешливым, играющим с нами в морской бой и поддавки. А ночью в разговоре с мамой он был… каким-то другим. Не таким, как в детстве, но все равно более живым, что ли. Меня так и подмывало сказать ему, что я слышала их тогда, когда они с мамой разговаривали как нормальные люди.

Тонька тоже ходила хмурая, у нее остался один хвост на пересдачу. Отец только закатил глаза и сказал:

– Чего еще от тебя можно ожидать…

Сестра ничего не ответила, но было видно, что она расстроена.

Так хотелось, чтобы все было хорошо. У всех и всегда. Чтобы дома никто не ссорился, никто никого не наказывал молчанием, не говорил гадости и не заставлял делать то, чего не хочется.

– Всем привет. – Домой я пришла часам к пяти, набродившись по городу.

– Нет, не поедешь! – услышала я из кухни голос отца, хотя обычно в это время он был еще в своем НИИ.

– И что ты мне сделаешь, – возразила ему сестра, – ну вот что? Я по-е-ду! На свои деньги! Я сама накопила. И ничего ты мне не сделаешь. Я уже взрослый человек.

– Пап… – послышался тихий голос брата.

– Я сказал, нет! – Отец заговорил громче. – Он – твой брат!

– Вот именно!

Когда я вошла, они стояли по разные стороны стола друг напротив друга, а Жека сидел с торца.

– Что тут стряслось? – в шутку спросила я, надеясь разрядить обстановку.

Но домашние не обратили на меня никакого внимания и продолжили ругаться.

– Он твой брат, мужчина и взрослый человек. Поэтому он поедет один. Сам. Это важное условие.

– Чье? – Тонька сверкнула глазами. – Ну чье? Твое? Ты что, истина в последней инстанции? Пап, ну серьезно?

– В предпоследней. Я даже обсуждать это не стану.

– И прекрасно! Я тоже не буду, поеду, и все!

Отец посмотрел на Женька́ и ехидно улыбнулся:

– А ты у него спроси. Хочет ли твой брат, чтобы ты везла его, как маленького, в Москву, а?

– Жень? – Тоня повернула к нему голову.

Жека сидел, опустив голову, и разглядывал собственные руки.

– Евгений? – спокойно спросил папа.

И как только брат поднял глаза, я уже знала, что он скажет.

Поняла это и Тоня. Не дожидаясь его ответа, она всплеснула руками:

– Господи! Да что ж такое! Ты же просто зомби! Прос-то зом-би!

– Не волнуйся. – Женек слегка улыбнулся. – Все будет хорошо, я справлюсь. Я уже взрослый, все будет хорошо.

Тонька стояла чуть не плача:

– Да я просто с тобой хотела, что такого? Просто тебя поддержать на этой дурацкой медкомиссии, что за требования в этой идиотской Неметчине?[3] Вместе было бы веселее.

– Я справлюсь. – Брат посмотрел на отца с опаской, как бы спрашивая: «Я все правильно сделал?»

Отец едва заметно кивнул:

– Справишься. Пора справляться.

Жека перевел на сестру просящий взгляд:

– Не стоит волноваться.

– Да идите вы все! – Тоня прошла мимо, нарочито задев папу плечом.

– Тонь… Тоня… – Я пошла за ней в комнату. – Что тут…

Она не плакала. Просто молча села на кровать и уставилась в окно.

– Тонь? – Мне было не по себе.

– Это все он, – обернувшись ко мне, процедила она сквозь зубы, – все из-за него!

Столько злости было в ее глазах… Она выплескивалась наружу, искажала лицо уродливой гримасой.

– Из-за кого? – не поняла я.

– Из-за отца! Мерзкая скотина! – прошипела она, брызгая слюной.

– Т-тоня… – Я опешила, на мгновение мне стало по-настоящему не по себе.