Одержимость. Тьма.

Сентябрьское солнце в этом году выдалось непривычно холодным. Оно не грело, а лишь слепило, отражаясь от стерильно-белых стен частного перинатального центра, словно бесстрастный свидетель зарождающейся трагедии. Федор Иванович Острожский стоял у панорамного окна VIP-этажа, неподвижный, как изваяние. В кармане дорогого кашемирового пальто он до боли сжимал увесистую пачку купюр, перетянутую банковской лентой. Пальцы его не дрожали. В свои пятьдесят с лишним он давно усвоил: хирургические меры необходимы, когда речь идет о сохранении чести рода. Жалость — это роскошь для слабых, а Федор Иванович привык строить империи на холодном расчете.

За дверью, в глубине коридора, затянутого в тишину и запах дорогих антисептиков, металась в лихорадочном бреду его дочь Лера. Стены не пропускали звуков, но Острожский кожей чувствовал её крик. Она звала Артёма. Звала ребенка, которого ей даже не успели показать.

Федор Иванович стиснул челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Для него Картамазов был не просто дерзким преступником, посмевшим посягнуть на его «принцессу». Он был заразой, токсичным семенем, которое едва не сгубило его единственную дочь. А эта крошечная жизнь, что всего час назад издала свой первый крик, была для Острожского не внучкой. Это была уродливая метка позора. Опухоль на теле семьи, которую следовало удалить немедленно, пока она не пустила метастазы в их новую, тщательно сконструированную сказочную жизнь.

— Всё готово, Федор Иванович, — раздался за спиной тихий, вкрадчивый голос главврача.

Доктор Маркович выглядел бледным, его выдавали только беспокойные глаза, бегающие по паркету.

— Документы оформлены по высшему разряду... как на мертворожденную. Экспертиза, подписи врачей, записи в архиве — комар носа не подточит. Но вы уверены? — Маркович на секунду замялся, понизив голос до шепота. — Это ведь ваша кровь. Гены — штука упрямая, Федор Иванович.

Острожский медленно повернулся. В его глазах, глубоких и темных, как застывшая смола, не было и тени сомнения. Только свинцовая, удушающая решимость.

— Моя кровь сейчас плачет в палате из-за того, что этот выродок с ней сделал. Это, — он коротким жестом указал в сторону блока интенсивной терапии, — не кровь. Это ошибка системы. Досадный сбой, который мы сейчас устраним. Увезите её. Сегодня же. Чтобы к рассвету здесь не осталось ни единого упоминания о её существовании.

Тайно, под покровом густых сумерек, маленькую плетеную корзинку вынесли через служебный вход, предназначенный для вывоза медицинских отходов. Старая машина скорой помощи с потушенными маячками, внутри которой не было пациента, а лишь тихий, едва слышный соп младенца, направилась на самую окраину города. Туда, где за облупившимся бетонным забором, увенчанным ржавой проволокой, располагался городской детский дом №4.

Директор учреждения, Анна Степановна, женщина с лицом, изборожденным морщинами прожитых лет и чужих бед, приняла сверток дрожащими руками. Она не задавала лишних вопросов курьеру в штатском. В их мире информация распространялась быстрее, чем эпидемия гриппа. Она знала, чья это дочь. И знала, чьи руки сейчас оплатили это «исчезновение».

— Таисия Артёмовна Картамазова, — прочитала она на клочке бумаги, вложенном между складок тонкого одеяльца. Почерк был мужским, размашистым и холодным. — Значит, всё-таки Тася...

Анна Степановна посмотрела на младенца. Крошечная девочка нахмурилась во сне, и в этой мимике — в едва заметном, но уже упрямом развороте бровей — директор с острой болью в сердце узнала черты Артёма.

Для городских газет и сводок МВД Картамазов был бандитом, грозой окраин. Но для детского дома он был тем, кто привозил сюда грузовики с углем в самые лютые морозы, когда городские власти разводили руками. Тем, кто за свой счет чинил прорванные трубы и привозил детям не дешевые подачки, а добротные куртки и обувь. Глупый парень, запутавшийся в сетях криминальных разборок, теперь «гнил» в СИЗО, но здесь, в этих стенах, его имя произносили с искренней благодарностью.

— Бедная ты сиротка при живой матери, — прошептала Анна Степановна, прижимая сверток к груди так крепко, словно пыталась защитить его от всего мира. — Отец твой в клетке, а дед... Бог ему судья, Тасенька. Но мы тебя в обиду не дадим. Будешь у нас под присмотром, как и твой отец всегда присматривал за нашими сорванцами.

Зима того года принесла не только стужу, но и черные вести, окончательно закрепившие «ошибку» Острожского. Когда по вечерним новостям передали репортаж о взрыве на старом складе при попытке побега и гибели Артёма Картамазова, в детском доме плакали все — от суровых нянечек до ершистых старших воспитанников.

В тот вечер в комнате малютки было особенно тихо. Анна Степановна долго стояла у кроватки Таси, наблюдая, как девочка тянет крошечные, неокрепшие ручки к тусклому свету ночника.

Она не знала, что за сотни километров отсюда, в особняке Острожских, Лера Острожская медленно умирала от горя, запертая в золотой клетке, а её отец торжествующе сжигал последние фотографии Картамазова в камине.

— Нет больше твоего папки, Тася. Сгорел наш Артёмка, как свечка на ветру... — одна единственная слеза сорвалась с ресницы директора и упала на край пеленки. — Но фамилию мы тебе оставим. Единственное, что у тебя от него осталось в этом мире. Расти большой, маленькая Картамазова. Мы присмотрим. Обещаем.

Глава 1.

Таисия Картамазова.

Будни в нашем «уютном» четвертом детдоме напоминали зацикленную пластинку, которую кто-то поцарапал еще в прошлом веке: подъем по пронзительному свистку, от которого зубы сводило, овсянка с сероватыми комочками, которая, кажется, видела еще моего отца в его худшие годы, и бесконечные нравоучения. Только вот к моим восемнадцати годам эти нотации превратились в своего рода белый шум. Знаете, как гул холодильника — сначала раздражает, а потом ты его просто не замечаешь, пока он не взорвется.

— Картамазова! Ты опять в мужское крыло лазила? — голос Антонины Петровны разнесся по коридору так, что старая, изъеденная грибком штукатурка со стен, кажется, посыпалась чуть активнее. — Снова Картамазова! Ни дня без приключений. Учти, Таисия, справку о выпуске с такой характеристикой только в отделении полиции примут! И то — в качестве ориентировки!

Я лишь привычным движением поправила лямку потертого рюкзака и нацепила самую невинную из своих ухмылок — ту, которая обычно доводила воспитателей до белого каления. В этом здании, пропахшем хлоркой и дешевым мылом, фамилия «Картамазова» звучала чаще, чем звонок на обед. То ли гены отца — того самого «грозы окраин», о котором до сих пор шептались старые нянечки в каптерках, — то ли просто местный спертый воздух сделал из меня ту еще занозу в мягком месте системы.

— Я просто проверяла, жива ли совесть у Разумовского, Антонина Петровна, — бросила я через плечо, не замедляя шага по вытертому линолеуму. — Спойлер: не нашла. Обыскала все карманы, заглянула под кровать — там только грязные носки и крошки от печенья.

Яна я обнаружила в актовом зале, за тяжелыми, пропахшими пылью десятилетий кулисами. Ну, как обнаружила — сначала услышала его характерное сопение, перемежающееся сдавленным ругательством. Мой лучший друг сидел на полу, привалившись спиной к старому пианино, и прижимал к разбитой брови ледяную банку газировки. Ян умудрялся находить драки даже там, где их быть не могло по законам физики, здравого смысла и божьего провидения.

— Опять? — я присела рядом на корточки, бесцеремонно отодвинув банку, чтобы рассмотреть масштаб очередной катастрофы.

Кожа над глазом лопнула, багровый кровоподтек уже вовсю расцветал на скуле, обещая к вечеру превратиться в живописный фиолетовый фонарь.

— Он первый начал, Тась, — пробормотал Ян, шипя от боли, когда я коснулась края раны. — Сказал, что мы тут все «списанный товар». Что за забором нас ждет только панель или зона, и что мы — просто мусор, который государство забыло вывезти на свалку.

— А ты, конечно, решил доказать обратное кулаками? — я тяжело вздохнула, доставая из бездонного кармана своей растянутой толстовки пластырь и антисептик. — Разумовский, нам по восемнадцать. Скоро за забор, во взрослую жизнь, а ты всё как в первом классе. Ты же понимаешь, что там, снаружи, за такие выходки не в угол ставят, а в камеру сажают?

Ян промолчал, только глаза его блеснули чем-то диким и отчаянным. Мы оба знали, что он прав. Мы все здесь чувствовали себя товаром с истекшим сроком годности, просто я предпочитала кусаться словами, а он — кулаками.

Вокруг нас тем временем кипела лихорадочная подготовительная работа. Младшие ребята с восторженными, почти безумными криками пытались вырезать рожицы на тыквах, которые откуда-то по дешевке раздобыли старшаки. Стены украшались самодельными гирляндами из черной бумаги — мы готовились к Хэллоуину.

Для детдомовских это был единственный день в году, когда наши маски официально разрешались законом. Можно было притвориться монстром, потому что в обычные дни нас и так ими считали.

— И зачем этот бесовской праздник? — мимо прошла кастелянша Марья Ивановна, недовольно поджимая губы и кутаясь в неизменную серую шаль. — Не наш это день, не православный. Маски эти уродливые, тьма одна... Тьфу! Бурчат и бурчат, лишь бы молодежи жизнь медом не казалась. Раньше вон, в наше время, на демонстрации ходили, а теперь — чертей из бумаги режут.

— Марья Ванна, ну вы чего? — звонко рассмеялся Колька, балансируя на шаткой стремянке и вешая на люстру кривое бумажное привидение. — Относитесь к этому проще! Это же просто повод конфет поесть и друг друга попугать. Глядишь, и жизнь станет не такой серой.

— Попугать они и без масок могут, — проворчала Антонина Петровна, присоединяясь к коллеге. — Вон, на одну Картамазову посмотришь в гневе — никакой комнаты страха не надо. У нее же во взгляде вся биография отца написана. Гены пальцем не раздавишь, как ни старайся.

Я подмигнула детям, которые замерли с ножами для бумаги в руках, испуганно прислушиваясь к ворчанию воспитателей.

— Не слушайте их, мелкие! Тьма — это просто отсутствие света, а мы сегодня устроим такой свет, что даже у депутатов в их элитных особняках лампочки лопнут от зависти. Режьте смелее, завтра этот зал будет принадлежать нам.

Ян усмехнулся, глядя на меня своим единственным не заплывшим глазом. В этот момент он выглядел как побитый, но не сломленный уличный пес, который точно знает, где лежит его кость.

— Ты иногда пугаешь меня больше, чем любой Хэллоуин, Тась. В тебе столько огня, что я боюсь обжечься.

— Привыкай, Разумовский. У нас впереди целая ночь, и я не намерена провести ее, выслушивая стенания Марьи Ивановны.

Когда стрелка часов перевалила за одиннадцать, а по холодным коридорам раздалось финальное «отбой!» и тяжелые, размеренные шаги дежурной воспитательницы стихли в дальнем конце крыла, я уже знала, где искать Разумовского. Ян был предсказуем в своей жажде приключений так же, как и в умении нарываться на неприятности там, где другие находят покой.

Я подкараулила его у черного хода, притаившись в густой тени за старым, рассохшимся шкафом, где годами хранились сломанные лыжи и прочий хлам. Воздух здесь был затхлым, но это было лучше, чем сидеть в душной спальне. Как только скрипнула плохо смазанная дверь, я шагнула вперед, скрестив руки на груди и стараясь придать лицу выражение высшего судейства.

— И куда это мы намылились, Разумовский? — прошептала я прямо ему в ухо, заставив его подпрыгнуть на месте и едва не выпустить из рук кеды.

Ян резко обернулся, прижимая палец к губам. Его глаза азартно блестели в темноте, а от него самого пахло дешевым одеколоном — верный признак того, что он собрался «в свет» покорять вершины, которые нам не по размеру.

— Таська, ну ты и напугала! — выдохнул он, поправляя капюшон черной толстовки. — Тихо ты. Я в «Цитадель». Слышала? Сегодня там ночь открытых дверей, Хэллоуин же! Пускают всех, не только золотую молодежь. Это единственный шанс попасть туда без депозита в три моих почки.

— «Цитадель»? Ян, ты окончательно мозги в драке растерял? — я возмущенно зашипела, подступая к нему вплотную. — Тебя только днем заштопали, а ты снова лезешь в пекло. Это же не просто клуб, это самое дно города, замаскированное под пафосное заведение. Там куча пьяных мажоров, которые за людей нас не считают, охрана с отбитыми напрочь мозгами и...

— ...и море красивых девчонок, Тась, — перебил он меня с восторженной, немного мечтательной усмешкой. — Настоящих девчонок, а не тех, кто пахнет хлоркой и столовскими котлетами. Это шанс! Посмотреть, как живут люди по ту сторону забора. Я не собираюсь киснуть в этой дыре в Хэллоуин, когда весь город сходит с ума. Я хочу почувствовать себя нормальным хоть на одну ночь.

Слова о «девочках» ударили под дых сильнее, чем любой кулак. Ревность, острая, колючая и холодная, как осколок стекла, мгновенно сковала легкие. Я любила его — глупо, безнадежно, еще с тех времен, когда мы делили одну конфету на двоих в младшей группе. Но для него я оставалась просто «своим парнем» в юбке, верным адъютантом, соратницей по детдомовским битвам, с которой можно и забор перелезть, и синяки замазать.

— Значит, на охоту собрался? Костюм волка надел? — я прищурилась, стараясь, чтобы голос не дрогнул и не выдал ту бурю, что бушевала внутри. — Ну уж нет. Один ты не пойдешь. Я с тобой. Разгребать последствия твоей «охоты» мне потом всё равно придется, так лучше я буду рядом, когда тебя начнут бить.

Ян хотел было поспорить, заикнулся о том, что это «не девичье дело», но, глядя на мой решительный вид, только тяжело вздохнул и сдался. Мы бесшумно выбрались во двор, стараясь не попадать в пятна света от уличных фонарей. У высокого бетонного забора, поросшего сухим, колючим плющом, он первым ловко перемахнул на ту сторону и протянул мне руку. Вообще-то я могла преодолеть эту преграду с закрытыми глазами и быстрее него — годы тренировок на стройках не прошли даром, — но в этот раз я промолчала. Когда его горячая ладонь обхватила мою, а затем он на мгновение придержал меня за талию, помогая спрыгнуть на жухлую, покрытую инеем траву, по телу разлилась предательская слабость. Каждое прикосновение Яна ощущалось как разряд тока, от которого подкашивались колени.

Через полчаса мы уже стояли в очереди среди толпы разодетой, разгоряченной молодежи. Здание клуба «Цитадель» снаружи выглядело разочаровывающе буднично: обычная серая пятиэтажка сталинской постройки, каких тысячи в этом сером промышленном районе. Вход в сам клуб вел прямиком в подвал, откуда доносился глухой, вибрирующий бас, от которого, казалось, само небо над городом начинало дрожать.

Я скептически осмотрела облупившийся бетонный козырек над дверью.

— И ради этого мы рисковали свободой, побегом и возможным карцером? — я закатила глаза, кутаясь в куртку. — Обычный подвал, Ян. Пахнет сыростью, жженой резиной и безнадегой даже отсюда. Тут только крыс гонять.

— Ты просто ничего не понимаешь, — Ян подался вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота, и в его тоне проскользнуло странное, почти пугающее благоговение. — Сегодня здесь будут «старшие». Те самые группировки, которые негласно «курируют» наш детдом, чтобы полиция лишний раз не совала нос в их дела. Вся верхушка города. Я мечтал увидеть их в глаза, Тась. Понять, из какого теста сделаны те, кто держит этот город за горло и не боится ничего. Я хочу знать, как стать таким же.

Я снова закатила глаза, хотя внутри кольнуло недоброе предчувствие. Детские мечты Яна всегда отдавали порохом или тюремной решеткой. Он не понимал, что те, кто держит город за горло, обычно сами не спят по ночам.

— Ну, смотри, мечтатель. Главное, чтобы они не решили проверить на прочность твои зубы в качестве вступительного экзамена.

Стоило нам переступить порог «Цитадели», как мой скепсис мгновенно испарился, вытесненный тяжелым, вязким шоком. Если снаружи здание выглядело как заброшенный советский НИИ, то внутри оно напоминало бункер в стиле киберпанк из фильмов о конце света. Тяжелые бетонные колонны были подсвечены ядовито-неоновыми трубками, из стен торчали декоративные металлические цепи, по которым стекала какая-то жидкость, а звук был настолько мощным, что вибрация ощущалась не ушами, а каждой клеткой тела. Воздух был густым, почти осязаемым — смесь дорогих духов, табачного дыма, пота и чего-то сладковато-тревожного, что кружило голову.

— А здесь не так уж и плохо! Даже круто! — крикнул Ян, перекрывая гул басов, и его глаза расширились от восторга.

Забыв о приличиях, осторожности и страхе быть пойманными дежурным патрулем, мы ворвались в самую гущу танцпола. Хлынул чистый, концентрированный драйв. Мы прыгали, подпевали какому-то бешеному треку, слова которого я знала лишь наполовину, и просто бесились, выплескивая всё то напряжение, что копилось неделями в душных стенах детдома. На мгновение я даже забыла о своей ревности и о том, что завтра нас ждет нагоняй. Ян смеялся — впервые за долгое время искренне, — подхватывал меня за талию, кружил в этом безумном вихре света и пота.

Внезапно Ян наклонился к самому моему уху. Его горячее дыхание обожгло кожу, заставив сердце пропустить несколько ударов.

— Тась, глянь наверх, — прошептал он, кивая в сторону второго этажа, скрытого в полумраке.

Я подняла глаза, щурясь от ярких вспышек стробоскопа. Над танцполом, за массивными тонированными стеклами ограждений, располагалась VIP-зона. Там царил совсем другой мир — приглушенный, интимный свет, кожаные диваны, которые выглядели дороже, чем всё наше здание, и тяжелая, давящая аура огромных, опасных денег.

За центральным столом сидел мужчина. Его лицо, наполовину изуродованное бугристыми шрамами после старого пожара, выглядело пугающе в синеватом свете неона. Правая сторона была живой, а левая — маской из застывшей, мертвой кожи, что делало его взгляд еще более тяжелым, немигающим и хищным.

— Это тот самый Костыль, — с придыханием произнес Ян, и в его голосе я услышала страх, смешанный с восхищением. — Главарь. Говорят, он выжил в огне, в котором сгорело полгорода.

Я скептически окинула его взглядом. Выглядел он солидно — безупречный дорогой костюм, идеально сидящий на широких плечах, уверенная, почти царственная поза, — но восторга я не испытала. Напротив, в самом низу живота шевельнулось липкое, грязное чувство неприязни. Смотришь на таких и в голове сразу всплывает слово: «мразь». Человек, который прошел через огонь и стал холоднее льда. Рядом с ним сидела холеная блондинка, женщина явно его круга — дорогая, холодная и пустая. Она медленно выпускала густой дым кальяна, глядя на нас, копошащихся внизу людей, как на аквариумных рыбок — со скукой и легким презрением.

Но мое внимание привлек соседний столик, где атмосфера была более развязной. Там компания была моложе и шумнее. Три парня в окружении девиц в вызывающих нарядах. Я присмотрелась к одному из них, и внутри что-то знакомое, почти забытое, екнуло. Я дернула Яна за рукав, привлекая его внимание.

— Слушай, а это разве не Лёха?

Ян прищурился, всматриваясь в полумрак наверху сквозь толпу, и уверенно кивнул:

— Точно он. Похорошел, чертяка. Глянь, как пристроился. Видимо, папаша нашел ему применение.

Лёха Костыль. Он был легендой нашего четвертого детдома. Старше нас на шесть лет, он выпустился, когда мы были еще мелкими сопляками, и с тех пор о нем ходили только слухи — один краше другого. Теперь же передо мной сидел уверенный в себе хищник, наследный принц этой бетонной империи. На его коленях устроилась какая-то девица в ультра-мини, что-то интимно нашептывая ему на ухо и поглаживая его плечо. Лёха лениво улыбался, потягивая из массивного стакана что-то янтарное, и во всей его позе сквозила такая самоуверенность, такая вседозволенность, что мне захотелось немедленно уйти.

Я отвернулась, решив, что пафоса и чужого благополучия на сегодня с меня хватит.

— Ян, пошли отсюда. У меня голова разболелась от этого баса, и мне уже не...

Я осеклась на полуслове. Яна рядом не было. Мой лучший друг уже вовсю зажигал на краю танцпола в компании симпатичной брюнетки в коротком блестящем платье. Он что-то возбужденно «заливал» ей на ухо, активно жестикулируя, а она кокетливо смеялась, прижимаясь к нему всем телом.

Настроение рухнуло в темную пропасть за секунду. Вся эта музыка, неоновые огни и фальшивое ощущение праздника вдруг стали душными, липкими и отвратительными. Я почувствовала себя здесь бесконечно лишней — детдомовской девчонкой в застиранной толстовке и старых кедах, которая зачем-то пришла смотреть на чужую роскошь и на то, как ее единственный близкий человек находит себе новую игрушку.

Я уже собиралась проталкиваться к выходу, плевать на Яна, когда почувствовала на своем плече чью-то холодную, костлявую руку. Обернувшись с намерением послать наглеца куда подальше, я столкнулась лицом к лицу с той самой женщиной, что сидела в VIP-зоне рядом со старшим Костылем.

Вблизи она выглядела иначе, гораздо хуже. Несмотря на профессиональный дорогой макияж и ухоженную прическу, её лицо казалось «помятым», словно плохо отреставрированная старая картина, с которой осыпается краска. Под глазами залегли глубокие тени, которые не смог скрыть ни один корректор, а в расширенных зрачках застыла какая-то лихорадочная, болезненная пустота. Было в ней что-то отталкивающее и одновременно жалкое — так выглядят люди, которые долгое время пытаются скрыть внутренний распад за внешним блеском, но трещины уже пошли по всему фасаду.

— Привет, красавица, — голос её был с сильной хрипотцой, неестественно дружелюбным, почти заискивающим. — Я Инга. Можно просто тётя Инга, если тебе так удобнее. Ты здесь с тем шумным мальчиком, который так старательно пытается казаться крутым?

Внутри меня шевельнулось подозрение, смешанное с непонятным, колючим чувством тревоги. Почему она спустилась из своего золоченого аквариума именно ко мне? Она начала задавать обычные вопросы: как зовут, откуда мы, нравится ли музыка, не хотим ли мы чего-нибудь выпить. Ничего криминального на первый взгляд, но её навязчивость, этот специфический блеск в глазах заставляли меня внутренне ёжиться и искать путь к отступлению.

— А зачем вы спрашиваете? — я прямо посмотрела ей в глаза, не скрывая своего недоверия и даже некоторой агрессии. — Мы просто пришли потанцевать.

Инга растянула губы в улыбке, обнажая слишком белые, явно искусственные виниры.

— Здесь слишком шумно, милая. Старовата я для таких децибелов, уши закладывает. Пойдем к нам наверх? Там удобные диваны, хороший алкоголь, можно спокойно пообщаться без этой суеты. Моему спутнику нравятся новые, свежие лица. Он любит послушать истории молодых.

Я выгнула бровь и скрестила руки на груди, принимая оборонительную позу.

— С чего бы это? Зачем такому человеку, как он, общаться с девчонкой из толпы, у которой в карманах только мелочь на трамвай?

— Тась, ты чего? — в разговор вклинился Ян. Он возник за моей спиной как чертик из табакерки, запыхавшийся, раскрасневшийся и до омерзения довольный собой. Он по-хозяйски обнял меня за плечи, притягивая к себе. Его глаза горели лихорадочным азартом — похоже, атмосфера клуба и пара бесплатных коктейлей окончательно лишили его остатков чувства самосохранения. — Здравствуйте, Инга! Мы как раз с Таисией думали, как бы нам поближе на всё это посмотреть. Конечно, мы не против! Это же честь для нас.

Ян слегка подтолкнул меня вперед, буквально умоляя взглядом не портить момент, не включать свою вечную «Картамазову». Его детская мечта прикоснуться к «большому миру» криминальной элиты, стать его частью, была сильнее любого здравого смысла и моей интуиции, которая буквально кричала об опасности. Я поджала губы, чувствуя, как внутри всё сжимается от недоброго предчувствия. Но ради него, ради этого восторженного блеска в его глазах, который я видела так редко, я коротко кивнула.

Подъем по лестнице в VIP-зону казался мне восхождением на эшафот под звуки техно. Каждый шаг давался с трудом, а мягкое ковровое покрытие под ногами ощущалось зыбучим песком, который вот-вот поглотит нас целиком. Охранники у входа в зону окинули нас такими взглядами, будто мы были грязью на их ботинках, но, заметив Ингу, пропустили без слов.

Когда мы подошли к массивному столу, старший Костыль даже не шелохнулся. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, и вблизи его шрамы выглядели еще более зловеще — как застывшая лава, навсегда изменившая рельеф человеческого лица. От него исходила аура такой мощи и холода, что у меня перехватило дыхание. Ян тут же начал что-то восторженно вещать, пытаясь произвести впечатление своей осведомленностью о городских делах и «понятиях», которые он почерпнул из дешевых сериалов, но Костыль-старший его не слушал. Он даже не смотрел на него.