Некро-отдел: Трудовые будни в конторе по управлению нежитью

Пролог: Борщ с душком

Я всегда считала, что моя жизнь скучна до зевоты. Ну, знаете: квартира с вечно капающим краном, работа в банке, где я проверяю чужие ошибки в документах, кот Василий, который спит 23 часа в сутки, и борщ по вторникам. Борщ — это святое. Мамин рецепт, свёкла с грядки, сметана из магазина напротив. Если бы меня спросили: «Вера, что самое страшное может с тобой случиться?» — я бы ответила: «Просроченный кредитный договор или внеплановая проверка налоговой». Как же я была наивна.

В тот вечер вторник тянулся как жвачка на подошве. Часы на кухне показывали без десяти восемь, за окном моросил осенний дождь, а у меня на плите в кастрюле булькало будущее величие. Я помешивала свёклу длинной деревянной ложкой — той самой, с обгоревшим концом, которую мама обещала выбросить ещё в прошлом году. На плите шипела сковорода с луком и морковкой. Пахло чесноком, укропом и домом.

— Ну, Василий, — обратилась я к рыжему комку шерсти, который оккупировал стул у батареи. — Сегодня борщ будет огонь. Может, даже добавлю фасоль.

Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на меня с выражением глубокого презрения и снова закрыл. Фасоль он не одобрял.

Я подошла к холодильнику, чтобы достать томатную пасту, и тут заметила странность. Свет на кухне моргнул. Один раз. Второй. Лампочка у нас была новая, энергосберегающая, купленная в прошлом месяце после того, как предыдущая лопнула с фейерверком искр прямо надо мной во время мытья посуды. Я тогда чуть инфаркт не получила. Но сейчас... сейчас свет мигал как-то ритмично, будто передавал азбуку Морзе.

— Только не это, — пробормотала я, нашаривая выключатель.

Щёлк. Свет погас.

Тьма на кухне стала густой и вязкой, словно её налили в комнату из ведра. Даже окно, за которым ещё полчаса назад горели фонари, теперь казалось чёрным квадратом. Я моргнула — и в следующую секунду заметила свечение.

Оно исходило от кастрюли.

Борщ светился. Зелёным. Ядовито-зелёным, как те маркеры, которыми моя коллега Оксана выделяла ошибки в отчётах. Пузырьки поднимались со дна и лопались на поверхности с тихим хлюпающим звуком, похожим на смех. Я замерла, сжимая ложку так, что побелели костяшки.

— Это галлюцинация, — сказала я вслух, потому что в темноте разговаривать с самой собой было не так страшно. — Я переутомилась. Или съела просроченную сметану. Или...

Я не договорила. Кастрюля дёрнулась. Не закипела — нет, она именно дёрнулась, как живая, и сделала маленький шажок в мою сторону. По плитке проскрежетали её ножки.

— Не надо, — прошептала я.

Кастрюля сделала второй шаг. Крышка на ней приподнялась, и из-под неё повалил не пар, а густой туман цвета гнилой зелени. Внутри что-то заурчало — низко, угрожающе, как трактор на холодном пуске.

Я попятилась. Спиной упёрлась в холодильник. Сердце колотилось где-то в горле, и я отчётливо поняла: сейчас произойдёт что-то очень, очень неправильное. Моё внутреннее «я» — та его часть, которая отвечала за порядок и регламенты — вопила: «Закрой крышку! Выключи плиту! Позвони в ЖЭК!» Но ноги не слушались.

Кастрюля взвыла.

Это был звук, который невозможно забыть. Смесь сирены воздушной тревоги, кошачьего вопля и скрипа мела по школьной доске. Я зажала уши руками, но вой проник сквозь пальцы, проник в голову, проник в самые глубокие извилины. Закрыла глаза — и почувствовала, как пол уходит из-под ног.

Падение было долгим. Очень долгим.

Я не летела вниз — я проваливалась сквозь что-то мягкое и липкое, как сквозь гигантский пудинг. Вокруг мелькали тени, цифры, обрывки бумаг. Кто-то кричал: «Подпись недействительна!» — и голос звучал обиженно. Где-то слева проплыл мой прошлогодний налоговый отчёт, и он показал мне язык. Бумажный язык, но всё равно неприятно.

— Я сплю, — сказала я себе, кувыркаясь в этом вязком потоке. — Я просто сплю. Борщ был с грибами. Грибы могли быть ядовитыми.

В ответ из темноты донёсся смех. Не злой, нет — скорее усталый, как у кассирши в супермаркете в предпраздничный день.

А потом я приземлилась.

Удар вышел мягче, чем я ожидала. Подо мной хлюпнуло. Я открыла глаза и увидела небо. Серое, как старая простыня, и без единого просвета. Вместо солнца — бледное пятно, похожее на синяк, которое пульсировало в такт моему сердцебиению.

Я сидела в луже. Но не в водяной. В луже из бумаг. Измятые, мокрые, исписанные мелким бисерным почерком листы покрывали всё вокруг, насколько хватало глаз. Я подняла один — сверху было напечатано: «Акт о приёме-передаче души № 8745/Б». Ниже — штамп, размазанный, но читаемый: «Не подлежит возврату».

— Вот это сервис, — сказала я хрипло.

Попыталась встать. Ноги держались сносно, хотя левая ступня почему-то промокла насквозь. Я огляделась. Место, куда я попала, напоминало заброшенный вокзал. Огромное помещение? Нет, не помещение — пещера? Стены из серого камня, с которых капала чёрная жидкость. Вместо ламп — летающие черепа. Да, вы не ослышались. Черепа. Они парили под потолком и время от времени щёлкали зубами, словно переговаривались. У одного из них на макушке сидела маленькая шляпка — таблетка, как у британских полицейских.

— Добро пожаловать в Зал прибытия, — раздался голос за моей спиной.

Я обернулась. И пожалела.

Передо мной стоял скелет. Не голливудский пластиковый манекен из магазина хэллоуинских украшений — настоящий. Кости желтоватые, с тёмными пятнами, кое-где обмотанные лентами с надписями «Сделано в Упокоище». На скелете была треуголка, из-под которой торчали пучки сухой травы. В руках он держал табличку, а на шее — бейдж с фотографией (на фото был изображён другой скелет, более улыбчивый).

— Инспектор Склизз, — представился скелет, постучав себя костяшкой по груди. Звук получился как игра на ксилофоне. — Ваши документы, пожалуйста.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Вы... вы скелет, — сказала я наконец.

— Замечательная наблюдательность, — голос у скелета оказался скрипучим, как несмазанная дверь, но с оттенком вежливости. — И да, и нет. Я бы предпочёл термин «постоянный сотрудник с преимущественно минеральным составом тела». Но для краткости — да, скелет. Ваши документы?

— У меня нет документов. Я... я варила борщ!

— Борщ, — скелет задумался. Это было странное зрелище: его челюсть слегка отвисла, и мне показалось, что сейчас он выронит нижние зубы. — Борщ не является документом, удостоверяющим личность. Пожалуйста, предъявите справку об отсутствии живой ауры, формуляр 3-Ж, или заполните заявление о временном пребывании.

Я медленно поднесла руку к лицу. Пальцы были тёплыми. Я ущипнула себя за щёку — больно.

— Я живая, — сказала я твёрдо. — Живая! Вся! С пульсом и дыханием! Я не должна здесь находиться!

Скелет — инспектор Склизз — тяжело вздохнул. Точнее, издал звук, похожий на вздох. Его рёбра колыхнулись.

— Живые, мёртвые, — устало произнёс он. — Все хотят особого отношения. У нас тут очередь из душ, которые ждут перерождения 300 лет, а вы — «я живая, я не должна». Должна, милочка, должна, раз вы здесь. Или вы сами провалились, или вас кто-то пригласил. В любом случае, без справки я вас не пропущу.

— Куда не пропустите? — я начала злиться. Злость была привычной, почти уютной. В банке я злилась каждый день, когда видела, как клиенты заполняют графу «сумма» в разделе «подпись». — Мне нужно обратно! На кухню! К борщу и коту!

— Обратно — это в живой мир, — скелет указал костяным пальцем куда-то вверх. — Туда ведёт портал. Но чтобы им воспользоваться, нужна виза, разрешение на вылет, справка об отсутствии заразных болезней и подпись Графа. А чтобы получить подпись Графа, нужно устроиться на работу. А чтобы устроиться на работу, нужно заполнить контракт. А чтобы заполнить контракт... в общем, вы поняли.

— Это абсурд, — выдохнула я.

— Это бюрократия, — поправил меня скелет. — Абсурд — это когда вы пытаетесь доказать, что живы, а у вас из уха лезут формуляры. Кстати, у вас из уха ничего не лезет?

Я машинально потрогала ухо. Чисто.

— Не лезет.

— Жаль, было бы забавно. Ну что, будете справку оформлять или как? У меня перерыв через два часа, а за это время нужно обработать ещё семерых новоприбывших.

Я оглянулась по сторонам. Вокруг действительно появились другие фигуры — полупрозрачные, шатающиеся, похожие на людей, но словно выцвевшие. Души, наверное. Они толпились у стойки из грубо обтёсанного камня, где другой скелет (в панаме) что-то печатал на пишущей машинке, которая дымилась.

Одна из душ — мужчина в помятом пиджаке — повернулась ко мне и прошептала:

— Не подписывай ничего, пока не прочитаешь мелкий шрифт. Я тут три дня пытаюсь расторгнуть договор на «услуги по успокоению». У них в пункте 14 написано, что после подписи ты соглашаешься на то, что твоя левая пятка переходит в собственность компании.

Я почувствовала, как холодок пробежал по спине.

— Спасибо за совет, — сказала я.

— Не за что, — душа вздохнула и растворилась в воздухе, оставив после себя запах старого одеколона.

Склизз нетерпеливо постучал пальцами по своей табличке. Кости издавали сухой, мерный стук.

— Итак? — спросил он.

— Я хочу поговорить с вашим начальником, — сказала я, скрестив руки на груди. Старая тактика: когда не знаешь, что делать, требуй начальника.

— Моя начальница — мадам Склиззи, — ответил скелет. — Она занята. Подписывает акты о распаде плоти. Если вы будете настаивать, она придёт, но... — он понизил голос до шёпота, от которого его череп затрясся, — она не очень любит живых. Говорит, от них пахнет надеждой, а у неё аллергия.

— У начальницы аллергия на надежду? — я невольно усмехнулась. Абсурд переходил в фарс.

— А вы как думали? Это Упокоище, деточка. Здесь даже смех записывают в расходы.

Я уже открыла рот, чтобы выдать новую порцию возмущения, как вдруг из-за стойки вывалилось нечто. Сначала я подумала — груда тряпок. Потом — оживший компост. А потом до меня дошло, что это существо было когда-то эльфом. Высокий, худой, с заострёнными ушами — ну, с одним заострённым ухом, второе отвалилось и болталось на ниточке. Кожа его имела цвет увядшего салата, а кое-где сквозь неё проглядывали кости. Он нёс в руках стопку бумаг, перевязанных гнилой верёвкой, и при этом постоянно спотыкался, потому что... у него отсутствовала левая ступня.

— Гнуссик! — рявкнул Склизз. — Я же говорил тебе не выходить в зал без полной комплектации! Где твоя ступня?

Эльф — Гнуссик — виновато оглянулся. Из дыры в его животе выпал карандаш.

— Я... я потерял, — прошептал он голосом, похожим на шуршание сухих листьев. — Когда бежал к архиву, она застряла в вентиляции. Но я принёс документы! Контракты для новенькой!

Он посмотрел на меня. Его глаза — мутные, жёлтые — вдруг загорелись чем-то вроде восторга.

— О! — воскликнул он. — Живая! Настоящая живая! Я слышал о таких, но никогда не видел. А можно я потрогаю?

— Нет, — сказала я твёрдо.

— Тогда можно я понюхаю? Издалека? Вы пахнете... завтраком. И солнцем. И... жизнью. — Последнее слово он выдохнул с такой тоской, что мне стало почти жаль его. Почти.

— Ни трогать, ни нюхать. Я не экспонат.

Гнуссик вздохнул, и одна из его рёберных костей хрустнула.

— Всегда так, — пожаловался он Склиззу. — Живые — они гордые. А мы тут для них контракты оформляем, справки выбиваем, а они нос воротят.

— Контракты? — переспросила я, чувствуя недоброе.

— Ну да, — Гнуссик протянул мне верхний лист из своей стопки. — Трудовой договор с Некро-отделом. Должность — младший инспектор по работе с неупокоенными душами. Испытательный срок — вечность. Зарплата — вонючая похлёбка дважды в день и служебный склеп. Льготы: бесплатные бинты (первые три метра) и скидка на погребальный инвентарь в магазине «Гроб и Компания».

Я взяла лист. Написан он был кровью. То есть, судя по запаху и цвету, явно кровью. Но чернила закончились на половине страницы, и остаток дописывали красным маркером, который размазался.

— Это шутка? — спросила я.

— В Упокоище шутки не смешные, — ответил Склизз. — Согласно параграфу 7, юмор подлежит лицензированию. Так что нет, не шутка. Либо вы подписываете контракт, либо вы отправляетесь в зал ожидания, где будете сидеть вместе с теми душами, которые ждут уже 300 лет. Там, кстати, нет розеток, Wi-Fi не ловит, а единственное развлечение — смотреть, как отслаивается краска на стенах.

Я перевела взгляд с контракта на скелета, потом на эльфа без ступни. Мой мозг, привыкший к чётким инструкциям и понятным регламентам, отказывался обрабатывать информацию. «Вера, — сказала я себе, — ты либо спутала рецепт борща с галлюциногенными грибами, либо действительно попала в загробный мир, где тебе предлагают работу мечты — нянчиться с мертвецами».

— У вас есть ручка? — спросила я тихо.

Гнуссик просиял. Точнее, часть его лица, которая ещё могла сиять, сделала это с энтузиазмом.

— Конечно! — Он полез в карман своих штанов (с дырами), вытащил оттуда ржавую скрепку, высохшего жука и, наконец, обломок карандаша. — Вот! Правда, грифель сломан, и одна сторона погрызена... но я уверен, если нажимать посильнее, то...

— Дайте сюда, — вздохнула я.

Я не собиралась подписывать контракт. Я собиралась сделать вид, что читаю его, а потом найти выход. Но пока я пробегала глазами по строчкам, написанным корявым почерком, мне бросились в глаза странные детали.

Пункт 13: «Сотрудник соглашается на то, что его личные вещи могут быть изъяты для нужд отдела без предварительного уведомления». Пункт 27: «В случае гибели сотрудника (смерть, полное разложение, превращение в привидение) трудовой договор не расторгается, а переходит к ближайшему родственнику». Пункт 42: «Сотрудник обязан не реже раза в месяц участвовать в корпоративных мероприятиях, включая, но не ограничиваясь: соревнования по поеданию мозгов (вегетарианская опция — тофу-мозги), ночные бдения на кладбище и конкурс на самый громкий скрип».

— Это... это бред, — сказала я.

— Это стандартный контракт, — обиделся Гнуссик. — У нас даже профсоюз есть. Правда, он состоит из одного скелета, который забыл, где лежит его голова.

Склизз кашлянул (звук был похож на треск сухой ветки).

— Время идёт, милочка. Через десять минут Зал прибытия закроется на технический перерыв, и вас выселят в коридор. А в коридоре водятся крысы. Призрачные крысы. Они кусаются и после укуса ты начинаешь цитировать налоговый кодекс на древнегреческом.

— Ну хотя бы на древнегреческом, — буркнула я. — Я латынь учила.

— О, тогда вам повезёт, — вставил Гнуссик. — Там ещё есть крысы, которые кусают на латыни. Но они редко встречаются.

Я снова посмотрела на контракт. Потом на табличку Склизза, потом на летающие черепа под потолком, один из которых чихнул и рассыпался на кости. Кости упали на пол и начали собираться обратно самостоятельно, при этом одна из них убежала куда-то в сторону.

— А если я откажусь? — спросила я.

— Тогда вы станете нелегалом, — объяснил Склизз. — Нелегалов ловят и отправляют в Утилизатор. Утилизатор — это большая печь, где перерабатывают всё, что не имеет документов. На выходе — кирпичи. Из вас сделают кирпичи, милочка.

— Красивые кирпичи, — мечтательно добавил Гнуссик. — С узорами.

Я представила себя кирпичом. С узорами. И почему-то эта перспектива показалась мне обиднее, чем работа в непонятном отделе.

— Ладно, — сказала я, сдаваясь. — Где подписать?

Гнуссик протянул мне карандаш. Я взяла его, но карандаш был настолько тупым, что на бумаге оставалась едва заметная серая полоска.

— Не пишет, — констатировала я.

— О, это проблема, — Склизз почесал затылок костяшкой. — У нас шариковые ручки запрещены — они текут и пачкают души. А чернила для перьевых — только на крови. Но доноров сейчас нет.

— У меня есть расчёска, — вдруг вспомнила я. Я сунула руку в карман джинсов (каким чудом они уцелели при падении?) и вытащила обычную пластиковую расчёску, розовую, с парой сломанных зубцов. — Она может сойти за ручку?

Гнуссик и Склизз переглянулись. Эльф пожал плечами (плечо хрустнуло и едва не отвалилось).

— В Упокоище нет инструкции на этот счёт, — признал инспектор. — Значит, можно. Правила, которые не запрещены — разрешены. Это наш главный принцип. Подписывайте расчёской.

Я окунула расчёску... во что? Чернил не было. Но Гнуссик услужливо поднёс к ней свою руку, из которой капала какая-то тёмная жидкость.

— Не надо, — сказала я брезгливо. — Я попробую иначе.

Я взяла контракт и расчёску и просто провела зубцами по строке «Подпись сотрудника». К моему изумлению, на бумаге остался чёткий розовый след — точь-в-точь цвет моей расчёски. Бумага будто впитала её пигмент.

— Неожиданно, — прокомментировал Склизз.

— Очень стильно, — добавил Гнуссик. — Я бы тоже подписался расчёской, но у меня нет волос, чтобы её использовать.

Контракт вспыхнул. Буквально. Полыхнул зелёным пламенем, и через секунду от него осталась лишь горстка пепла, которая аккуратно сложилась в папку с надписью «Личное дело № 4721-В».

И в тот же миг я почувствовала, как что-то изменилось. Внутри меня. Словно невидимая нить протянулась от моего сердца куда-то вглубь этого мира — вниз, под землю, в самые тёмные его закоулки.

— Поздравляю, — сказал Склизз. Теперь его голос звучал почти тепло (насколько может звучать тепло, когда у тебя нет горла). — Вы младший инспектор Некро-отдела. Ваш рабочий день начинается... прямо сейчас. Гнуссик, покажи новенькой её стол.

— А как же мой борщ? — спросила я, всё ещё не веря до конца. — Как же кот? Как же...

— Потом, — отрезал инспектор. — Всё потом. Сначала работа. Ваше первое задание — заполнить 300 бланков «Акт о разложении плоти № 7» за три часа. Если не успеете — будете уволены и отправлены в Утилизатор. Если успеете — получите право на обед. Удачи.

Он развернулся и зашагал прочь, кости его позвоночника позвякивали, как дешёвые бусы.

Я осталась стоять посреди Зала прибытия, с Гнуссиком, который радостно подпрыгивал на одной ноге (второй по-прежнему не было), и с ощущением, что только что подписала договор с дьяволом. Причём пункт о душе был, кажется, в самом низу, написанный очень мелким шрифтом.

— Не переживайте, — сказал эльф, заметив моё лицо. — Все новенькие сначала паникуют. А потом привыкают. Хотя некоторые предпочитают сразу в Утилизатор. Но вы, я чувствую, крепкая. Живая энергия в вас бьёт ключом.

— Ключом? — переспросила я.

— Ну да. Слышите? — Он наклонил голову. — Там, внутри. Булькает.

Я прислушалась. В животе и правда что-то булькало. Но это был не борщ. Это была злость. Чистая, холодная, канцелярская злость человека, который привык всё контролировать, но оказался в полной заднице без карты и компаса.

— Гнуссик, — сказала я тихо. — Где ваш отдел?

— О, пойдёмте! — Он заковылял вперёд, волоча по полу обрубок ноги. — Я покажу вам ваш стол! Он в углу, рядом с мухоловом. Мухолов — он добрый, только если не кормить его три дня, он начинает есть формуляры. А если кормить — он ест формуляры с большим аппетитом. В общем, он всегда ест формуляры.

Мы вышли из Зала прибытия через арку, на которой висела табличка: «Добро пожаловать в Упокоище. Часы работы: никогда. Администрация не несёт ответственности за вашу бессмертную душу». Я оглянулась назад — последний раз увидела серое небо, пульсирующее пятно «Гнойника» и очередь из душ, которые терпеливо ждали своего перерождения.

Одна из душ, старушка с авоськой, помахала мне рукой и прошептала: «Удачи, милая. Ты ещё легко отделалась. Я вот уже 150 лет тут, и мне до сих пор не сказали, какой номерок мой».

Я отвернулась и сделала шаг в темноту коридора. Внутри меня булькала злость, но где-то глубоко, под ней, зарождалось другое чувство. Азарт. Я, Вера Клюева, комплаенс-офицер, зануда и перфекционист, только что стала младшим инспектором по работе с неупокоенными душами.

И я не собиралась проигрывать. Даже если для этого придётся перезаполнить все 300 бланков, пережить нападение призрачных крыс и научиться терпеть запах Гнуссика, который, кстати, напоминал смесь старого носка и забытого в холодильнике супа.

— Итак, — сказала я, шагая в неизвестность. — Где тут у вас архив с правилами? Мне нужно срочно найти лазейку, чтобы выбраться отсюда.

Гнуссик обернулся, его болтающееся ухо чуть не оторвалось.

— Правила? О, их 12 000 томов. Вы хотите прочитать все?

— Я хочу найти ту самую страницу, где написано, как живому сотруднику получить обратный билет, — ответила я. — И если её нет, я её напишу сама.

— Вы мне нравитесь, — сказал эльф и икнул. Из икоты вылетела маленькая зелёная муха.

Мы свернули за угол, и свет от черепов погас. Осталась только тьма и звук моих шагов по бумажному полу. Где-то далеко завыла сирена — то ли конец смены, то ли начало апокалипсиса. В Упокоище это, кажется, было одно и то же.

Я сделала глубокий вдох. Пахло плесенью, пылью и почему-то жареным луком. И ни капли борща.

— Добро пожаловать в ад, — прошептала я себе под нос. — По крайней мере, здесь есть своя бюрократия. А с бюрократией я справлюсь.

И в этот момент вдалеке, в конце коридора, я заметила два красных огонька. Они моргнули. Потом приблизились. Кто-то — или что-то — бежало прямо на нас.

— Гнуссик, — сказала я спокойно, насколько могла. — Что это?

Эльф прищурился.

— А, не волнуйтесь, — махнул он рукой (рука отлетела и пришлось ловить её на лету). — Это просто ваш стол. Он иногда сам приходит, когда его зовут.

— Мой стол бегает?

— И кусается. Но только если вы не покормили его формулярами.

Я закрыла глаза. Открыла. Красные огоньки были уже в трёх метрах. Я различила очертания — письменный стол на четырёх ножках, с выдвижными ящиками, которые клацали как зубы. На столе стояла табличка с моим именем, написанным кровью: «Вера Клюева, младший инспектор».

Стол радостно тявкнул.

— Ладно, — сказала я. — Поработаем.

И я шагнула навстречу своему новому, безумному, пахнущему луком и отчаянием будущему.

Глава 1: Добро пожаловать в Упокоище, или Ваш стол в углу

Красные огоньки приближались. Я успела заметить, что у моего нового стола были не только ножки и ящики, но и вполне себе зубастый выдвижной пенал. Он лязгнул, когда стол остановился прямо передо мной, виляя столешницей, как собака хвостом.

— Хороший стол, — прошептал Гнуссик, протягивая руку, чтобы погладить его по углу. — Тихий, послушный. Только иногда ест формуляры. Но вы не переживайте, если будете кормить его просроченными бланками, он станет вашим верным другом.

— Моим верным другом стал оживший предмет мебели, — сказала я с таким выражением, будто сообщала о погоде. — Всё идёт по плану.

На столе, поверх таблички с моим именем, лежала стопка бумаг. Я присмотрелась — сверху был бланк «Акт о разложении плоти № 7», тот самый, 300 штук за три часа. И подпись Графа, и все дела. Я вздохнула. В моём прежнем мире максимальное количество бланков, которые я заполняла за смену, — 40. И то после них у меня сводило пальцы и хотелось выть. А тут — 300. За три часа.

— Гнуссик, — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — А где тут у вас туалет? И где я могу найти кофе? Или чай? Или что-нибудь, что заменит мне нормальный допинг?

Эльф задумался. Его болтающееся ухо качнулось, и из него выпал сухой лист.

— Туалет — в конце коридора, направо, потом налево, потом в люк. Но учтите, унитаз кусается, если не бросить в него монетку. А кофе… — он почесал затылок, и из-под ногтей посыпалась труха. — У нас есть кипяток из эктопарогенератора и растворимая субстанция, которую мы называем «кофе». Но она может вызвать галлюцинации. Впрочем, в Упокоище галлюцинации — это норма, так что пейте на здоровье.

— Я, пожалуй, воздержусь, — сказала я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Не от запаха — от осознания, что мой новый рабочий день только начался, а я уже хочу домой.

Мы пошли по коридору. Стены здесь были сложены из старых надгробных плит, кое-где покрытых плесенью, которая светилась в темноте бледно-зелёным. Вместо ламп — уже знакомые летающие черепа, но здесь они были поменьше и, кажется, более злые. Один из них чихнул, и из его глазницы вылетела искра.

— Не обращайте внимания, — махнул рукой Гнуссик. — Это наши «энергосберегающие». У них аллергия на живых. Как только вы пройдёте, они успокоятся.

Череп действительно злобно щёлкнул зубами, но я прошла мимо, стараясь не смотреть на него. В конце коридора была дверь. Точнее, не дверь, а тяжёлая занавеска из гнилой парчи, на которой висела табличка: «Некро-отдел. Вход только по пропускам. Нарушители будут переработаны в мастику».