Проклятие винила: Хроники неудачницы

Пролог.

Воздух плавился. Честное слово, я никогда не понимала выражения «пекло, как в аду», пока в это самое пекло не угодила. Июль в этом году выдался настолько мерзким, что даже комары дохли на лету, не долетев до жертвы. Город задыхался в смоговой шапке, асфальт пузырился, и единственным спасением были открытые настежь окна в студии, но кондиционер сдох ещё в прошлую пятницу, а денег на новый, как всегда, не было.

– Алиса, ты просто обязана! – голос Ленки, моей подруги и по совместительству администратора группы «Хмурые еноты», до сих пор сверлил в висках. – Им нужен звук! Настоящий, мясной! А ты у нас королева мясных звуков.

– Я звукорежиссёр, Лен, а не мясник, – простонала я, вжимая телефон плечом в ухо и пытаясь одновременно натянуть джинсы, которые противно липли к ногам.

– Вот и чудненько! Значит, договорились. Аудитория в ДК «Мир», завтра в семь. Не опаздывай!

Ленка отключилась, оставив меня в компании липкой духоты и чувства глубокого удовлетворения от того, что моя жизнь – сплошное бедствие. Работа звукорежиссёром на андеграундных тусовках оплачивалась нерегулярно, зато регулярно дарила встречи с самыми колоритными персонажами этого города. «Хмурые еноты» были как раз из такой оперы: играли они, мягко говоря, экспериментальный панк-рок с элементами игры на стиральных досках. Сводить их треки было испытанием для психики, но Ленка была права – за это платили.

Но сначала нужно было пережить это утро.

Я живу в старой хрущёвке на окраине, где батареи греют даже летом, а стены такие тонкие, что я знаю не только имена соседей, но и меню их ужинов. Сейчас от соседей сверху доносился ритмичный топот маленьких ног и заунывный плач – ребёнок опять требовал луну. Снизу пахло жареной картошкой с луком. Мир был обыденен, скучен и предсказуем. И, как оказалось, это было лучшее, что в нём было.

Спасаясь от духоты, я вывалилась на улицу. Солнце долбило по макушке, как отбойный молоток. Надо было купить лампу для солярия своему кактусу. Да, у моего кактуса депрессия. Мы назвали его Геннадием, и с тех пор, как я переставила его с южного окна на северное, он побледнел, перестал цвести и, кажется, начал суицидально клониться к краю горшка. Ветеринарный психолог (да, есть и такие!) посоветовал лампу с ультрафиолетом. Где её взять в такую жару? Правильно, на блошином рынке. Там был старик, который торговал старыми светильниками. Дешево и сердито.

Рынок назывался «Малахитовая шкатулка», хотя никакой шкатулкой там и не пахло. Пахло жареной картошкой, пережжённым маслом от чебуреков, потом и тем особым запахом времени, который источают старые вещи – пылью, нафталином и забытыми историями. Я лавировала между рядов, разглядывая груды хлама: ржавые самовары, стопки потрепанных книг в коленкоровых переплётах, ёлочные игрушки времён застоя, от которых веяло тоской по ушедшему детству, и, конечно, горы пластинок.

Пластинки были везде. Они лежали в коробках, стояли на самодельных стеллажах, пылились под прилавками. «Аквариум», «Кино», «Машина времени» вперемешку с какими-то довоенными записями оперных арий и инструкциями по технике безопасности на производстве. Чёрные круги, хранящие звук, который когда-то сотрясал воздух в квартирах и на танцполах.

Честно говоря, я любила винил. У меня дома стоял старенький проигрыватель «Арктур», доставшийся от деда, и по ночам я частенько слушала пластинки, заедая тоску бутербродами с колбасой. Звук был тёплым, ламповым, живым. Не то что этот цифровой донорский компрессированный шум, который сейчас льётся из всех утюгов.

Я почти дошла до заветного прилавка со светильниками, как вдруг…

Музыка.

Она врезалась в уши, заглушая гомон толпы и шипение чебуречных фритюрниц. Точнее, это была даже не музыка, а какой-то космический, тягучий звук. Он лился откуда-то справа, из глубины ряда, где было особенно темно и пыльно. Звук был низким, пульсирующим, он проникал не в уши, а прямо в грудь, заставляя сердце биться в непривычном, чужом ритме.

Ноги сами понесли меня туда.

Прилавок был маленьким, заваленным самым настоящим хламьём. Сломанные часы с кукушкой, у которой не было клюва, треснутые зеркала в золочёных рамах, ржавые подсвечники. И посреди всего этого великолепия стоял ОН.

Проигрыватель.

Он был старым, даже древним. Деревянный корпус из тёмного, почти чёрного дерева, покрытый сетью мелких трещин – кракелюр, как говорят реставраторы. Массивный диск, обтянутый зелёным сукном, медленно вращался. На диске лежала пластинка. Чёрная, с одной единственной широкой бороздкой, уходящей по спирали к центру. Игла тонула в этой бороздке, и из невидимых динамиков лился тот самый гипнотический, низкий звук.

И самое жуткое: вилка проигрывателя болталась рядом, не воткнутая в розетку. Провод был оборван, оголённые медные жилы торчали в разные стороны. Вертушка работала сама по себе.

– Твою ж дивизию, – выдохнула я.

Продавца не было. Вообще никого не было. Будто этот прилавок стоял в звуконепроницаемом пузыре, отсекающем остальной рынок.

Я протянула руку. Не знаю, зачем. Наверное, сработал профессиональный рефлекс – захотелось понять, откуда идёт звук, найти источник. Может, там динамик спрятан в столе? Или это чей-то дурацкий розыгрыш?

Пальцы коснулись полированной поверхности вертушки. Она была ледяной. Абсолютно ледяной, хотя на улице стояла тридцатиградусная жара. По коже побежали мурашки, но оторвать руку я уже не могла.

Я наклонилась, чтобы рассмотреть пластинку получше. На ней не было этикетки, только странные, будто выжженные лазером, символы, похожие на ноты, но какие-то неправильные, закрученные в спирали.

И тут я увидела своё отражение.

В чёрном глянцевом виниле, между бороздок, отражалось небо над рынком. Облака, солнце, верхушка старой водонапорной башни. И я. Моё лицо. Но оно не двигалось. Я наклонилась ниже, мои глаза расширились от удивления, а отражение продолжало смотреть на меня спокойно, чуть насмешливо, и его губы шевелились, будто оно говорило что-то, чего я не слышала.

– Мамочки, – прошептала я.

Игла на вертушке дрогнула.

Она соскользнула с бороздки и с диким, режущим слух скрежетом прочертила по пластинке чёрную дугу. Звук был такой, будто заживо сдирают кожу с металла. Я зажала уши, но было поздно. Звук проник внутрь, взорвался в голове фейерверком боли, а потом…

Потом мир лопнул.

Не померк, не исчез, а именно лопнул, как мыльный пузырь. Краски рынка – пыльно-жёлтые, серые, бурые – смешались в одну ядовитую кашу, и сквозь эту кашу проступило что-то другое. Что-то багровое, пульсирующее, живое. А потом в висок ударило.

Остро, коротко, будто укусил шершень. Игла. Она отскочила от пластинки и впилась мне прямо в висок. Я почувствовала, как по щеке потекла тёплая струйка крови, смешанная с холодным потом.

В ушах загудело. Гул нарастал, превращаясь в шепот, многоголосый, нестройный, но в нём отчётливо выделялся один голос – женский, низкий, похожий на звук виолончели:

– Кровь на виниле. Круг замкнут. Ритм нарушен. Добро пожаловать домой, Хранительница…

– Какая, к чёрту, хранительница? – успела подумать я, проваливаясь в багровую мглу.

Сознание возвращалось кусками. Сначала – звуки. Никакой музыки, только вой. Высокий, тоскливый, леденящий душу вой, от которого хотелось забиться под одеяло и никогда не высовываться. Потом – запахи. Пахло сырой землёй, прелыми листьями и ещё чем-то сладковато-тошнотворным, что я опознала бы где угодно – болотной гнилью. И холод. Холод пробирал до костей, хотя, кажется, я была одета в ту же футболку и джинсы, в которых отправилась на рынок.

Я открыла глаза.

Надо мной было небо. Но не то выцветшее от зноя небо моего города, а чужое, зелёное. Бледно-зелёное, как старый, подгнивший сыр, с разводами фиолетовых облаков, которые не плыли, а ползли, тяжело ворочаясь, будто живые. По этим облакам пробегали вспышки света – не молнии, а какие-то внутренние, глубинные зарницы.

– Вот это я, видать, хватила чебуреков на голодный желудок, – просипела я пересохшим горлом. – Глюки конкретные.

Я попыталась приподняться на локтях и зашипела от боли. Висок саднило. Я коснулась его рукой – пальцы стали липкими от запёкшейся крови. Значит, не приснилось. Игла была на месте? Нет, на ощупь – просто ранка, будто от укуса комара, только комары таких ран не оставляют.

И тут в поле зрения появилась морда.

Сначала я подумала, что это собака. Огромная, размером с хорошего телёнка, лохматая, серая. Но потом морда поднялась, и я увидела глаза. Они светились. В прямом смысле – излучали ровный голубоватый свет, как экран старого телевизора. А из пасти, которая была приоткрыта, тянуло не псиной, а могильным холодом и запахом озона.

Это был волк. Или не волк. Потому что шерсть его была полупрозрачной, сквозь неё просвечивали камни и коряги, на которых он стоял.

Я заорала.

Звук получился какой-то жалкий, сдавленный, но волк его услышал. Он дёрнулся, отшатнулся, и из его пати вырвался ответный вой – тот самый, который я слышала первой. Только теперь он был рядом, оглушительный, вибрирующий. Вой бил по ушам, заставляя сжиматься внутренности, и в этом вое мне слышался не столько гнев, сколько… испуг? Или любопытство?

– Т-т-тихо! – закричала я, зажимая уши. – Тихо, собачка! Хорошая собачка! Не ешь меня, я невкусная, я звукорежиссёр, у меня всё через компрессор!

Волк замолчал. Он склонил голову набок, глядя на меня с явным недоумением. Казалось, он пытается понять, что за странное, вонючее (по сравнению с лесом) существо тут валяется и орёт.

Я лихорадочно огляделась. Лес. Самый настоящий, дремучий лес. Вокруг высились стволы, такие толстые, что их не обхватили бы и трое. Кора на них была не гладкой, а бугристой, с наростами, напоминающими человеческие лица. Я не шучу. Присмотришься к одному наросту – вроде просто сучок, а моргнёшь – уже профиль старухи с крючковатым носом. Жуть.

Под ногами (я наконец села) был мох. Не зелёный, а бурый, почти чёрный, и он мягко пружинил, издавая при нажатии тихий, жалобный писк. Трава, которая росла кое-где, при моём прикосновении сворачивалась в трубочку, будто стесняясь. Или боясь.

– Ладно, – сказала я вслух, потому что молчать в такой ситуации было страшнее. – Допустим, я сошла с ума. Допустим, это кома и у меня галлюцинации. Но почему, почему в моей коме так холодно?! Я же хотела тропический рай с кокосами и Томом Хиддлстоном! А тут… лес-ужас и волк-призрак!

Волк, услышав своё название, снова заскулил. Он переступил с лапы на лапу и вдруг… растворился. Просто исчез, будто его и не было. Только холодное облачко пара осталось висеть в воздухе.

– Охренеть, – выдохнула я. – Ну, прогрессирующая шизофрения, привет. Это даже интересно.

Я с трудом поднялась на ноги. Джинсы промокли насквозь, кроссовки хлюпали. Я стояла на краю небольшого болотца, поросшего осокой и пушицей. Пушица тут была не белая, а сиреневая, и её головки покачивались в такт неслышимой мелодии.

Мелодия. Я прислушалась. Лес не молчал. Он гудел. Низко, ровно, как трансформаторная будка. Этот гул проходил сквозь меня, заставляя вибрировать каждую клеточку. И в этом гуле слышались ритмы. Рваные, нестройные, но определённо живые.

– Ритм нарушен, – вспомнила я слова из бреда. – Ну да, мой пульс сейчас, наверное, под двести.

Я сделала шаг, пытаясь выбраться из болота, и едва не рухнула в трясину. Нога провалилась в чёрную жижу, и оттуда с шипением вырвался пузырь газа, пахнущего сероводородом.

– Фу! – я выдернула ногу, оставив в болоте кроссовок. – Да что ж ты будешь делать!

Пришлось лезть рукой в ледяную жижу, чтобы выудить обувь. Пальцы нащупали что-то скользкое и холодное, я вытащила кроссовок, а вместе с ним – длинного, извивающегося червя, похожего на пиявку, но размером с ужа. Он сверкнул на меня рядом мелких зубов и плюнулся чем-то липким. Я завизжала, отбросила кроссовок, и червь нехотя сполз обратно в болото.

– Ненавижу! – заорала я в зелёное небо. – Ненавижу эту кому! Верните меня обратно, я согласна на «Хмурых енотов», согласна на долги, согласна даже на Геннадия с его депрессией!

Небо молчало. Только облака ворочались тяжелее, да гул стал чуть громче.

В этот момент сзади раздался звук. Топот копыт. Много копыт. И лязг металла.

Я обернулась.

Из-за деревьев, тех самых, с лицами, выезжали всадники. Настоящие рыцари в чёрных доспехах, сидящие на конях, которые тоже были в броне. Только броня и кони были какие-то… неправильные. Чёрный металл отливал багровым, из-под копыт летели искры, а из ноздрей коней вырывался пар, мгновенно замерзающий в воздухе кристалликами льда.

Впереди, на огромном вороном жеребце, возвышалась фигура в плаще. Плащ развевался, хотя ветра не было. Всадник был высок, строен, и даже на таком расстоянии от него веяло нечеловеческой, пугающей силой.

Он поднял руку, и отряд остановился.

Я стояла, в одной кроссовке, перепачканная болотной жижей, с кровавой коркой на виске, и смотрела, как ко мне приближается этот монументальный, пафосный тип.

Он спешился. Движения были плавными, текучими, как у хищника. Когда он подошёл ближе, я смогла разглядеть его лицо. И оно оказалось… ну, чертовски красивым. Бледное, точеное, с высокими скулами, прямым носом и глазами. Глаза были самыми страшными. Серые, почти бесцветные, но в их глубине, как в той пластинке, кружилась снежная крупа. Или звёздная пыль.

Волосы чёрные, длинные, рассыпаны по плечам. Губы тонкие, сжатые в прямую линию. И от всего его облика веяло такой мощью, что у меня подкосились колени.

Он остановился в двух шагах и оглядел меня с ног до головы. Взгляд его задержался на рваных джинсах, на футболке с логотипом «Rammstein», на одной кроссовке и откровенно удивился. Потом переместился на моё лицо, на ранку у виска.

Воздух вокруг нас сгустился. Гул леса усилился. Я чувствовала, как вибрирует каждая косточка, каждый нерв. И в этой вибрации мне послышался вопрос.

– Ты, – голос у него оказался под стать внешности – низкий, бархатистый, но с металлическим отзвуком. – Ты та, кто посмел нарушить Великий Ритм?

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. И выдала, наверное, самую идиотскую фразу в своей жизни:

– Слушай, чувак, а где тут у вас тут выход в реальность? А то я, кажется, заблудилась. И у меня сессия завтра. Правда-правда.

Глаза незнакомца удивлённо расширились. Кажется, за свои сто (или тысячу?) лет жизни он не слышал ничего подобного. Где-то сзади, в отряде, кто-то поперхнулся смехом.

Тишина, повисшая после моих слов, была звенящей. Даже лес притих, прислушиваясь.

– Забавно, – наконец произнёс лорд (а кто же ещё это мог быть?). – Забавная маленькая нарушительница.

Он сделал шаг вперёд, протянул руку и коснулся моего виска. Его пальцы были ледяными, но прикосновение было почти нежным. По телу пробежала дрожь, не имеющая никакого отношения к страху. Скорее, к электрическому разряду.

– Кровь на виниле, – прошептал он, повторяя слова из моего бреда. – Старая магия. Ты пришла издалека, девочка. Из очень далекого далека.

– Из Саратова, – машинально поправила я. – То есть, из Москвы. Ну, вообще-то я из Подмосковья, но последние пять лет живу в Москве. А что?

Он убрал руку и усмехнулся. Усмешка вышла нехорошей, хищной.

– Теперь ты моя, – просто сказал он. – До выяснения обстоятельств. Ты пойдёшь со мной.

– В смысле – твоя? – возмутилась я, забыв о страхе. – Ты кто вообще такой? Какая-то аренда? У меня паспорт есть, между прочим! Я гражданка РФ!

– Здесь нет твоей РФ, – оборвал меня лорд. – Здесь Моравия. А я – лорд Каспиан Морской-Клык, Хранитель Северного Ритма. И ты, девушка с музыкой в крови, ответишь за то, что принесла в наш мир чужую частоту.

Он щёлкнул пальцами. Тот самый призрачный волк (я узнала его светящиеся глаза) появился из ниоткуда и ткнулся носом мне в ладонь. От его прикосновения по руке разлился ледяной озноб.

– Это страж, – пояснил Каспиан. – Если попытаешься бежать – он тебя съест. Не насмерть, но будет больно. Очень больно. Садись.

Мне подвели коня. Вернее, ту лошадь, на которой ехал один из воинов. Воин спешился, передал поводья, и я осталась стоять перед огромным животным, которое дышало ледяным паром и косило на меня красным глазом.

– Я не умею… – начала я.

– Садись, – повторил Каспиан тоном, не терпящим возражений.

Пришлось лезть. Кое-как, задрав мокрые джинсы, цепляясь за стремя, я взгромоздилась на коня. Сидеть на деревянном седле было жутко неудобно. Конь подо мной всхрапнул и дёрнулся, но Каспиан положил руку ему на морду, и животное замерло.

– Твои вещи, – лорд кивнул на мою сумку, которая каким-то чудом всё ещё висела на плече (джинсы «с концертами» она пережила). – Что там?

– Телефон, ключи, помада, плеер, – перечислила я. – И кредитка. Только она тут вряд ли сработает, да?

– Плеер? – заинтересованно переспросил Каспиан. – Что это?

– Ну… музыка. Слушать.

Я достала старенький iPod, который таскала с собой везде, и протянула ему. Каспиан взял его двумя пальцами, как музейный экспонат. Белые наушники болтались, как дохлые змеи.

– Забавная безделушка, – протянул он. – Чувствуется слабая магия. Потом покажешь, как работает.

Он сунул плеер себе за пазуху. Я возмущённо открыла рот, но наткнулась на его ледяной взгляд и закрыла.

– Тронулись, – скомандовал лорд.

Отряд развернулся. Мой конь послушно потрусил за остальными. Я болталась в седле, как мешок с картошкой, вцепившись в луку седла мёртвой хваткой. Где-то сзади, совсем рядом, бежал призрачный волк, изредка кося на меня своим телевизионным глазом.

Лес расступался перед всадниками. Или это они его рассекали своей аурой? Я вглядывалась в проплывающие мимо стволы, и с ужасом замечала, что за нами следят. Из дупел выглядывали светящиеся глаза, из-за коряг выглядывали мохнатые морды, а одно дерево, особенно корявое, вдруг переступило с корня на корень и проводило нас взглядом трещины в коре.

– Добро пожаловать в сказку, Алиса, – прошептала я себе под нос. – Только сказка что-то больно страшная. Где феи с крылышками, где принцы на белых конях? А тут… лорд с фамилией Морской-Клык и волк-призрак. И небо зелёное.

Впереди, на фоне фиолетовых облаков, начали вырисовываться очертания замка. Он вырастал из скалы, чёрный, островерхий, с башнями, уходящими прямо в небо. От него исходил тот самый гул, который я слышала в лесу, только в сто раз сильнее. Гул проникал в грудь, заставляя сердце биться в унисон с этой чужой, давящей вибрацией.

– Это твой дом? – крикнула я, перекрывая топот копыт.

Каспиан обернулся, и на его губах снова появилась та самая нехорошая усмешка.

– На ближайшее время – твой тоже, маленькая нарушительница.

От его слов по спине пробежал холодок. Ворота замка, огромные, кованые, с черепами по бокам, медленно открылись, являя взгляду чёрную пасть тоннеля. И когда мы въехали внутрь, последний луч зелёного солнца погас, погружая меня в сырую, гулкую тьму.

Я зажмурилась. В голове билась только одна мысль: "Геннадий, прости, лампу я тебе так и не купила. И, кажется, теперь уже никогда не куплю".

А в груди, вместе со страхом, пульсировал странный, дикий ритм. Ритм нового мира. И где-то глубоко внутри, в самой потаённой душе, этот ритм отзывался не только ужасом, но и… любопытством. Очень опасным любопытством.

Глава 1. Лорд с плохой кармой

Тоннель, в который мы въехали, оказался длиннее, чем я думала. Копыта коней цокали по каменным плитам, и этот звук многократно отражался от стен, превращаясь в жуткую какофонию. Где-то капала вода. Где-то скреблись крысы – или кто там водится в замках у мрачных лордов. Пахло сыростью, железом и ещё чем-то древним, забытым, отчего по коже бежали мурашки.

Я вцепилась в луку седла так, что побелели костяшки. Конь подо мной мерно покачивался, и каждый шаг отдавался болью в копчике – деревянное седло явно не предусматривало комфорта для современных девушек, привыкших к мягким сиденьям маршруток.

– Долго ещё? – крикнула я в спину Каспиана.

Он не ответил. Даже не обернулся. Только плащ его развевался в полной темноте, и это раздражало больше всего. Ну какой сквозняк в закрытом тоннеле? Пижон.

Наконец впереди забрезжил свет. Не солнечный – того самого зелёного неба, а факельный, оранжево-красный, пляшущий на стенах. Мы выехали во внутренний двор замка, и я, признаться, ахнула.

Двор был огромным. Мощеный булыжником, он вместил бы, наверное, весь наш микрорайон вместе с детской площадкой и магазином «Пятёрочка». Посередине бил фонтан, но вместо воды из него струился какой-то серебристый туман, искрящийся в свете факелов. Вокруг суетились люди – слуги в тёмных одеждах, воины в чёрных доспехах, какие-то странные личности в балахонах, похожие на магов из компьютерных игр. Никто не бегал, не кричал, всё делалось чинно, степенно и очень тихо.

Тишина здесь вообще была какой-то особенной. Тягучей, как мёд. Даже камни, кажется, разговаривали шёпотом.

Каспиан спешился первым. Подошёл к моему коню, протянул руку. Я посмотрела на его ладонь – бледную, длиннопалую, с идеальным маникюром (удивительно для лорда-вояки) – и почему-то замешкалась.

– Слезай, – коротко приказал он.

– Я сама, – буркнула я и попыталась слезть.

Это было эпичное фиаско. Нога запуталась в стремени, джинсы скользили по седлу, и в итоге я просто рухнула вниз, прямо в объятия лорда Каспиана Морского-Клыка, который, надо отдать ему должное, поймал меня с ловкостью заправского спасателя.

На секунду мы замерли. Я чувствовала запах его плаща – почему-то он пах не сыростью и древностью, а морозной свежестью и хвоей. И ещё чем-то горьковатым, похожим на полынь. Мои руки упёрлись ему в грудь – доспехи под плащом оказались твёрдыми, как камень. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах – серых, с кружащимися снежинками – читалось что-то странное. То ли любопытство, то ли лёгкое раздражение.

– Отпусти, – прошептала я, чувствуя, как предательски краснеют щёки.

– Ты уверена? – усмехнулся он. – Упадёшь.

– Лучше упасть, чем висеть на тебе, как новогодняя игрушка.

Он разжал руки. Я действительно едва не упала – ноги после верховой езды отказывались держать, но удержалась, вцепившись в круп коня.

Каспиан отошёл на пару шагов и оглядел меня с ног до головы. Я прекрасно понимала, какое зрелище представляю: грязная, мокрая, в одной кроссовке, с растрёпанными вишнёвыми волосами и кровавой коркой на виске. Футболка с черепом «Rammstein» выглядела здесь особенно дико.

– Проводить гостью в её покои, – негромко приказал Каспиан. – И проследить, чтобы не натворила глупостей.

Из тени выскользнула фигура – молоденькая девушка в сером платье, с белым передником и чепцом, из-под которого выбивались русые косички. Она робко приблизилась и сделала книксен – мне! Я чуть не рассмеялась. Мне никогда не делали книксен.

– Госпожа, прошу за мной, – пролепетала девушка, не поднимая глаз.

Я оглянулась на Каспиана. Он уже отдавал какие-то распоряжения воинам, стоя ко мне спиной. Плащ его действительно развевался, хотя ветра во дворе не было. Ну как можно быть таким пафосным?

– Пошли, – вздохнула я и поплелась за служанкой.

Замок внутри оказался ещё более впечатляющим, чем снаружи. Мы шли по бесконечным коридорам, стены которых были увешаны гобеленами с вышитыми сценами охоты и битв. На некоторых изображали чудовищ – огромных, многоголовых, с горящими глазами. Я старалась не смотреть на них слишком долго – казалось, что монстры на гобеленах следят за мной.

Под ногами были каменные плиты, кое-где прикрытые потёртыми коврами. Факелы в железных держателях чадили и потрескивали, отбрасывая пляшущие тени. Тени здесь были особенно активными – они удлинялись, сворачивались клубками и, кажется, даже перешёптывались между собой.

– Скажи, – обратилась я к служанке, которая семенила впереди, – а как тебя зовут?

Девушка вздрогнула и обернулась. Глаза у неё были большие, испуганные, как у лани.

– Мира, госпожа, – прошептала она.

– А меня Алиса. И я не госпожа. Я просто звукорежиссёр, которого занесло не пойми куда.

– З-звуко… что? – Мира захлопала ресницами.

– Не бери в голову. Слушай, а где я вообще? Ну, в смысле, что это за место?

– Замок Северный Предел, госпожа. Владения лорда Каспиана.

– А лорд этот… он кто? Кроме того, что у него фамилия смешная?

Мира испуганно оглянулась и прижала палец к губам.

– Тсс! Госпожа, не смейтесь над лордом! Он слышит. Он всё слышит.

– Как это – всё слышит? – я тоже невольно понизила голос. – У него жучки по всему замку?

– Что такое жучки? – не поняла Мира. – Лорд Каспиан – Хранитель Северного Ритма. Он чувствует каждую вибрацию в своих владениях. Каждое слово, каждый вздох, каждый стук сердца. Ничто не укрывается от его слуха.