- -
- 100%
- +
ПРОЛОГ: Степлер судьбы
Я всегда знала, что меня убьёт работа.
Вопрос был только в том, каким именно способом. Вариантов накопилось предостаточно за двенадцать лет беспорочной службы в «Скрепке-Супер» – сети магазинов канцтоваров, где слово «супер» относилось исключительно к ценам, и не в лучшую сторону.
Вариант первый: инфаркт от криков начальника. Алексей Петрович, наш гений управления, умел орать так, что у секретарши Леночки выпадали контактные линзы, а у принтера случался нервный срыв. Принтер, кстати, был моим личным врагом. Он зажевывал бумагу исключительно перед приходом налоговой, плевался тонером и смотрел на меня красным глазком с таким злорадством, будто лично спонсировал мою ипотеку.
Вариант второй: отравление кофе из офисного автомата. Эта жидкость коричневого цвета пахла так, будто её варили в подвале «Макдональдса» из носков бездомных троллей. Но я пила. Пила каждый день, потому что без кофе моя нервная система отказывалась обслуживать тело, требующее каждый месяц вносить платёж по ипотеке.
Вариант третий: психушка от Леночки. Леночка была главным украшением офиса – длинные ногти, наращенные ресницы и мозг размером с канцелярскую кнопку. Каждый день она «случайно» забывала выполнить мои поручения, зато исправно строила глазки начальнику и пила мой кофе. Я ненавидела Леночку той тихой, глубокой ненавистью, которая делает из обычного человека философа.
Но чтобы меня убил степлер.
Сте-плер.
Канцелярский. Степлер. Номер семь.
Такого я не ожидала даже в самых смелых прогнозах.
Вторник тянулся, как резина на старых трениках – бесконечно и уныло. За окном, заляпанным городской грязью, моросил дождь, делая мир похожим на акварель, которую забыли в луже. Часы на стене тикали медленно, с явным злорадством: мол, смотри, как мы умеем растягивать удовольствие.
Я сидела за своим столом и тупо смотрела в монитор, где мигал курсор в пустом документе «Годовой_отчет_финал_версия_15_окончательная_правки_Петровича.doc». Название было длиннее, чем сам отчёт. Второй час я пыталась вспомнить, куда дела цифры за ноябрь, и второй час безуспешно пыталась не убить Леночку, которая грызла яблоко у меня над ухом.
– Зоенька, а ты не видела мою зарядку от телефона? – промурлыкала она, жуя. – Я тут сериальчик скачать хотела, а телефон сдох.
– Лена, у тебя глаза есть? – не поворачиваясь, спросила я. – Вон, в розетке торчит. Зелёненькая.
– Ой, точно! – Она вспорхнула, едва не смахнув локтем мою кружку с остывшим кофе. – А ты тут скоро? А то Петрович уже два раза выходил, смотрел на тебя.
– Пусть смотрит. Бесплатно же.
Леночка хихикнула и упорхнула, оставив после себя шлейф духов «Пьяная вишня» и огрызок яблока на моём столе. Я сняла огрызок двумя пальцами и выкинула в урну, даже не глядя. Рефлекс.
Вдох. Выдох.
Я Зоя Нечаева. Мне тридцать пять лет. Я в разводе (слава богам, хотя иногда кажется, что брак с ипотекой был хуже, чем с бывшим). У меня есть кот Барсик, который меня презирает и спит исключительно на моей подушке, демонстративно разложив пузо. У меня есть кредит, который не спится, не естся и снится в кошмарах. И у меня есть эта работа, где я менеджер среднего звена, что в переводе на человеческий означает «сделай всё, а мы похвалим Леночку».
Я закрыла глаза и представила вечер. Бокальчик красного. Сериал. Тишина. Ни Петровича, ни Леночки, ни отчётов. Рай.
– Нечаева! – рявкнули из кабинета так, что дрогнули стёкла. – Ко мне! Живо!
Я открыла глаза. Рай откладывался.
Петрович сидел в своём кресле, которое, по слухам, стоило как моя месячная зарплата, и сверлил меня взглядом опытного садиста. Он был лысоват, кругловат и пах одеколоном, которым можно травить тараканов. Перед ним на столе лежала моя папка с документами. Плохой знак.
– Нечаева, – начал он без предисловий. – Я смотрю, ты совсем берега потеряла?
– В смысле? – насторожилась я.
– В смысле, отчёт где? Ты когда должна была сдать? Вчера! А у меня сегодня совещание у большого начальства! Ты меня подставить решила?
Я глубоко вздохнула, считая до десяти. Методика «не убей начальника, даже если очень хочется». На счёте восемь обычно отпускало.
– Алексей Петрович, – максимально спокойно сказала я. – Вы просили собрать данные по четвёртому кварталу. Я их собрала. Но вы сказали, что нужны ещё данные за первый квартал прошлого года, которых в природе не существует, потому что в прошлом году мы открылись только в апреле.
– Меня не интересуют оправдания! – рявкнул он так, что у него на лбу выступила испарина. – Мне нужен отчёт! Ты хочешь, чтобы нас всех уволили? Думаешь, ты незаменимая?
Я молчала. Я умела молчать. Двенадцать лет научили.
– В общем, так, – он ткнул пальцем в стол. – Завтра чтобы был. И не просто был, а чтобы блестел! Поняла? Иди работай.
Я вышла из кабинета, чувствуя, как закипает кровь. Леночка, проходя мимо, стрельнула глазками и прошелестела:
– Ой, Зоя, а Петрович злой сегодня? Ты там аккуратнее.
– Иди работай, Лена, – процедила я сквозь зубы.
Села за стол. Взглянула на монитор. Взглянула на кружку с холодным кофе. Взглянула на степлер.
Он стоял на краю стола, серый, потёртый, с отломанным кусочком пластика на боку. Я его спёрла из общей кладовки года три назад, когда поняла, что нормальные степлеры в нашем офисе живут не дольше бабочек-однодневок. Этот был старым, советским ещё, тяжёлым, с тупым механизмом, который вечно заедал. Но я его любила. Он был надёжным, как танк. Я даже назвала его «Фридрих».
Фридрих стоял и смотрел на меня своим железным глазом-скобой.
– Ну что, дружище, – шепнула я. – Доживём до вечера?
Фридрих промолчал. Степлеры вообще неразговорчивые.
Час дня. Обед. Леночка упорхнула в кафе с подружкой, Петрович закрылся в кабинете и, судя по звукам, с кем-то яростно ругался по телефону. Я сидела одна в пустом офисе, жевала бутерброд с сыром и смотрела в одну точку.
За окном моросил всё тот же дождь. Где-то вдалеке сигналила машина. Гул ламп дневного света звучал как похоронный марш.
Я думала о жизни. О том, как я дошла до такой жизни. О том, что в двадцать пять я была полна амбиций, мечтала о карьере, о любви, о красивой жизни. А в тридцать пять я сижу в обнимку с бутербродом и мечтаю только о том, чтобы Леночка сломала ноготь и ушла на больничный.
Жестоко? Возможно. Но честно.
Я доела бутерброд, вытерла руки о салфетку и снова уставилась в монитор. Отчёт не писался. Цифры плыли перед глазами. Мысль о вечернем бокальчике вина стала почти навязчивой.
Я потянулась к мышке и вдруг заметила краем глаза какое-то движение. На столе. Рядом со степлером.
Я повернула голову.
Фридрих… светился.
Зелёным.
Тускло, едва заметно, но светился. Будто внутри у него зажглась маленькая неоновая лампочка.
Я моргнула. Протёрла глаза. Посмотрела на лампу под потолком – она работала нормально, без помех.
– Фридрих? – позвала я шёпотом. – Ты чего?
Степлер молчал. Но светился. Зеленоватое свечение пульсировало, как сердцебиение. Я протянула руку, чтобы потрогать, проверить, не глюк ли это от недосыпа (я спала всего четыре часа последние две ночи), и в этот момент он выстрелил.
Не знаю, как это описать иначе. Из механизма, который вечно заедал, со звоном вылетела скоба. Обычная металлическая скоба. И впилась мне прямо в указательный палец.
– Ай! – заорала я, отдёргивая руку. – Твою ж…
Я не договорила. Потому что мир вокруг начал таять.
Офис растворился, как акварель под дождём. Сначала исчез монитор, потом стол, потом Леночкин стул с её дурацкой подушечкой «Счастье рядом». Петрович с его криками канул в небытие. Даже запах кофе и «Пьяной вишни» испарился.
Вместо всего этого была пустота. И я падала в неё.
Падение в никуда – это, скажу я вам, то ещё удовольствие.
Представьте, что вас засунули в стиральную машинку, включили режим «отжим» и при этом крутят во все стороны, да ещё и подкидывают. Меня выворачивало наизнанку, перед глазами мелькали какие-то фиолетовые воронки, в ушах свистел ветер, и всё это сопровождалось запахом… пирожков с капустой? Да, именно пирожков. Странный набор для перемещения между мирами, но кто я такая, чтобы спорить с вселенским абсурдом?
Я попыталась закричать, но звук утонул в вязкой тишине. Вокруг проносились образы: чьи-то оскаленные морды с множеством глаз, офисные документы, летящие в бездну, знакомое лицо Леночки, которое кривилось в злорадной ухмылке, и огромная печать с надписью «ПРОСРОЧЕНО», которая надвигалась на меня, как поезд.
А потом я услышала голос.
Сухой, механический, без интонаций. Он звучал отовсюду и ниоткуда одновременно:
– Двадцать пятая… Опять двадцать пятая… Когда это кончится? У меня отчётность не сходится.
Я хотела спросить, кто он и что за фигня тут происходит, но в этот момент падение прекратилось.
Резко. Жёстко. Мордой вниз.
Земля была мокрая, холодная и пахла прелой листвой. И шевелилась.
Я открыла глаза и поняла две вещи.
Первое: я жива. Хотя после такого приземления не должна была.
Второе: я лежу лицом в клумбе. В клумбе с чёрными розами.
Чёрные розы, надо сказать, выглядели не как те, что продают в магазине восьмого марта. Эти были крупные, с бархатными лепестками, но от них исходила какая-то угроза. Они тянулись ко мне. Буквально тянулись на своих стеблях, как щупальца, и я отчётливо увидела, что у них есть шипы. Огромные, загнутые, размером с мой палец. И эти шипы явно целились мне в нос.
Инстинкт сработал быстрее мысли. Я заорала.
– АХ ТЫ Ж ГАДИНА! А НУ ПОШЛА ВОН, ЗАРАЗА КОЛЮЧАЯ!
Я не ведьма, не маг и не героиня. Я просто менеджер, который привык орать на всё, что бесит. И это сработало.
Розы замерли. Потом обиженно поникли, скукожились и завяли прямо на глазах, превратившись в чёрные тряпочки, которые безвольно повисли на стеблях.
Я часто задышала, приходя в себя, и только тогда осознала, где нахожусь.
Я сидела в какой-то грязи, на какой-то клумбе, посреди чего-то, что отдалённо напоминало парк. Но парк этот был… неправильным. Деревья росли криво, с ветвями, закрученными в спирали. Трава была серо-зелёной, как будто её присыпали пеплом. А небо…
Небо было серым.
Не пасмурным, не дождливым, а именно серым. Цвета старого бетона. Ни облачка, ни солнца, только одна сплошная, безжизненная, давящая серость. Где-то в вышине светилось бледное пятно – попытка солнца напомнить о себе, но попытка жалкая и неудачная.
Я медленно поднялась на ноги, чувствуя, как хлюпает вода в кроссовках. Джинсы порваны на колене. Любимые, между прочим, я их в прошлом месяце купила на распродаже. Свитер в грязи, волосы, и так вечно рыжие и торчком, сейчас, судя по ощущениям, напоминали воронье гнездо после урагана.
– Где я? – спросила я вслух.
Голос прозвучал сипло и жалко. Никто не ответил. Только где-то вдалеке каркнула ворона, но как-то печально, без энтузиазма.
Я огляделась. Вокруг клумбы тянулась аллея, вымощенная серым камнем. Вдоль аллеи стояли скамейки, но не обычные, а кованые, с завитушками, и на каждой сидела горгулья. Каменные морды смотрели в разные стороны, и одна, та, что ближе ко мне, определённо подмигнула.
Я зажмурилась. Открыла глаза. Горгулья сидела с каменным лицом, но мне показалось, или угол её рта дёрнулся в усмешке?
– Так, – сказала я твёрдо. – Это сон. Это просто очень реалистичный, дурацкий сон. Я сплю за столом, уронила голову на клавиатуру, и сейчас проснусь с отпечатком Enter на лбу.
Я ущипнула себя за руку. Больно.
– Не сон.
Ущипнула сильнее. Ещё больнее.
Горгулья хихикнула. Явно, отчётливо, противно хихикнула, как старая бабка на лавочке.
– Ладно, – выдохнула я. – Либо меня похитили инопланетяне и создали декорации для реалити-шоу «Выживание в стране чудиков», либо я сошла с ума, и это палата с особо дорогим дизайном.
– Либо вы двадцать пятая за этот месяц, – раздался усталый голос прямо у меня над ухом.
Я подпрыгнула так, что едва не приземлилась обратно в клумбу с завядшими розами. Рядом со мной стоял он.
Высокий. Очень высокий. Бледный – такой бледности я в жизни не видела, даже у вампиров из дешёвых фильмов. Чёрные волосы чуть длиннее, чем надо, падают на лоб. Чёрный длинный плащ из дорогой ткани, явно не с рыночной развалюхи. Под плащом – тёмный камзол, белая рубашка, высокие сапоги. Красивое лицо, но такое… уставшее, будто он только что разгрузил вагон угля зубами, а потом ещё и отчётность сдавал.
И самое главное – у него под глазами были огромные синяки. Не те, что бывают от недосыпа, а такие, художественные, фиолетово-чёрные, будто их специально нарисовали акварелью.
Он смотрел на меня с выражением глубочайшей обречённости.
– Конрад фон Шталь, – представился он тоном, каким обычно говорят «сантехник из ЖЭКа, пятый подъезд, кран чинить». – Лорд, маг, начальник тайной стражи. А вы, судя по огненным волосам и тому, что мои проклятые розы вас не сожрали, – ведьма.
Я моргнула.
– Чего?
– Ведьма, – терпеливо повторил он, доставая откуда-то из складок плаща толстую папку и перьевую ручку. – Из пророчества. Та, что спасёт мир от Великой Тоски или что-то в этом роде. Я в детали не вникал, честно говоря. Двадцать четвёртая сбежала на второй день, сказала, что у неё аллергия на серое небо. Двадцать третья попыталась открыть портал обратно и промахнулась – теперь она в соседнем мире, кажется, замужем за драконом, шлёт открытки.
Он открыл папку и начал что-то писать, не глядя на меня.
– Итак. Протокол прибытия ведьмы из другого мира. Пункт первый: ваша магическая специализация? Огненная? Водная? Ментальная? Некромантия? Хотя на некромантку вы не тянете, слишком живые глаза.
Я открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Слова застревали в горле. Перед глазами всё плыло.
– Я… – выдавила я наконец. – Я менеджер. Зоя Нечаева. Я не ведьма. У меня ипотека. И кот.
Конрад поднял на меня взгляд. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие.
– Ипотека? – переспросил он. – Это магический артефакт?
– Это кредит! – рявкнула я, начиная закипать. Адреналин, видимо, всё ещё гулял в крови. – Долг перед банком! На двадцать лет! Который я должна платить, даже если меня убили степлером и зашвырнули в этот… этот…
Я обвела рукой серый парк, горгулий и его самого.
– В Тоскливый Дол, – подсказал Конрад. – Мир называется Тоскливый Дол. Главный город – Унылбург. Очень уныло, но жить можно. Если не обращать внимания на монстров.
– Монстров? – пискнула я.
– Ну да. Тоскливые волки, например. Они не кусаются, зато ноют так, что хочется повеситься. Ещё солевые черви, но они вылезают, только если соль рассыпать. Вы соль не рассыпали?
– Я… я не…
– Значит, черви не страшны. – Он сделал пометку в папке. – Хорошо. Пункт второй: уровень угрозы для окружающих. Вы кого-нибудь уже убили? Случайно, нечаянно?
– Я никого не убивала! – заорала я. – Я вообще не убийца! Я офисный планктон!
– Планктон? – Конрад наморщил лоб. – Это такая водная нечисть? В нашем мире она не водится, но я запишу на всякий случай. – Он чиркнул в папке. – Пункт третий: есть ли при себе артефакты?
– Какие артефакты?! У меня только степлер в кармане!
Я сунула руку в карман куртки и с удивлением нащупала знакомый холодный металл. Фридрих! Он был со мной! Я вытащила его и уставилась на потёртый бок. Степлер выглядел обычно, никакого зелёного свечения.
Конрад выхватил его у меня из рук быстрее, чем я успела моргнуть. Он повертел его, понюхал, даже лизнул.
– Эй! – возмутилась я. – Вы чего? Это мой степлер!
– Сильный артефакт, – задумчиво сказал он, игнорируя мои вопли. – Древний. Почувствовал зов. Видимо, он вас и притянул.
– Он сломанный, – возразила я. – Он скобы заедает постоянно.
– Это не скобы. Это магические заряды. Вы, видимо, просто не туда целились.
Конрад вернул мне степлер и снова уставился в свои бумаги. Я стояла посреди этого безумного парка, сжимая в руках Фридриха, и пыталась осознать реальность. Реальность не поддавалась.
– Так, – сказал Конрад, захлопывая папку. – С вами всё ясно. Ведьма-самородок, без образования, с артефактом, уровень угрозы не определён. Пойдёмте.
– Куда? – насторожилась я.
– В замок. Чай пить. Я обещал, если вы перестанете кричать. Вы вроде перестали.
– Я не переставала! Я просто охрипла!
– Тем более. Чай с мятой полезен для голоса. Идёмте.
Он развернулся и зашагал по аллее, даже не оглядываясь, уверенный, что я пойду за ним. И я пошла. Потому что вариантов у меня всё равно не было. Сидеть в клумбе с мёртвыми розами и ждать, когда проснусь? Я уже поняла, что не проснусь.
Горгулья, та самая, которая хихикала, проводила меня взглядом и отчётливо прошептала:
– Двадцать пятая… Ну-ну, посмотрим.
Я ускорила шаг.
Замок лорда Конрада фон Шталя был именно таким, каким и должен быть замок угрюмого лорда в мрачном мире. Огромный, каменный, с башнями, уходящими в серое небо, с бойницами и чёрным флагом, на котором был вышит грустный единорог.
– Почему единорог грустный? – спросила я, когда мы подошли к воротам.
– Потому что он единорог, – ответил Конрад таким тоном, будто это всё объясняло. – В Тоскливом Доле все грустные. Это особенность климата.
Ворота открылись сами собой, с жутким скрипом, от которого у меня заныли зубы. Мы вошли во внутренний двор, и я поняла, что замок не просто мрачный, а ещё и… обжитый. В углах висели объявления, написанные от руки: «Утерян скелет, отзывается на имя Костян. Нашедшего просьба не пугать, он сам пугается». Рядом красовалось ещё одно: «Привидениям вход в кухню воспрещён! Особенно тем, кто умеет проходить сквозь стены и воровать пирожки!».
По двору бродили куры. Серые, тоскливые, они клевали зерно и периодически вздыхали. Куры вздыхали! Я никогда не слышала, чтобы куры вздыхали.
– У них тоже депрессия, – прокомментировал Конрад, заметив мой взгляд. – Климат, я же говорю.
Мы вошли в замок. Внутри оказалось не так мрачно, как снаружи. Горели свечи в канделябрах, на полу лежали ковры, правда, потёртые, а по коридорам бегали… привидения. Настоящие, белые, полупрозрачные. Одно из них, пробегая мимо, зацепилось за люстру и выругалось:
– Клара! Опять ты люстру не протёрла! Я тут чуть не застрял!
Из-за угла высунулась голова женщины. Живой, не прозрачной, с пучком седых волос и безумными добрыми глазами.
– А ты не летай, где не надо! – крикнула она привидению. – И вообще, идите все в столовую, там пироги стынут!
Привидение обиженно фыркнуло и улетело. Женщина вышла в коридор, вытирая руки о передник, и уставилась на меня с таким любопытством, будто я была новой игрушкой.
– Ой! – всплеснула она руками. – Лорд Конрад! Ещё одна? Двадцать пятая? А ничего так, рыженькая. Худенькая только. Будем откармливать!
– Клара, – устало сказал Конрад. – Это Зоя. Ведьма. Пока без классификации. Посели её в голубой комнате. И покорми. А мне надо в канцелярию, заполнить бумаги.
Он передал меня с рук на руки этой суетливой женщине и исчез в коридоре так быстро, будто его никогда и не было.
– Ну пойдём, пойдём, милая, – затараторила Клара, подхватывая меня под руку. – Ты с дороги небось устала, замёрзла, натерпелась страху. Ничего, сейчас чайку с пирожками, и всё пройдёт. Я Клара, я здесь горничная и по совместительству повариха. А ты не смотри, что тут всё такое серое, мы люди хорошие, весёлые. Ну, относительно весёлые. Для Тоскливого Дола – очень даже весёлые.
Она тащила меня по коридорам, заговаривая зубы, и я даже не успевала рассматривать обстановку. Мелькали портреты на стенах (все с грустными лицами), какие-то рыцарские доспехи (в одном шевелилось что-то подозрительное), и периодически из-под ног разбегались тени.
Наконец мы остановились у двери, и Клара распахнула её с гордым видом:
– Вот! Голубая комната!
Комната и правда была голубой. Обои, шторы, покрывало на кровати – всё небесно-голубое. Но небо, как я уже знала, здесь было серым, поэтому голубой цвет выглядел неуместно и даже вызывающе.
– Красиво, – вежливо сказала я.
– Ага! – обрадовалась Клара. – Я сама обои клеила. Правда, привидения потом неделю жаловались, что у них рябит в глазах, но я сказала: терпите, не у вас одного проблемы.
Она подтолкнула меня к креслу у камина (камин не горел, но дрова лежали) и убежала за чаем. Я осталась одна.
Села в кресло. Обхватила голову руками. Всё происходящее было настолько абсурдным, что мозг отказывался это переваривать. Я попыталась применить логику. Итак, меня убило степлером. Я попала в другой мир. Здесь серое небо, грустные люди, говорящие привидения и лорды с синяками под глазами. Меня считают ведьмой из пророчества. У меня есть магический степлер.
Логика сломалась и запросила пощады.
В комнату влетела Клара с подносом. На подносе дымился чайник, стояла тарелка с пирожками и варенье в розетке. Пирожки пахли так, что у меня потекли слюни.
– На, кушай, милая, – засуетилась Клара. – Пирожки с капустой. Я тут немного успокаивающего корня мандрагоры добавила, но ты не бойся, это полезно, нервы укрепляет. И сон хороший будет.
Я схватила пирожок и впилась в него зубами. Вкусно. Невероятно вкусно. Горячее тесто, сочная капуста… Я чуть не заплакала от удовольствия.
– Клара, – спросила я с набитым ртом. – А что это за мир? Почему он такой… серый?
Клара вздохнула и присела на краешек стула.
– Это, милая, проклятие. Давнее. Сто лет назад наш мир был как ваш – с солнышком, с радугой, с птичками. А потом пришла Великая Тоска. Никто не знает, что это было. Может, тёмный маг нашкодил, может, боги прогневались. Только с тех пор небо таким и осталось. Серым. И люди грустные. И звери грустные. И всё грустное.
– А лорд Конрад? – спросила я. – У него синяки под глазами – это тоже от грусти?
Клара хихикнула:
– Ой, это его родовое проклятие. У них в роду все мужчины с синяками ходят. Говорят, прадед его на ведьме жениться отказался, вот она и обиделась. Теперь они все магическую метку носят, спать нормально не могут и служат в тайной страже до конца дней.
– Жестоко.
– А то. Но лорд Конрад ничего, держится. Работящий, занудный, но справедливый. Ты его не бойся.
– Я и не боюсь, – честно сказала я. – Я просто офигела от всего этого.
Клара понимающе кивнула, будто слово «офигела» было местным наречием. Потом вскочила:
– Ой, заболталась я с тобой! А мне ещё ужин готовить! Ты отдыхай, милая. Если что – зови. Я рядом.
Она выпорхнула за дверь, и я снова осталась одна. Доела пирожки, выпила чай (с мандрагорой или без, но он был обалденный), и вдруг почувствовала, что глаза слипаются. Усталость навалилась мгновенно, будто кто-то выключил рубильник. Я кое-как доплелась до кровати, рухнула на голубое покрывало и провалилась в сон даже не успев разуться.
Проснулась я оттого, что кто-то дышал.
Ритмично, тяжело, прямо у меня над ухом.
Я замерла. Открыла один глаз. В комнате было темно, только луна (серая, конечно) светила в окно. Я лежала на спине, укрытая пледом (видимо, Клара заходила), и смотрела в потолок.
Дыхание не прекращалось.
Я медленно, очень медленно повернула голову. Рядом с кроватью никого не было. Дыхание продолжалось.
Тогда я посмотрела вниз. Под кровать.
Там была темнота. Не обычная темнота, которая бывает под кроватями, а живая, шевелящаяся, густая, как кисель. И в этой темноте горели два глаза. Жёлтых, с вертикальными зрачками.
– Твою ж дивизию, – прошептала я.
Темнота под кроватью шевельнулась, и из неё раздался голос. Обычный человеческий голос, чуть хрипловатый, с лёгкой обидой:
– Привет. А я тут сижу. Скучно.
Я села на кровати, поджав ноги. Сердце колотилось где-то в горле.
– Ты… кто? – выдавила я.
– Я Сёма, – ответила темнота. – Тень под кроватью. Вообще-то я под этой кроватью уже лет тридцать живу. Ещё с прошлого хозяина. А ты кто?
– Я… Зоя.
– Красивое имя. – Темнота одобрительно колыхнулась. – Ты надолго? А то мне тут одному скучно. Иногда, конечно, привидения залетают, поболтать, но они всё больше о своём, о потустороннем. А тут ты живая, рыжая. Красиво.
Я моргнула. Я разговаривала с тенью под кроватью. Тень жаловалась на скуку и делала мне комплименты.
– Сёма, – осторожно начала я. – А ты… ты не опасный?
– Я? – Темнота, кажется, удивилась. – Да ты что! Я самый безобидный. Я пыль коллекционирую. И сквозняков боюсь. Вот если сквозняк, я сразу в щель забиваюсь, чтоб не сдуло.
– Понятно, – выдохнула я. – А… пугать людей – это ты так развлекаешься?