Кромешник 2. По ту сторону зари

Вершина знаний, мысли цвет, –

таким был университет.

А нынче, волею судеб,

он превращается в вертеп.

Гуляют, бражничают, жрут,

книг сроду в руки не берут,

для шалопая-школяра

ученье – вроде бы игра.

В былые дни такой пострел

всю жизнь над книжками потел,

и обучался он – учти –

до девяноста лет почти.

Ну, а теперь – за десять лет

кончают университет,

и в жизнь выходят потому,

не научившись ничему!

«Доброе, старое время»

поэзия вагантов пер. Л. Гинзбург.

Глава 1. Обеты

Нос зудел невыносимо, будто его щекотало с десяток разозлённых мелких духов, предпочитавших любым забавам озорство.

Последствия воображались без особого труда: пошевелиться в золотом чертоге в неположенный момент означало навлечь на себя гнев господина. А вместе с ним – и пристальное внимание оберегателей покоя, неусыпно бдящей на страже благонравия своры убийц. Косые взгляды антрацитовых, лишённых белков глаз впивались в лица цепкими крюками.

Надломленные, выжженные страхом изнутри.

Их обучали «правильному зрению» в Айсэ-Ллад-Ар, восточной башне на скале, одиноко возносящейся в устье Кедрового залива костлявым чёрным пальцем, куда мальчишек привозили робкими щенками, а забирали – черноглазыми статуями без проблеска мягкосердечья.

Оберегатели становились беспристрастны и неумолимы. Слепая ярость хозяина Семи Ветров. «Айсэлы», как их называли за глаза, когда-то были последней надеждой думающих и благородных. А стали – кошмаром и бедой. Ведь Хранители признали власть нового хозяина законной. А значит, и слепая ярость теперь оберегала именно его покой.

Норт Адальхэйн Эрвар о чём-то напряжённо думал. Точёное лицо окаменело, в глазах плясал аквамариновый огонь. Золотой чертог раболепно затаился, благоухая беллемлинской амброй, цибетином и дурным предчувствием. Посланец не смел разогнуть спины, обтянутой узорчатым сукном. И даже колдовской огонь как будто потускнел в ажурных клетках каменных светильников-соцветий.

– Что ж, ладно, – улыбнулся Эрвар и взмахнул изящной, почти женственной рукой. Печатки и перстни пробежали рябью разномастных бликов. – Мне нужны подробности. Мессир Кьявато, мессир Аррамунет, приблизьтесь. Остальных я отпускаю.

Сэтвенты переглянулись. Кьявато поклонился в пояс и наконец позволил себе незаметно сморщить зудевший нос. Облегчения гримаса не принесла, но хоть обсидиановые зенки оберегателей от него отлипли. А в суматохе спешивших прочь вельмож колдун смог незаметно почесаться и сморгнуть невольно выступившие в уголках глаз слёзы. Скорее всего, раздражение вызывал один из ароматов. Или пыль, заносимая с открытых галерей. А может – ядовитые миазмы атанора. Или же предчувствие беды, не покидавшее его с той поры, как Вильфар представил обществу белокурого воспитанника. Такой же пряной, ласковой весной, когда в порт прибывали первые торговые суда, а рощицы поили воздух нежным ароматом первых листьев и распускавшихся цветов. Сколько вёсен минуло с той поры? Тревога многократно оправдалась.

Норт Эрвар тогда глупо улыбался, как и пристало привезённому из чужедальних и не столь богатых стран мальчишке. Невинному отроку, как обозвал его тогда Вильфар, новой Лилии Ллакхара.

Кьявато позволил себе мысленную усмешку. Тот златокудрый отрок смотрел на них холодными, расчётливыми глазами будущего дракона. Идеального властителя, каким не был даже его знаменитый пращур. Каким не стать бы существу с живым и мягким сердцем.

Следовало ещё тогда покинуть Семь Ветров. Ведь он предчувствовал, чем всё обернётся. Мечтал бы ошибиться, но этот взгляд…

– Мессиры.

– Повелитель, – расплылся в сладостном оскале Аррамунет, поспешая через зал. Мантия вилась по полу, мягко шелестели камковые туфли.

– Повелитель, – разогнулся и Кьявато. Оправил затканные шёлком рукава, состроил мину поприличнее.

Норт холодно смотрел перед собой. Гонец не смел пошевелиться. Иных свидетелей, кроме незримо застывших под сводами горных духов, у пантомимы не было. И всё же не следовало расслабляться.

– Оренцио, – позвал Эрвар. И повернулся так внезапно, что застигнутый врасплох Кьявато замер на полпути. – Тебя что-то насторожило? Ты будто чуешь беспокойство – всегда морщишь нос. В твоём роду матронам не случалось путаться с кем из Диколесья?

Кьявато принял оскорбление равнодушно. И улыбнулся. Норт тоже «чуял беспокойство» и неизменно замечал всё, что следовало замечать. Только потому тот златокрудрый отрок и выжил в Семи Ветрах среди гаррот и ядов, стилетов и отравленных шипов. И глупо было бы корить смышлёного ребенка за то, во что они сами его и превратили.

– Прошу меня простить. Возможно, это реакция на одну из смол.

– Ну да, ну да, – усмехнулся Норт. – Одну из смол. И зовут её Ваа-Лтар.

По стрельчатым аркадам цвета вешних лепестков и пепла сквозняк носил на бархатных крылах обрывки ароматов: колдовских курений, сырого шёлка и цветов. Но ллакхар учуял запах погребальных плащаниц, кассии и мирры. А по узорчатым стенам сороконожками скользнули рубленые знаки.

Оренцио сморгнул и подтянул повыше уголки вдруг онемевших губ:

– Предательство Седьмого Колдуна обескуражило всех нас… – без ведома рассудка откликнулся вышколенный язык. А шея сама собой почтительно согнулась.

«Предательство Седьмого колдуна» – сперва то был лишь суеверный шёпот. Наместник Ставмена пропал где-то на людской равнине. Ушёл сквозь перламутровую дверь перехода, оставив недоигранную партию «четырёх начал», вино в чеканном кубке и недоумевавших слуг. Фигуры сиротливо высились на игровой доске. Ни слуги, ни вино, ни костяные воины Валтара так и не дождались. А наложницы покрыли головы пурпурным полотном и приготовились к дороге в Ас-Ллокхэн, город Жрицы, где примут либо смерть, либо «нежное прикосновение», навсегда закроют лица и посвятят себя служению, гимнам и чадящим алтарям.

Всё это Кьявато знать не следовало. Не раньше дознавателей и оберегателей покоя.

Аррамунет сделал суеверный жест, будто рассеивал сам звук дурного имени. Ваа-Лтар Ваа-Рди, молодой имтилец, наместник Ставмена, обласканный повелителем, отмеченный талантом и, чего греха таить, умом, какой бы следовало прятать.

Кьявато незаметно прикусил губу: Валтар слишком много шлялся по людским долинам, сидел в тавернах, наблюдал и слушал, водил знакомства с теми, кого следовало бы убивать без лишних разговоров. А затеваемое господином одобрял всё меньше. О чем не брезговал упоминать полунамёками во время их совместных игр в «начала» и степенных моционов в Каменном Саду.

– Вы были с ним дружны, – заметил Эрвар, тонко улыбаясь. Яркие глаза жалили, как скорпионий хвост. Раскалывали без труда любые выстроенные вкруг рассудка воображаемые стены.

– Не больше, чем с Вильфаром или Андрэвеем, – мягко отозвался Оренцио. – Мы – сердце твоего Сартана, господин…

Упоминание Андрэвея не делало ему чести – кто знает, чем оно в дальнейшем обернётся… Но так Кьявато надеялся ополовинить чашу гнева Адальхейна.

– Сердце, меня предавшее, – фыркнул Норт. Голубые, цвета полуденного неба над горами, радужки светились. Повелитель будто бы рассматривал картинки кодекса, разложенного на пюпитре. Читал явь, как книгу.

– Лишь Валтар, – заторопился прозорливый Аррамунет. – Но он не истинный ллакхар…

Какая глупость.

Кьявато мысленно вздохнул: все они не раз смешали кровь. И редкий род мог похвалиться чистотой. Наследники Эрвара Лилии, чьим именем проложил дорогу к трону господин, происходили от побочной ветви. Младший сын второй жены ллакхарского царя чудом пережил резню, был спрятан слугами и принят в доме Адальхейн, как равный. Кем была та вздорная наложница, что отравила первую жену, Кьявато тоже предпочёл сейчас не вспоминать. В присутствии наследника то знание грозило шибеницей и углями.

– Он из морского люда, – Вильфар развёл руками в широких, вычурно расшитых рукавах кафтана. – В их жилах вместо крови – солёная вода, – Эрвар только усмехнулся. – И это слёзы тех, кого они предали, – старый колдун печально улыбался, глубокомысленно качая головой. – Такой народ. И такова их суть. А честь, оказанная…

– Вильфар, я в нём ошибся, – перебил Норт без выражения. – Меня это… удручает. А в удручении, ты знаешь, я не могу владеть собой. – Лазурные глаза блеснули. Угроза вплела свой тонкий перезвон в прохладный шелест ветра, игравшего с шёлковым убранством галерей. – Потому, молю, предвосхищая бурю, найди мне всех причастных. Всех, кто знал и не донёс.

Сквозняк усилился, забился змеями в соломе на полу, согнал воронками рассыпанные лепестки. Гнев Эрвара крюками проникал под кожу.

Кьявато молча пялился в пространство. В каком-то смысле, под описание подходил и он сам.

– Я хочу увидеть их покаяние. Увидеть и лично убедиться в нём, – добавил тихо Норт. – Светлый Князь свидетель, я слишком сильно доверял Седьмому Колдуну. Такого впредь не повторится. Любой, задумавший предать меня, обязан горько пожалеть и послужить уроком. Всех имтильцев следует проверить, – распоряжения звенели, точно наконечники плюмбат о панцири пехоты. – Или мореходы позабыли о наследнике старшей княжеской династии Ваа-Дан? Стоит им напомнить?

– Возможно позже, – проронил Кьявато, уже размышлявший, как вернуть с равнины отправленного с Рыжим колдуна. – Заложник пригодится нам. Убить его мы всегда успеем. Ведь он присягнул Семи Ветрам.

– Валтар тоже, – заметил мрачно Адальхейн. – Рассказать, в каких словах он отрекался от обета?

Оренцио сглотнул засевшую за кадыком колючку. «Отрекался от обета». Запертые словами клятвы силы тысячью отравленных ножей вспороли бы несчастному глупцу трахею, разорвали тело изнутри, призвали духов-обережников от Кромки. И навек запечатали мятежника в сыром безмолвии за явью. Зачем обрёк себя на эту муку Валтар, Кьявато до сих пор не понимал.

– Но… для чего? – Аррамунет невзначай озвучил незаданный вопрос.

Для чего? Зачем Ваа-Лтар, блестящий кавалер, учёный муж, поднявшийся так высоко, решил так глупо от всего отречься? К тому же, прямо перед смертью. Милость и благодать Светлого Владыки оберегала избранный народ и после гибели бренной оболочки. Без них души колдунов за Кромкой преследовали и пытали слуги Тёмного.

– Ты задаёшь неправильные вопросы, Вильфар, – отмахнулся чуждый сантиментам Адальхейн. – Сейчас важнее то, ради кого. Проклятое навье, прелагатай, один из тех, которых я велел вам изловить! Кьявато!

– Да, мессир, – Оренцио склонился в выученном поклоне.

– Выясни, что узнал и понял этот кровосос.

***

В город они въехали уже затемно. Так что Мирко, свернувшийся калачиком в телеге под рогожей, скорее догадался, чем доглядел. По звуку, запаху и, видимо, «вещему дару», в который, чем дальше, тем больше верил. Неспроста же этот страшный глазастый колдун с серьгами говорил ему все эти злые вещи.

После свары на лесном привале, когда могучий, испятнанный узорами Горазд так выразительно метнул топор в страхолюда, мальчишку больше не трогали и не допытывали. А дударь ещё и подкармливал вымоченными в чем-то пряном и терпком лепёшками. Мирко, чуя хмель, боялся отказаться. Но настойка обладала-таки целительными силами, а не только пьянила. Лихорадка отступала, забирала с собой трясучку и слабость, но вероломно оставляла нетронутыми жуткие воспоминания и полынную горечь утраты, пустоты гулкой и страшной. Как брошенный овин. Как развалившаяся меленка вверх по Чудинке. Рассевшаяся, обветшалая, облюбованная летучими мышами и кромешниками.

Такой меленкой чувствовал себя Мирко. Кусал обветренные губы, пытался заслониться рогожкой от злых воспоминаний и тягучих снов, где безглазая Ладка сонно шаталась по краю кулиги в белом саване, мелодично звала мальчонку по имени и выплетала звуки колыбельной. А вокруг починка1 вместо леса частоколом стояли увенчанные чёрными, обугленными телами колья.

Мирко неизменно просыпался, давясь слезами и беззвучным воплем, взбивал ногами несчастную рогожу и прикусывал ладонь, чтобы не скулить.

Шмыгнув носом, мальчик подполз к прорехе в крашенине и оглядел сумрачную окрестность. Тревожный факельный свет, всюду сопровождавший их обоз, пятнал рыжими сполохами заскорузлые лица, высверкивал по кромкам не слишком тщательно схороненного вооружения. Выжлецы не привыкли прятаться или скромничать, это Пащенок – так его называли страхолюд с шилом и парни помоложе – понял сразу. Да и чего бояться таким, как они? Словно в подтверждение, мужики, сидевшие тут же под боком, затянули очередной похабный куплет. Мирко, на хуторе такого и от хмельных работников не слыхавший, лишь снова шмыгнул носом.

Снаружи Вадан придержал коня и ехал вровень с облучком, слегка откидываясь на высоком седле. Колдун о чём-то негромко переговаривался с правящим лошадьми Гораздом. Обычно телегой управлял Блажен – свирепый страхолюд кобыл любил куда больше, чем всех спутников, вместе взятых – или дударь, но сейчас оба сидели под крашениной. Жуткий Блажен, хвала Кудели, под второй, обозной, где отряд хранил харчи с излишками вооружения. Одноглазый, чем дальше, тем сильнее пугал мальчонку. Чего стоило хотя бы обещание пустить его «шкурку» на рукавицы к шубе, которую страхолюд упрямо ладил из пойманных белок. Мирко, с лёгкостью поверив, хоронился от мужика как можно дальше.

Наибольшее доверие вызывал «глазастый дрын» Вальфэ, несмотря на демонстрируемое оным равнодушие. Помощник старшего колдуна, скуластый мореход с ледяным взглядом, предпочитал одиночество: держался в стороне как от пьянствующих выжлецов – «славные хлопцы» в основном кидали кости и вяло переругивались – так и от благодушного рыжебородого Линтвара. Мирко обычно на привале сидел под боком у весёлого Милека-дударя и нет-нет, да косился на белоглазого. Вадан будто кожей чуял: неизменно поднимал раскосые глаза, отчего мальчишке становилось одновременно до мурашек жутко и благостно покойно. Если кто и мог защитить от упырей и мороков, стороживших сквозь Кромку, то только этот долговязый.

Вот и сейчас колдун без труда угадал направление, в упор посмотрел прямо на узкую прореху укрывавшего телегу крашеного полога, под которым затаил дыхание Мирко. Массивные серьги привычно блестели в ржавой рыжине чадивших факелов. Тени углубили и без того отчётливый рельеф сурового лица. Мальчик против воли удержал дыхание, воровато отстранился, утёр ладонью холодный нос. Дремлющий тут же Дуда, в очередной раз покачнувшись, когда телегу затрясло по разбитым камням мостовой, проснулся и поднял голову.

– Уже Гатинец? – спросил он сонно, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Ворготай, застава, – откликнулся Элько.

Ладный молодец в расшитой по вороту рубахе и портах цвета вешнего пригорка как раз швырнул на расстеленный между игроками рушник кости. Неодобрительно крякнул, огорченный результатом, и принялся разминать плечи.

– В Гатинец Рыжий, поди, Вадана пошлёт. А то и сам смотается. Невместно ему рожи наши перед комитом2 казать. – Элько сплюнул на сторону, скривил чистенькое, почти девичье лицо. В отличие от остальных, его-то рожа для подобных оказий вполне годилась. Вот только вряд ли кто-то рискнул бы ему об этом намекнуть.

Мирко быстро догадался, чем пахнет дело: он хорошо запомнил слова долговязого. Потому, осторожно пробравшись вдоль самого борта телеги, затаился у свёрнутых тюками одеял, готовый что-то предпринять. Что именно, он пока не придумал.

Что такое «застава», мальчик не знал, и принял камнем убранную дорогу за признак города, как и рассказывал прежде Малой Домаш о Сердаграде и столичной службе.

Телега остановилась.

Мирко услышал фырканье лошадей, сдержанную брань и скрежет металла. Как, переговариваясь, спешиваются верховые, Вадан с Линтваром. Вальфэ говорил негромко, с привычной сдержанностью. Рыжебородый, напротив, клокотал жизнерадостным, густым баском, покряхтывал и беспрестанно усмехался. Эдак держался стрыев3 кум Радевой, двужильный и могучий, с пузом бочкой, бычьей шеей и такими же повадками, когда заезжал в Овражки погостить на праздники или вёз товар на ярманку мимо их хутора. И Мирко знал, что означает такое поведение. Радек-Матица как-то раз в одиночку, выскирем4, тут же из земли вывороченным, раскидал навалившихся на него в дороге обдиральщиков, приметивших гружёную телегу без охраны на лесном перегоне. Рагва, мальчик даже не сомневался, обошёлся бы и без выскиря.

Мирко затаил дыхание, прислушался к густому, точно мёд, ровному говору колдуна. Тревожные мурашки побежали по загривку.

– Добро, Вадан. Так и поступим. Возьмёшь его на седло.

– Хорошо, – негромко согласился долговязый, чем-то позвякивая. – Кто теперь в Гатинце сидит?

– Хромого после Сауня5 холерина свалила. Так Эрвар эмиссара нового послал. Яцек Ловаль, кажется, – пророкотал Линтвар с едва различимым недовольством. – Очередной «отпрыск»… – Вальфэ ограничился хмыканьем. – Ловаль! Подумать только. Витусь, почитай, и не вылазит из Станбергваэра, на мягких перинах да в камзолах камковых наливками потчуется. А все герой, будто сам-на-сам с тем Дитмаром воюет.

– Казуист, – мореход говорил равнодушно, ничуть досадливым рассказом не тронутый.

– Казуист, – со вздохом согласился Рыжий. И, судя по голосу, даже повеселел. – Сюда б его, с реальными упырями казуистику свою применять.

– Не работает с ними это, – ответствовал степенно Вадан. И Мирко поверил, хотя понятия не имел, что значит странное слово. – Сам знаешь.

– Знаю.

– А с князьями да комитами – очень даже.

– Очень даже, – вновь усмехнулся Линтвар, явно беседой развлечённый. – И то ведомо.

– Хоть разницы промеж ними с птичий хер.

Судя по голосу, долговязый и не думал шутить. Но Рагва рассмеялся и даже по плечу помощника хлопнул от удовольствия.

– Бери мальчишку, и едем, – распорядился он с хохотком. – Может, поспеем к воротам, допрежь того, как караул упьётся.

Крашенина дёрнулась. Мирко, не успевший схорониться за одеялами, охнул и свалился через борт прямо под руку белоглазому. Вадан ловко ухватил мальчишку за шиворот, рывком вытянул наружу и беззлобно, но чувствительно встряхнул.

– Наслушался, шинора6? – от едва различимого стылого шёпота мальчик испуганно съёжился. Но вместо ожидаемой оплеухи колдун только слегка мазнул ладонью по волосам, будто пригладил. – Сопи потише, когда подслушиваешь.

Глава 2. Младший Адалин

Он уехал один.

Радимир проснулся поутру, обнаружил краткое напутствие, намаранное беглым почерком брата на куске пергамента, и, ещё не прочитав, догадался. Хотя до самого конца не верил, что Данимир мог так поступить.

Сам отрок предстоящей церемонии страшился до икоты, но ждал с замиранием сердца.

Радимир упал обратно на сундук. Брат обещал, всегда говорил, в очередной раз оправдывая своё отсутствие, что уж Гоминиум-то не пропустит. Палаты выстыли насквозь, аж зубы клацали, да иней по железкам проступил, но младший Адалин лишь плотнее сдвинул брови и завернулся в покрывало. Без счёту Громников, Совней и Щедрых Вечеров, Потешниц и Складных Седмиц, Бовтуней7 и Королевских именин, а уж его собственных… Радимир мог по костяшкам одной руки пересчитать, когда встречал их с братом.

В детстве Ойон утешал пробежавшегося по покоям и вопреки всем загаданным желаниям родни не обнаружившего мальчишку пирогами и присказками, устраивал потешные поединки егерей и подсовывал безделушки: резных коников, деревянных рыцарей и маленьких драконов. Мейнарт читал назидания и тайком сочувствовал. Его сурового, но благодушного участия теперь сильно не хватало. Потом, в Стударме, уже после смерти отца, вокруг галдели буйные дружки, неотлучный Гира, рассудительный Визэнд. Данимир чаще присылал с кем-то из своих товарищей – мрачных гвардейцев ему под стать, на все вопросы только хмуро что-то бормотавших – диковинные гостинцы. И диковины те незамедлительно превращались в предмет неизбывной зависти Биртагира и потаённого, почти хищного любопытства прочих студиозусов. Но Радимир всем им предпочёл бы общество брата.

А тот и теперь вместо себя оставил резные побрякушки, а сам сбежал в ночи, как тать, даже толком не попрощался.

Радимир несколько раз усиленно моргнул, поглядывая то за окно, то снова на коленки, где теперь покоился огрызок свитка.

«Не страшно, – напутствовал он мысленно с нажимом. – То служба. Данимир – гвардеец, верный слуга государыни. И если князепосланной угодно отослать его в ночи, он обязан ей повиноваться. Пусть даже… Пусть даже я…»

Отрок ни на миг не сомневался, что между долгом перед Её Величеством и личными делами брат, воплощение абсолютной преданности Королеве, выберет Её. Об этом в казармах тоже говорили. Прикажи миледи Айрин, и старший Адалин без раздумий сиганёт с Чертога вниз и не попробует смягчить падение.

Радимир повертел в пальцах чудной гостинец. Знаки, искусно выточенные на полированных гранях, прочитать он не сумел, но исполнение оценил по достоинству. Фибула, изящная и ладная, так и просилась на плечо.

Все ещё кутаясь в покрывало, Адалин задумчиво разглядывал перламутровые ромбы забранного фигурной рамой окна. Таинственный королевский наказ, стремительное исчезновение брата и их вчерашний, малоприятный, но многозначительный разговор вкупе навевали подозрения.

Радимир ни разу в жизни не покидал пределов долины Олвадарани. И самым волнующим путешествием по сей день оставалась Школярская Седмица, проведённая в стенах Поста, среди семёрки неразговорчивых солдат гарнизона, огромных, вылизанных беспощадными ветрами камней старинной кладки, скрежещущих воротов, решёток, странных механизмов, скрипящих вне зависимости от количества пролитого масла, изнурительного труда и вездесущей, неистребимой грязи.

Даже угроза свалиться с осклизлых каменюк и траченных временем лестниц не изводила отрока так, как эта жуткая, зловонная неряшливость. Адалину пришлось избавиться от целого сундука одежды, благополучно заплесневевшего в казарме. И всё же Радимир вспоминал Пост с нежностью: там он впервые взглянул на знаменитые просторы Голоземья, пустоши Мрачных Холмов, раскинувшие бурые объятия навстречу простуженному степному небу.

Здесь, в Долине, всё выглядело иначе. Ошмётки кудлатых облаков свивали дымные узоры вдоль скрипучих сосен, туманом оседали средь корней и пахли мокрой костяникой. Здесь истыканное верхушками деревьев, зубцами и пиками небо казалось маленьким и бледным.

Над Голоземьем же простор пьянил.

И больше всего замерзавшему в боевом ходу у едва тлеющей жаровни отроку хотелось промчаться верхом по рыжим, распадками изъеденным холмам, сцепиться с каким-нибудь чудищем из тех, что так пронзительно вопили по ночам. И… Радимир чихнул. Спрятал пергамент за пазуху, убрал мешочек с фибулой.

Голоземье, подвиги и походные костры растаяли в полумраке выстывших покоев. Ужель и впрямь дело идёт к войне? Но к чему тогда ссылка в Адалин и смутные «дела», которыми там следует заняться? И чем, вообще, там можно заниматься, в этом клятом Адалине? С егерями-выжлятниками по лесам аукаться, сов с перепёлками пугать? Или призраков фамильных между башнями выгуливать? Радимир, удручённый наклюнувшимися тяготами зрелости, уныло тряхнул смятыми кудрями: где уж там, Ойон, поди, и не позволит.

В покоях объявились незаметные, вышколенные хозяйской суровостью слуги. Радимир знал их с самого детства, по Адалину. Сутуловатого угрюмца Нацека, огромного, как бастион. Тихоню Боржека, улыбчивого и простого, как колода. Трёх неразлучных товарищей: Готгарда, Норбера и Отакара. Радимир помнил, как именно отец уговорил брата. И теперь, глядя на расторопную, слаженную деятельность, порадовался родительской прозорливости. Хотя Данимир не особенно в них нуждался и с радостью отправил бы восвояси, придворное положение обязывало.

– Отакар, Боржек! Нацек! – Радимир выбрался из-под покрывала и приободрился.

Двужильные еретники в привычных кафтанах с фамильной мантикорой Адалин тотчас замерли, кто – где. Нацек, в одиночку нёсший здоровенную, паром исходившую бадью, осторожно опустил занесённую ногу, молча поклонился и лишь затем, удостоверившись, что знак почтения засчитан, продолжил прерванное шествие.

– Мессир Радимир, – осклабился Готгард, укладывая дрова подле камина. – Утро доброе. Подать чего? Сыра там, пряников?

– Благодарю, – вежливо потряс головой отрок и нарочно проигнорировал сострадательные взгляды. – Мне пора переодеться.

– А то как же, – солидно покивал Норбер, как раз перекладывавший приготовленные наряды.