- -
- 100%
- +
Пролог
Он умер от кофеина и хронического недосыпа, хотя любил повторять, что его убьёт дедлайн. Ирония судьбы оказалась не лишена вкуса — она предпочла коктейль из трёх эспрессо, энергетика и полусонного состояния «надо бы поспать, но коммит не пушанул».
Сначала просто заколотилось сердце. Быстро, сбивчиво, будто пыталось сбежать из грудной клетки через горло. Потом добавилась духота, звон в ушах и липкий холодный пот на спине — классический джентельменский набор программиста, перешедшего на четвёртые сутки без сна. Денис попытался сделать глубокий вдох — не получилось. Грудную клетку сдавило невидимым обручем. «Надо бы вызвать скорую» — эта мысль промелькнула где-то на задворках сознания, но руки уже не слушались, а экран монитора расплывался в яркое белое пятно.
Последнее, что он помнил из своей прошлой жизни: строчка кода, которая никак не компилилась, и беспорядок на столе, который стал его надгробным памятником. Три пустых стаканчика из-под кофе, два смятых пакета от чипсов, банка энергетика с оторванной крышкой, ещё одна — полная, нетронутая, салфетки с формулами, которые он уже не помнил. И курсор, предательски моргающий на пятнадцатой строке.
А потом — темнота.
И, внезапно — свет.
Мерцающий, живой, свечной. И запах ладана, смешанный с чем-то горьким и металлическим — как в больнице, только больницы пахнут не так. Там пахнет хлоркой и надеждой, а здесь здесь пахло воском и травами. Или просто модными благовониями, кто ж разберёт.
Денис открыл глаза.
Потолок был чужой. Высокий, сводчатый, с тёмными деревянными балками, на которых болтались какие-то высушенные травы и, тускло мерцающие, странного вида светильники, которые мерно покачивались на цепях, словно их кто-то забыл прикрутить как следует. Он лежал на узкой кровати, застеленной грубым бельём, пахнущим лавандой и сыростью. Рядом, в резном кресле, дремал человек в чёрной мантии: седой, с лицом, изрытым морщинами, и длинными костлявыми пальцами, сложенными на животе.
Денис попытался сесть — и едва не застонал. Тело было словно не его. Он чувствовал это сразу: чужая длина рук (слишком длинные пальцы, как у пианиста), чужая ширина плеч (и мышцы твёрдые, будто канаты под кожей), чужой, более низкий и тяжёлый голос, который вырвался, из горла, от удивления.
— Что — начал он и захрипел. В горле пересохло, будто он нажрался песка.
Человек в кресле открыл глаза. Мгновенно, без всякой сонной задумчивости. Посмотрел на Дениса долгим, изучающим взглядом — и вздохнул с облегчением, смешанным с тревогой.
— Сработало, — тихо сказал он. — Слава богам. Хоть и не совсем так.
— Где я? — голос всё ещё не слушался, слова выходили с хрипом. — Что со мной? Я я помню, у меня сердце
— У вас остановилось сердце, — спокойно, даже буднично сообщил человек в мантии. Он говорил так, будто оглашал прогноз погоды на завтра: «Ночью заморозки, днём — ваша клиническая смерть». — Вы умерли. Прямо здесь, на этой кровати. Я пытался вернуть вашу душу, но — он запнулся, подбирая слова, — но что-то пошло не так.
Денис уставился на свои руки. Чужие. Длинные, бледные, с тонкими пальцами. На одном пальце — массивное золотое кольцо. Дракон, пожирающий звезду. Денис не носил таких колец. Он вообще не носил украшений, кроме дешёвых часов с AliExpress.
— Я не понимаю, — медленно сказал Денис. — Чьё это тело?
Человек в чёрном опустил взгляд. Помолчал. Потом ответил с неохотой врача, который вынужден сообщить диагноз, но знает, что пациент его не поймёт:
— Ваше, — сказал он. — Теперь ваше. Я притянул вашу душу вместо той, что ушла. Она должна была вернуться — это была тонкая, почти ювелирная работа, поверьте, — но не вернулась. А вы пришли. Я не знаю, почему так вышло. Возможно, вы были ближе.
Денис почувствовал, как в груди — в чужой, не своей груди — заколотилось сердце. Сильное, ровное. Спортивное. Определённо не его, вечно загнанное кофеином и авралами сердце. Оно билось сейчас с обидной лёгкостью, будто насмехалось: «Эй, новый хозяин, расслабься. Я могу ещё сто лет стучать».
— Кто вы? — спросил Денис.
— Я тот, кто умеет говорить с мёртвыми, — ответил человек. — И иногда возвращать их к жизни. С переменным успехом, как видите. Можете звать меня мастер Рейнар. Можете даже «эй, вы». Я не гордый.
Он помолчал, потом добавил тише, почти шёпотом:
— Вам нельзя себя выдать. Кто-то ждал Вашей смерти. Вам нужно ясно осознать, кто Вы теперь, вжиться в новую роль, и не ошибиться. Потому что цена ошибки — жизнь.
За дверью послышались шаги. Много шагов. Кто-то взволнованно спросил (высокий женский голос, срывающийся от надежды):
— Он очнулся? Лекари сказали, пульс восстановился!
Человек в мантии быстро поднялся, отряхнул мантию и наклонился к Денису. Шепнул так, чтобы слышал только он:
— Вы не помните своё имя. Не помните ничего. Хорошо? Так даже лучше. И главное, — он почти коснулся губами уха Дениса, — не говорите никому, что Вы не тот, за кого Вас принимают. Иначе Вас убьют. Может быть не сразу. Но очень качественно.
Денис хотел спросить: «За кого меня принимают?», но дверь распахнулась, и в комнату хлынул яркий свет, голоса, запахи духов и дорогой ткани.
В проёме стояла женщина. Ей нельзя было дать больше сорока пяти — ухоженное лицо, тёмные волосы, уложенные в сложную причёску, дорогое платье из тяжёлой ткани, расшитое серебром. Красивая. Уставшая. С припухшими от слёз глазами. И смотрела на него так, будто видела воскресшее чудо.
— Сын мой, — выдохнула она. — Ты жив.
Денис открыл рот.
Закрыл.
Проморгался.
Пожалел, что не выпил тот второй энергетик — может, тогда его душу хотя бы запустило обратно в его собственное, такое родное, такое понятное тело без драконьих колец и знатной родни за спиной.
И сказал первое, что пришло в голову:
— Воды, пожалуйста.
Это было единственное, что он сейчас точно мог попросить, не спалив себя.
Глава 1. Артефакторы — народ безответственный
Провожать родителей — ритуал, который Элинор Рэйвенвуд ненавидела с детства. Не потому, что скучала по ним — хотя и поэтому тоже. А потому, что каждый раз это занимало не меньше часа и неизбежно заканчивалось катастрофой.
— Олдрик, ты положил амулеты от проклятий?
— Положил, Сильвана. И карту, и свечи, и запасные сапоги.
— А мазь от ожогов?
— Мазь в моей сумке. А вот портальных амулетов ты положила ровно два, а нужно три!
Спор перерос в перепалку, перепалка — в обыск экипажа. Элинор стояла на крыльце, скрестив руки на груди, и с тоской смотрела на идеально синее небо. Надо же — хотя бы погода не подвела. В прошлый раз, когда родители уезжали на поиски артефактов в южные болота, шёл проливной дождь, и отец умудрился поджечь себе шарф, пытаясь зажечь магическую лампу. Шарф пришлось тушить прямо на нём, и следующие две недели Олдрик Рэйвенвуд щеголял опалённой бородой и гордой улыбкой: «Зато мы нашли клад!» Кладом оказалась дюжина старинных монет и скелет реликтового дракона: эти ящеры жили тысячи лет назад и ещё не имели человеческой ипостаси.
Отец вынырнул из недр экипажа с торжествующим лицом и зажатым в зубах компасом. Компас был бережно уложен в дорожный саквояж под ликующие восклицания главы семейства:
— Нашёл! Я же говорил, что мы его взяли!
— Ты его только что нашёл в моей шляпе, — фыркнула мать. — Без меня вы оба пропадёте.
Она вдруг выбралась из экипажа, отряхнула юбку и — неожиданно для Элинор — обняла её. Крепко, по-матерински, обдавая запахом духов «Вересковая долина».
— Милая, — сказала Сильвана негромко, — мы ненадолго. Ты справишься. Ты у нас умница. Обязательно вернёмся до королевского бала, чтобы избавить тебя от необходимости присутствовать там.
Элинор счастливо замерла в объятиях. Мать не часто была такой открытой — обычно всё её внимание доставалось артефактам и раскопкам. Но Элинор не обижалась на родителей, ведь и сама предпочитала работу в мастерской общению с живыми людьми.
— Справлюсь, — ответила Элинор, уткнувшись носом в материнское плечо. — Я ведь уже не маленькая.
— Несомненно, — согласилась Сильвана, отстраняясь. — Но сердце за тебя всё равно болит. Ты это не работай допоздна. И ешь нормально, а то Мейбл нам жалуется.
— Мейбл уже извелась, — усмехнулся отец, вылезая из экипажа. — Я получил ещё одно письмо вчера. «Барышня худеет на глазах, кормите её, пока не исчезла совсем».
Элинор фыркнула.
— Я просто забываю поесть, когда работаю.
— Вот это и страшно, — отец потрепал её по макушке, и от его широкой ладони по спине разлилось тепло. — Ладно, давай, перечисляй. Что там надо помнить?
Элинор вздохнула, но теперь этот вздох был не раздражённым, а почти домашним.
— Заказы, клиенты, гильдия. И не заходить к тебе в мастерскую.
— Именно, — отец подмигнул. — А то там драконьи хвосты из стен торчат.
— Никаких драконьих хвостов, — строго сказала мать. — Что ты с ней, как с ребёнком? Там опасные армейские артефакты, отец ещё не отправил их в военное ведомство. Кстати, и в спальню к нам лучше не заходи: там сундук твоей прабабки Аделины. За сорок лет никто так и не смог его вскрыть. Вот ведь старая перечница — загадала загадку потомкам, а от неё всего можно ожидать, может в сундуке пара заколок и чулок, а может древнее проклятье. Не лезь, Элинор. Прошу тебя. Ради твоей же безопасности.
— Я помню, — сказала Элинор, и в её голосе не было привычного «бла-бла-бла». Потому что мать просила — не приказывала, а просила. И это было важнее.
— И прояви уважение к гильдии, — добавила Сильвана уже мягче. — Отец гордится, что сумел объединить артефакторов. Мы надеемся, что ты посетишь традиционное чаепитие, как представитель рода Рэйвенвуд. Просто будь там, кивай и улыбайся.
Отец хлопнул Элинор по плечу — не больно, а скорее по-медвежьи, с любовью.
— Смотри у меня, — сказал он. — Вернёмся — устроим семейный ужин. С пирогами. Мейбл обещала испечь твой любимый, с вишней.
— С вишней? — Элинор оживилась. — Это шантаж.
— Это мотивация, — ухмыльнулся отец. — Чтобы ты нас дождалась и не уморила себя голодом.
Мать помахала на прощание:
— Мы очень тебя любим, Элинор. Помни это и слушайся старушку Мэйбл, она зайдёт тебя проведать.
— Помню, — ответила Элинор, и у неё вдруг защипало в носу.
Экипаж дёрнулся, взметнул облако пыли — и скрылся за поворотом.
Элинор постояла на крыльце, дождалась, пока пыль осядет, и вытерла глаза рукавом.
— Дурацкая пыль, — сказала она в пустоту.
— Каррр! — поддакнул ворон Бенджамин с подоконника. — Дурррацкая.
Элинор уже сделала шаг к дверям, когда из-за угла дома показался мистер Гримшоу, дворецкий. Седой, поджарый, в неизменном чёрном сюртуке, он выглядел так, будто завтракал исключительно чопорностью и улыбался только по большим праздникам.
— Барышня, — сказал он сухо. — Вы сегодня работаете допоздна?
— Скорее всего, мистер Гримшоу. А что?
— Кухарка, миссис Баттон, отпросилась на сегодняшний вечер. Ужин будет холодный. Я, если позволите, оставлю его в буфете.
— Конечно, мистер Гримшоу, спасибо.
Гримшоу кивнул, развернулся и зашагал к флигелю. Элинор смотрела ему вслед и думала: как хорошо, что хотя бы он не спрашивает про сундук, не отчитывает её за пренебрежение едой и не считает маленькой несмышлённой девочкой.
— Гррримшоу не нррравится, когда ты ррработаешь ночью, — прокаркал Бенджамин, перелетая ей на плечо. — Он перрреживает за заррряд магических светильников. Говорррит, они слишком быстро садятся из-за твоих ночных бдений.
— Гримшоу переживает за бюджет, — поправила Элинор, входя в дом. — И за то, чтобы я не спалила мастерскую к приезду родителей.
— Каррр! Это тоже, — согласился ворон.
Мастерская встретила её привычным хаосом. Три грязные чашки на столе — из-под кофе, чая и непонятно чего, заросшего чем-то зелёным и мохнатым, — гордо возвышались среди вороха пергаментов. Элинор давно перестала мыть посуду. Она называла это «стратегическим накоплением артефактов для мойки». Бенджамин называл это «свинарррником», но у ворона не было права голоса. Не в мастерской Элинор.
Календарь на стене пестрел пометками. «Графиня Вэллс — заказ к среде» было написано аккуратно, почти каллиграфически. «Гильдия — чаепитие в четверг» — менее аккуратно, с лёгким нажимом, выдававшим глубокую внутреннюю боль. «Аукцион в пятницу» — просто и деловито. И чуть ниже, обведённое в красную рамку, словно предупреждение о конце света: «Королевский бал — через полторы недели». Элинор подчеркнула эту строчку дважды, но не от нетерпения, а с досадой: надо же было Лиании вбить себе в голову, что ей нужно «выйти в свет».
— Выйти в свет, — проворчала она, обращаясь к пустоте. — Ей легко говорить. Её единственная работа — таскаться по всяким балам и светским раутам и светить лицом, чтобы удачно выйти замуж. А я артефактор. Моё место — здесь.
Но Лиания была права в одном: нормальные заказчики сами не приходят. С ними нужно встречаться на балах, приёмах, аукционах. Иначе так и будешь чинить зеркала выжившим из ума старухам, которые обижаются, когда им говоришь правду.
На стене висел портрет родителей. Олдрик и Сильвана Рэйвенвуд в полный рост, в парадных мантиях, с гербом рода — вороном, держащим в лапе руну. Элинор когда-то приписала внизу тонкими чернилами: «Вернуться до зимы, клятвенно обещали (в 5-й раз)». С тех пор они уезжали и возвращались, но подпись осталась — как напоминание, что верить на слово Рэйвенвудам не стоит, если охота за древними артефактами увлечёт родителей, то они могут надолго забыть дорогу домой.
— Хотя, — сказала она себе, — я такая же. Стоит увлечься работой, и забываю обо всём на свете.
Бенджамин перелетел с её плеча на спинку стула, оставив на платье пару перьев. Элинор вздохнула и взялась за заказ графини Вэллс.
Зеркало лежало на столе, завёрнутое в расшитый платок. Когда Элинор его развернула, оно злобно сверкнуло отражением: вместо её лица на неё смотрела какая-то утрированная красавица, с идеальными чертами лица и гладкой, фарфоровой кожей.
— Очень смешно, — сказала Элинор зеркалу. — Мне ещё нет двадцати одного, не обязательно так льстить.
Зеркало показало ей язык. Магический, разумеется — длинный, раздвоенный, фиолетовый.
— Не капризничай, — строго сказала Элинор, доставая инструменты. — Я знаю, что ты можешь быть нормальным. Это твоя хозяйка привыкла к лести, мне можно показывать всё как есть.
Работа продвигалась медленно. Зеркало упрямилось и, казалось, намеренно показывало Элинор на десять лет старше при каждом удобном случае. «Хорошо хоть не на сотню», — мрачно подумала она, откручивая заднюю крышку и вникая в запутанные магические контуры.
Ближе к полудню в дверь постучал дворецкий, привёл торговца с партией «древних» амулетов. Элинор знала его — господин Флиттер, маленький юркий человечек с маслеными глазками и вечной улыбкой, которая не сходила с его лица даже когда он врал. А врал он всегда.
— Герцогиня Рэйвенвуд! — пропел он, входя. — Какая честь! Я принёс вам удивительные артефакты, настоящие древности из раскопок в Вентарре!
— Вы не перепутали меня с моей матушкой? — скривилась Элинор от наглой лести, не отрываясь от зеркала. — Я пока что леди Рэйвенвуд, не герцогиня. Амулеты Из Вентарры, значит?
— Именно! Тысячелетние амулеты, каждый с уникальным проклятием! — он разложил на столе пять безделушек, которые даже на вид были подделками. Один амулет был явно склеен из трёх разных, другой блестел свежей краской, третий и вовсе светился в магическом спектре как новогодняя гирлянда — верный признак недавнего изготовления.
— Господин Флиттер, — сказала Элинор, откладывая отвёртку. — В прошлый раз вы пытались продать мне «уникальный жезл повелителя стихий», который оказался обычной палкой с наклеенной руной.
— Это была ошибка поставщика!
— Палка была свежесрезанной. На ней даже кора ещё не высохла.
Флиттер замялся, но тут же продолжил улыбаться.
— Но эти амулеты — совсем другое дело! Вот, например, — он поднял тот, что светился как ёлка, — защита от порчи!
— Он светится в магическом спектре как новогодняя ёлка. Это значит, что его сделали не больше месяца назад.
— Амулеты Вентарры очень быстро становятся древними!
Элинор открыла рот, чтобы ответить наглецу, но тут вмешался Бенджамин. Ворон сорвался со спинки стула, подлетел к торговцу и громко каркнул прямо ему в ухо:
— Каррр! Врррёшь, каррр!
Флиттер подскочил от неожиданности, уронил амулеты, и один из них разбился об пол, обнажив внутри обычную гайку.
— Гайка? — медленно сказала Элинор, поднимая её. — Господин Флиттер, вы пытаетесь продать мне амулет с гайкой внутри?
— Это это магическая гайка! — выкрутился торговец, хватая остатки товара. — Очень редкая! Я зайду в другой раз!
Он вылетел из мастерской быстрее, чем Бенджамин успел каркнуть ему вслед. Элинор посмотрела на дверь, на гайку в руке, на Бенджамина, который гордо чистил перья, и вздохнула.
— Спасибо, Бенджамин.
— Каррр! Я говорррил не пускать этого прррохвоста.
— Ты всегда всё правильно говоришь.
Она вернулась к вредному зеркалу графини. Время шло, чашки на столе множились, а с ними — и количество выпитого кофе.
Только когда за окном начало темнеть, магическое зеркало на стене — то, которое служило для связи, а не для красоты — ожило. В тусклом свечении проступило лицо Лиании: рыжие волосы растрёпаны, веснушки ярко выделяются на бледной коже, глаза горят авантюрным огнём.
— Элинор! Ты уже решила в чём идёшь на бал?
Элинор, которая как раз в этот момент подносила ко рту кружку с очередным кофе, едва не поперхнулась.
— Здравствуй, Лиания. Я в порядке, спасибо. Заказы выполняю, хорошо себя чувствую. А ты как?
— Бал, Элинор! — Лиания проигнорировала сарказм с ловкостью, выработанной годами дружбы. — Говорят, принц наконец появится в свете после болезни. Все потенциальные невесты уже точат когти. В общем, готовятся. А ты снова хоронишь себя в мастерской вместо того, чтобы занимать очередь к королевской модистке.
— Я же не невеста. Я артефактор.
— Ты же леди. И дочь архимага-артефактора королевства Азурион. Приглашение у тебя давно лежит. Ты обязана быть. Это не я придумала, это этикет.
Элинор поморщилась. Приглашение и правда лежало в ящике стола — красивая карточка с гербом Лазурионов — синим драконом, пожирающим звезду. Она планировала сделать вид, что потеряла его. Или что его съел Бенджамин. А может быть, отговорилась бы несварением желудка. Хотя такое оправдание, в третий раз подряд, вряд ли убедило бы королевскую семью.
— Да брось, — Лиания понизила голос, переходя на доверительный тон. — Тебе же нужны нормальные заказчики и поставщики. А не эти проходимцы, что к тебе сейчас ходят. Господин Флиттер, например, с его гайками.
— Ты знаешь про гайки?
— Весь город знает про гайки, его уже гонят из всех приличных домов столицы. В общем, — Лиания махнула рукой, — выйдешь в свет, познакомишься с людьми, глядишь, и заказы посыпятся. Не век же тебе чинить старушечьи пенсне и заклеивать магические веера. Ты талантливее. Ты можешь создать собственную линейку артефактов. Тем более ты член гильдии!
Элинор промолчала. В этом Лиания была права, вот только членом гильдии она стала благодаря своему отцу.
— Ладно, — сдалась она. — Я подумаю.
— Не подумаешь, а поедешь, — отрезала Лиания. — Я за тобой заеду. И, кстати, — она понизила голос до шёпота, и в зеркале отразилась её хитрая физиономия, — тут такое говорят Будто принц так и не поправился до конца. Ходят слухи, что он потерял память. И на драконьей площадке ни разу не появился после болезни, а раньше почти каждый вечер оборачивался драконом. Поговаривают, будто болезнь выжгла что-то внутри него.
— Сплетни, — пожала плечами Элинор, хотя внутри кольнуло любопытство.
— Наверное. Но придворные шепчутся. И Морвенна, эта старая интриганка, фаворитка покойного короля, что-то крутит вокруг своей внучки. Говорят, она хочет во что бы то ни стало пристроить её за принца. Так что на балу будет жарко.
— Мне-то что? Я за заказами, а не за принцем.
— Какая же ты зануда, — хмыкнула Лиания. — Ладно, увидимся. Не смей отказываться!
Зеркало погасло, оставив Элинор наедине с догорающим светильником и Бенджамином, который дремал на шкафу.
Элинор посидела ещё немного, глядя на своё отражение в потухшей магической поверхности. Потом вздохнула и отставила кружку.
Глубокой ночью она закончила с зеркалом. Нашла в нём застарелую магическую «бородавку» — сгусток кривой энергии, который заставлял артефакт капризничать. Аккуратно сняла её специальным пинцетом, подержала над свечой, пока та не распалась на безопасные искры, и удовлетворённо кивнула.
Зеркало, в знак благодарности, показало Элинор её настоящее лицо — молодое, слегка осоловелое от недосыпа, с карими глазами и каштановыми кудрями, выбившимися из пучка.
— Вот так-то лучше, — сказала она.
Она упаковала зеркало для отправки графине Вэллс — аккуратно, в несколько слоёв гофрированной ткани, которую Бенджамин называл «это хрустящее безобразие». Написала сопроводительное письмо, где вежливо, но твёрдо указала, что за работу положено заплатить немедля, а не «в счёт будущих заказов». Потом разобрала документы для аукциона и даже нашла в них ошибку в подсчёте стартовой цены — отец, будучи гением артефакторики, был полным нулём в бухгалтерии.
— На двадцать процентов ошибся, — пробормотала Элинор, исправляя цифры. — Мать опять будет ругаться.
Бенджамин открыл один глаз.
— Каррр! Напомни ей, что ты спасла аукцион.
— Напомню. И попрошу прибавку к карманным деньгам.
— Каррр! Тебе двадцать лет. Какие карррманные деньги?
— Это была ирония, Бенджамин.
— Каррр, — ворон обиженно закрыл глаз. — Я не обязан ррразличать иррронию. Я птица.
Элинор откинулась на спинку стула, потянулась — спина хрустнула, как старый пергамент — и посмотрела на лестницу, ведущую на второй этаж.
Там, в спальне родителей, стоял маленький сундук. Серебряный замок которого не поддавался лучшим артефакторам Азуриона десятилетиями. Детище Аделины, её прабабки, которая была гениальна, безумна и, по слухам, когда-то едва не вышла замуж за короля.
«Скоро двадцать один, — подумала она. — Пора доказать, что я не маленькая девочка».
— Ладно, — сказала Элинор, вставая. — Пора и мне попробовать потягаться с прабабкой в хитрости.
Бенджамин распахнул оба глаза.
— Каррр! Ррродители говорррили не трррогать сундук.
— Они всегда так говорят.
— Каррр! Тогда меня послушай: не открррывай его.
— Почему?
— Потому что умные птицы не лезут в чужие гнёзда.
— Ты лезешь в моё гнездо каждый день.
— Я исключение. Я крррасивый.
Элинор фыркнула и пошла к лестнице.
В спальне родителей пахло мамиными духами и старыми пергаментами. Мебель была накрыта белыми простынями. Элинор зажгла светильник, и магический свет выхватил из темноты маленький сундук в углу, на комоде.
Размером он был не больше кота. Деревянный, с потускневшей серебряной пластиной вместо замочной скважины. Руны на пластине тускло мерцали.
Элинор присела на корточки.
— Не бойся, — сказала она себе. — Это просто сундук. Хуже, чем открыть его, может быть только не открыть и потом жалеть всю жизнь.
Она провела пальцем по рунам, которые едва заметно вспыхнули под её пальцами, и кольнули магией. Элинор отдёрнула руку, но попытки открыть сундук не оставила. Попробовала нажать на пластину — ничего.
— Ладно, — прошептала она. — Может, он вообще не магически заперт?
Она дёрнула за ручку — чисто машинально, для проверки.
Крышка открылась с тихим, почти ласковым щелчком.
Элинор застыла. Светильник дрогнул в её руке. Сундук, который не могли вскрыть лучшие артефакторы Азуриона на протяжении десятилетий, открылся от простого прикосновения.
Она не понимала, как. Она вообще ничего не понимала.
Внутри, на бархатной подушечке, лежал браслет. Тёмное серебро, матовое, почти чёрное. Три мутных камня. Рядом — кожаный дневник с выцветшим тиснением и ворох старых писем, лент, безделушек.
Элинор сначала взяла дневник. Пролистала первые страницы. Почерк старомодный, витиеватый. Первая запись, которую она успела прочитать:
«Сегодня во дворце снова видела Тедди. Он всё такой же неуклюжий, но в его глазах что-то есть. Король, конечно, хорош, но с Тедди я могу быть собой. Жаль, что он никогда на меня не посмотрит. Говорят, он якшается с той выскочкой Морвенной. Ну ничего, я ещё утру нос этой стерве. А король король — это вопрос статуса, а не чувств».