Упырь в сыскном агентстве

Глава 1. В которой кандидат наук случайно провалил важный эксперимент и очень этому не рад

Вениамин Клыков искренне ненавидел ночные смены.

Во-первых, они безжалостно сбивали режим. Во-вторых, в пустом институтском коридоре эхо его шагов приобретало зловещую глубину — такую, что каждый раз хотелось резко обернуться и проверить, не крадётся ли кто следом с явным намерением огреть его тяжёлым, тупым предметом по темени. В-третьих, кофе из автомата на первом этаже имел стойкий привкус пластмассы и горелых зёрен — напиток, который мог оценить разве что человек с полностью атрофированными вкусовыми рецепторами.

Но диссертация «Влияние экстремальных температур на конформационные изменения белковых соединений в среде с пониженным pH» сама себя не напишет, а сроки поджимали с каждой минутой.

— Главное — не отвлекаться, — пробормотал Веня, в сотый раз протирая очки мягкой тканью. — Строго по протоколу: схема уже отработана на лабораторных мышах. Пробирка А-7 — нагрев до сорока градусов, замер показаний, приём внутрь, повторный замер через полчаса. Пробирка Б-7 — нагрев до сорока пяти...

Он говорил сам с собой, потому что поговорить было решительно не с кем. Коллеги разошлись ещё в шесть вечера, пожелав Вене «удачной ночи с реактивами». Это прозвучало двусмысленно, но Веня не обиделся. Он вообще редко обижался — просто записывал обидчиков в специальный блокнот с пометкой «обсудить некорректное поведение», а через неделю неизменно забывал, куда его положил.

Лаборатория гудела ровным, раздражающим светом люминесцентных ламп. На столе выстроились аккуратные ряды пробирок — Веня расставлял их по высоте, цвету содержимого и субъективной степени важности. Беспорядка он органически не выносил. Беспорядок в пробирках ведёт к беспорядку в мыслях, а беспорядок в мыслях — к фатальным ошибкам. Так говорил его научный руководитель, профессор Ложкин. Правда, сам профессор вечно путал колбы и однажды поставил тяжёлую воду в холодильник для образцов — отчего она «обиделась», замёрзла и благополучно разорвала контейнер.

— Пробирка Б-7, — Веня потянулся к штативу, но рука на мгновение дрогнула.

Он замер.

С левой стороны стола стояли две почти одинаковые пробирки. Одна — уже пустая: в ней находился рабочий раствор А-7, который Вениамин уже принял внутрь после нагрева и замера всех показателей. И вторая... с надписью «Осторожно! Только для наружного применения! Не пить!», выведенной красным маркером жирными, пугающими буквами. Это был экспериментальный состав, который Веня синтезировал на прошлой неделе, проверяя теорию профессора о влиянии щелочной среды на белковые цепочки.

Состав получился ядрёным: при контакте с кожей он вызывал лёгкое пощипывание, а при попадании внутрь, по скромным расчётам, должен был парализовать человека. Примерно на полчаса. Сугубо в теории, разумеется.

Веня моргнул.

И взял ту самую пробирку.

— Так, сейчас и её попробуем подогреть, — пробормотал он машинально, ставя пробирку в штатив. — Тридцать семь градусов, температура тела… посмотрим, как поведёт себя...

Он осёкся.

Потому что пробирка, которую он держал в руках, была холодной. А экспериментальный раствор, как он вдруг отчётливо вспомнил, должен быть комнатной температуры, чтобы не потерять активность.

Веня медленно, с нарастающей тревогой, поднёс пробирку к глазам. На ней не было красной надписи.

На ней вообще не было никакой надписи.

— О нет, — одними губами прошептал Веня. — О нет-нет-нет.

Он судорожно оглянулся. На столе, ровно в том месте, где пять минут назад стояла зловещая пробирка, теперь обнаружилась надпись: «Осторожно! Только для наружного применения! Не пить!» — выведенная красным маркером аккуратным профессорским почерком.

Но сейчас в руках у Вени, абсолютно точно и без вариантов, была рабочая пробирка А-7 с раствором для диссертации.

А где-то в его организме, отправившись в увлекательное путешествие по пищеводу, уже находились три миллилитра концентрированной дряни, которая должна была превратить человека в неподвижную статую со стеклянными глазами.

— Я идиот, — констатировал Веня голосом человека, который наконец осознал всю глубину своей гениальности. — Я законченный, клинический, стопроцентный идиот с мокрой ватой вместо мозгов.

Он аккуратно поставил пробирку на место и замер, прислушиваясь к себе. Ничего не происходило. Руки не немели, ноги не отнимались, сознание не мутилось, и мир не стремился перевернуться. Может, пронесло? Может, состав оказался не таким уж ядрёным, как выглядел на бумаге? Может, профессор ошибся в расчётах, и Веня просто выпил безобидную болтушку с лёгким слабительным эффектом?

Веня облегчённо выдохнул.

И тут у него заболели зубы.

— Ай, — удивлённо и жалобно сказал он.

Зубы ныли, чесались и словно пытались вылезти наружу. Веня приоткрыл рот и осторожно ощупал языком передние резцы. На месте. Вторые — тоже. Клыки...

Язык наткнулся на что-то острое. Непривычно острое. Чужеродное.

Веня замер, вытаращив глаза.

Он провёл языком ещё раз. И ещё. Острое не исчезало. Наоборот, казалось, что оно становится длиннее и внушительнее с каждой секундой.

Веня подбежал к зеркалу, висевшему над раковиной в лабораторном углу. Из зеркала на него смотрел бледный молодой человек с взлохмаченными волосами, испуганными глазами за толстыми линзами очков и... клыками.

Настоящими клыками. Длинными, острыми, устрашающе белыми. Они аккуратно выглядывали из-под верхней губы, придавая Вениному лицу выражение вежливого, но крайне голодного хищника, который только что потерял членский билет в общество вегетарианцев.

— Я... — Веня открыл рот шире. Клыки стали ещё заметнее. — Я вампир?

Ответом ему были молчание и ровный, равнодушный гул ламп.

— Я упырь? — уточнил Веня, примеряя новое звание, как неудобный костюм. — Я стал нежитью? В тридцать два года? Без выслуги лет и без пенсионных накоплений?

Он судорожно схватил телефон и набрал в поисковике: «Что делать, если выпил странный реактив и выросли клыки».

Поисковик вежливо, но с явным сарказмом предложил: «Возможно, вы имели в виду: что делать, если выпил странный реактив и выросла температура?».

— Температуры мне только для полного счастья не хватало, — простонал Веня, отбрасывая телефон.

Он закрыл рот. Клыки упёрлись в нижнюю губу. Он открыл рот снова — клыки остались торчать с прежней вызывающей гордостью.

— Это чудовищно неудобно, — пожаловался Веня пустой лаборатории. — Как я буду есть? Как я буду разговаривать? Я же теперь буду шепелявить, как первоклассник без передних зубов!

Он попробовал произнести: «Здравствуйте, меня зовут Вениамин Клыков». Получилось: «Здравствуйте, меня зовут Вениамин Клыков». Шепелявости не было и в помине. Клыки, словно по волшебству, не мешали артикуляции — как будто росли там всегда.

— Ладно, — Веня выдохнул с облегчением. — Хотя бы с этим повезло.

Но расслабляться было рано. Потому что следом за клыками пришло обострение обоняния.

Сначала Веня просто почувствовал, что в лаборатории пахнет… ну, как обычно: реактивами, дезраствором, немного пылью и старой мебелью. А потом запахи стали расслаиваться, становясь всё детализированнее. Веня уловил запах резиновых перчаток в закрытом шкафу на другом конце комнаты. Запах вчерашнего кофе в чашке профессора Ложкина, которую тот, по своей вредной привычке, забыл помыть. Запах плесени за раковиной, о которой никто не догадывался. Запах лабораторных мышей, беспокойно возившихся в клетках в соседнем помещении.

— Это слишком, — сказал Веня и громко чихнул.

От чиха его с силой отбросило к стене.

— Что за… — он потёр ушибленное плечо.

Он чихнул ещё раз — и снова отлетел, теперь уже к шкафу с лабораторной посудой. Пробирки жалобно и тревожно звякнули.

— Я чихаю, как реактивный двигатель, — констатировал Веня с нарастающей паникой. — Это решительно ненормально.

В поисковике он набрал: «Чихание с эффектом отдачи после превращения в упыря».

Поисковик равнодушно ответил: «Показаны результаты по запросу „чихание с эффектом отдачи после употребления лекарств“. Возможно, вам нужна медицинская помощь?»

— Мне нужен профессор Ложкин, — решил Веня. — Он создатель этой дряни. Он обязан знать противоядие.

Он схватил телефон и набрал номер научного руководителя.

— Абонент находится в недоступной для магии зоне, — сообщил механический голос с нечеловеческой интонацией. — Или просто не хочет с вами разговаривать. Попробуйте позже, когда станете менее неживым.

Веня подождал, пока голос закончит издеваться, и набрал снова.

— Абонент не может подойти к телефону, — сообщил голос с навязчивой заботой. — Оставьте сообщение после сигнала. Или не оставляйте. Мне всё равно.

— Это что, шутки такие? — возмутился Веня в пустоту. — У операторов сотовой связи?

Он набрал третий раз, уже чувствуя, как начинает закипать от напряжения.

— Абонент не давал согласия на звонки упырей, — лаконично и холодно сообщил голос. — Но вы можете попробовать позвонить позже. Вдруг воскреснете.

Веня уставился на экран с ощущением, что реальность дала трещину. Связь не обрывалась, но вместо обычных гудков в трубке теперь звучало нечто странное — далёкое, тягучее, словно эхо в пустом колодце, ведущем в преисподнюю.

А потом голос произнёс то, что явно не входило в стандартный набор автоответчика ни одной известной компании:

— Вениамин Сергеевич, вы теперь официально зарегистрированы в Иномирье. Звонки в Явь будут проходить с помехами. Для связи с живыми настоятельно рекомендуем использовать мессенджеры. Это не реклама.

— Что? — прошептал Веня, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— Конец связи, — равнодушно добавил голос, и только тогда в трубке раздались короткие гудки.

Веня медленно опустил телефон. Иномирье? Регистрация? Какое, к бесам, Иномирье?

Он хотел перезвонить, но телефон вдруг погас и загорелся снова, сменив привычную заставку на непонятный символ — перевёрнутую каплю в круге, мерно пульсирующую тёмно-красным.

— Это просто глюки, — сказал он себе как можно убедительнее. — Нервы. Превращение в упыря, стресс, хронический недосып...

Веня бросил телефон на стол. Телефон обиженно пискнул и окончательно погас.

— Отлично, — сказал Веня с ледяным спокойствием обречённого. — Просто отлично. Лучше и быть не могло.

Он посмотрел на часы. Было три часа ночи. До рассвета ещё далеко; сидеть в лаборатории, где на тебя смотрит собственное отражение с клыками, было страшно, а выходить на улицу в таком виде — тем более. Что, если он встретит кого-нибудь? Что, если его увидят с клыками и вызовут охотников на нечисть? Существуют ли вообще охотники на нечисть в современном мире? И если да, работают ли они по ночам или у них нормированный график с девяти до шести?

Веня решил не рисковать понапрасну. Он наскоро прибрал лабораторию, закрыл её, спустился на первый этаж и вышел через запасной выход во двор института.

Ночной воздух ударил в ноздри ураганом запахов, словно кто-то включил все сенсоры на полную мощность. Веня пошатнулся и схватился за холодную стену. Он чувствовал запах каждого дерева во дворе. Запах каждой кошки, пробегавшей мимо за последние сутки. Запах мусорных баков за углом, который раньше старательно игнорировал. Запах сырого мяса из круглосуточной шаурмичной через дорогу — и этот запах был настолько умопомрачительно вкусным, первобытно манящим, что у Вени потемнело в глазах и свело скулы.

— Гематоген, — прошептал он, сам не понимая, откуда в его лексиконе взялось это слово. — Хочу гематоген. Гематогеновую шоколадку. Срочно. Прямо сейчас. Иначе я кого-нибудь укушу. И это будет очень некрасивая история.

Он заставил себя оторваться от стены и решительно побрёл в сторону единственного круглосуточного магазина в округе.

В магазине, к счастью, было пусто. Только сонная продавщица листала ленту в телефоне, зевала и не обратила на Веню решительно никакого внимания. Веня просочился к витрине со сладостями и уставился на полку так, словно от этого зависела его дальнейшая судьба.

Гематоген был. Три вида: классический, с орехами и с витаминами. Веня, не раздумывая, сгреб всё в корзину.

— Много берёте, — равнодушно заметила продавщица, пробивая покупку без малейшего интереса.

— Я… это… для научных целей, — процедил Веня сквозь зубы, стараясь не улыбаться и не показывать клыки.

Продавщица посмотрела на него с лёгким подозрением, но промолчала — мало ли у ночных покупателей причуд. Веня схватил пакет и вылетел из магазина, чуть не задев дверную ручку плечом.

Гематогеновая шоколадка с орехами исчезла за две секунды. Вторая — так же. Третью Веня жевал медленнее, с наслаждением прикрыв глаза и тихо постанывая от удовольствия. Никогда в жизни он не ел ничего вкуснее. Никогда в жизни он не думал, что бычий гемоглобин с сахаром и пальмовым маслом может вызывать такое чистое, безграничное блаженство.

— Я сошёл с ума, — решил Веня, облизывая шоколадные пальцы. — Я окончательно и бесповоротно сошёл с ума. Я стал упырём, который обожает гематоген. Что дальше? Я начну бояться чеснока? Спать в гробу? Покупать чёрные плащи с алым подкладом по акции?

Он доел третью шоколадку и почувствовал, что его неумолимо клонит в сон — причём не в обычный, человеческий, а в тяжёлый беспробудный, почти похоронный. Глаза слипались, как будто их намазали клеем, ноги подкашивались, а в голове пульсировала одна-единственная мысль: «Спать. Спать. Спать. День — не моё время. Ночь — моё».

Веня кое-как добрался до дома и рухнул на кровать, даже не раздеваясь и не снимая очки.

Проснулся он в шесть часов вечера.

— Ничего себе поспал, — просипел Веня, с ужасом глядя на часы. — Четырнадцать часов. Я проспал четырнадцать часов подряд! Это новый абсолютный рекорд!

Он встал, прошлёпал босыми ногами в ванную и посмотрел в зеркало. Очки определённо мешали. Сняв их, Веня осознал, что зрение волшебным образом восстановилось. И этим идеальным зрением он увидел, что клыки никуда не делись. Они по-прежнему торчали изо рта с той же вызывающей уверенностью, придавая ему вид вежливого, но неизбывно голодного хищника, случайно забредшего в мир людей.

Веня вздохнул, тщательно почистил зубы, умылся и поплёлся на кухню в надежде найти хоть что-то съедобное.

В холодильнике было почти пусто: огрызок засохшего сыра, напоминавшего по консистенции пластилин, да банка солёных огурцов. Веня посмотрел на сыр без малейшего интереса, на огурцы — с лёгким отвращением, а потом его взгляд упал на недопитую банку томатного сока, стоявшую в самом низу дверцы.

В его новой упыриной голове что-то отчётливо щёлкнуло.

— Томатный сок, — прошептал Веня с благоговением. — Солёный. С мякотью. Идеально.

Он залпом допил полбанки, не отрываясь. Достал из шкафчика вторую и открыл её с той же решимостью. Потом задумался: почему раньше он относился с прохладцей к томатному соку, который в промышленных масштабах консервировала на даче его заботливая матушка, а теперь готов пить его литрами, как живительный эликсир?

— Потому что ты упырь, Вениамин, — сказал он сам себе сурово. — Упыри любят томатный сок. Это медицинский факт. Наверное.

Он сел за кухонный стол и уставился в одну точку на обоях. Мысли ворочались медленно, как сонные мухи в зимней спячке. Что делать дальше? Идти в институт? А что он там скажет? «Здравствуйте, я случайно выпил ваш экспериментальный состав и теперь я упырь. Дайте мне, пожалуйста, долгожданное противоядие, если оно существует. А если нет — переведите меня, пожалуйста, в ночную смену. Обещаю кусать только гематоген»?

Телефон зазвонил. Веня автоматически поднял трубку.

— Вениамин, — раздался голос профессора Ложкина, на удивление бодрый для вечернего часа. — Ты где? Мы тут обыск устроили, думали, ты в лаборатории ночевать остался, а тебя нет. Всё в порядке?

— Профессор, — выдохнул Веня с облегчением и отчаянием одновременно. — Я... я должен вам кое-что сказать. Вчера ночью я случайно перепутал пробирки и выпил ваш экспериментальный состав. Тот самый, который нельзя пить. И теперь у меня... у меня выросли клыки.

В трубке повисла долгая, тяжёлая пауза.

— Клыки? — переспросил профессор с каким-то странным любопытством.

— Да. Длинные. Острые. Белоснежные.

— И что, правда выросли?

— Правда. А ещё зрение восстановилось. И обоняние обострилось до невозможности. И спать хочется исключительно днём. И томатный сок полюбил безумно. И гематоген. Очень. Просто обожаю.

Профессор Ложкин помолчал ещё немного, а потом произнёс таким тоном, каким обычно сообщают о конце света или о глобальном кризисе:

— Вениамин, — сказал он почти ласково. — Ты, батенька, теперь не органика. Ты теперь неживая природа.

— В смысле? — не понял Веня, хотя страшная догадка уже зашевелилась в глубине сознания.

— В прямом. Я, когда синтезировал этот состав, честно рассчитывал получить стабилизатор для белковых суспензий. А получилось… ну, видимо, получилось эффективное средство для превращения людей в упырей. Это, конечно, сенсационный научный прорыв. Но для тебя, как для подопытного, это, мягко говоря, катастрофа. Противоядия нет. Я даже не представляю, с какой стороны к нему подступиться.

— То есть… — Веня сглотнул вязкую слюну. — То есть я навсегда останусь таким?

— Ну, навсегда — это громко сказано, — задумчиво протянул профессор. — Лет на двести, наверное. Вы, упыри, долго живёте. Если верить фольклору и средневековым хроникам. А вообще, зайди завтра в институт — оформим увольнение. И справку дадим для бухгалтерии, что ты уволился по собственному желанию в связи с переходом в иное агрегатное состояние.

— Какое ещё иное агрегатное состояние? — возмутился Веня, чувствуя, как клыки начинают выдвигаться от праведного гнева.

— Неживое, Вениамин. Неживое. Это не оскорбление, это сухая констатация факта. Ты теперь биологически мёртв. Или не совсем мёртв. Я в этих тонкостях не разбираюсь. Иди к тем, кто разбирается.

— К кому?

— Ну, не знаю. К вампирам каким-нибудь. К колдунам. К бабкам-знахаркам. В интернете поищи. Сейчас для всего есть специалисты. Даже для упырей, поверь.

Профессор отключился.

Веня ещё минуту сидел с трубкой у уха, слушая короткие гудки, потом медленно положил телефон на стол, как будто тот был заряжен взрывчаткой.

— Я уволен, — сказал он пустой, холодной кухне. — Я стал упырём, и меня уволили. Потому что я теперь неживая природа. А неживая природа в НИИ химии не нужна. Им нужна живая. Хотя бы органика.

Веня просидел в оцепенении не больше минуты, а потом решил: надо ехать в институт сейчас. Пока вечер, пока он ещё полон сил, пока не начал бояться собственного отражения в каждом зеркале.

Он натянул капюшон, прикусил губу, чтобы клыки не торчали, и вышел.

Институт встретил его тысячей запахов. Теперь Веня точно знал: это не просто безликий «запах реактивов». Он различал ацетон, формальдегид, сероводород в малых, почти следовых концентрациях и ещё десяток химических соединений, которые раньше определял только по лабораторным этикеткам. Коридор третьего этажа пах тревогой — резким, металлическим запахом, который Веня научился распознавать только сейчас, превратившись в упыря.

Кабинет профессора Ложкина находился в самом конце коридора. Веня постучал костяшками пальцев.

— Войдите.

Ложкин сидел за своим столом и что-то сосредоточенно писал в толстом журнале. Обычный пожилой человек в сером, немного мятом пиджаке, с вечной щетиной на щеках и близорукими, но цепкими глазами. Веня знал его десять лет — и ни разу не замечал в нём ничего необычного.

— А, Вениамин Сергеевич, — Ложкин поднял голову. — Пришёл за бумажками? Я уже всё подготовил, как обещал.

Он подвинул к краю стола тонкую синюю папку.

— Заявление, приказ, справка для бухгалтерии. И характеристика, если понадобится на новом месте. Правда, я указал, что вы уволились по собственному желанию в связи со сменой… — он запнулся, тщательно подбирая слово, — …профессиональных интересов.

Веня взял папку, но не открыл.

— Профессор, — сказал он твёрдо. — Я должен знать. Это была случайность? Или…

— Или? — Ложкин смотрел на него поверх очков с выражением безмятежного любопытства.

— Или вы знали, что произойдёт. Знали, что этот состав превращает в упырей. И оставили его на столе специально для меня.

В кабинете повисла такая тишина, что стало слышно, как тикают настенные часы. Как где-то в соседней лаборатории льётся вода из крана. Как сердце Ложкина бьётся ровно, спокойно, без единого сбоя. Слишком спокойно для человека, которого прямо обвиняют в превращении другого в нежить.

— Вениамин Сергеевич, — Ложкин откинулся на спинку стула с лёгким скрипом. — Вы всегда отличались похвальной научной скрупулёзностью. Задавали правильные, редкие вопросы. Это качество, знаете ли, много стоит.

Он помолчал, словно взвешивая каждое слово.

— А вы знаете, что ваш организм даёт уникальные показатели? Скорость регенерации, устойчивость к химическим агентам, адаптивность нервной системы, сохранность когнитивных функций… Мы таких результатов даже не ожидали, признаться.

— Мы? — переспросил Веня, чувствуя, как холодеют пальцы.

Ложкин улыбнулся. Улыбка была прежней — чуть растерянной, профессорской, даже доброй. Но глаза оставались холодными и расчётливыми.

— Вениамин Сергеевич, не усложняйте себе жизнь. Вы получили нечто, о чём многие мечтают. Долголетие, выносливость, сверхчувствительность, регенерацию. Да, с некоторыми… бытовыми неудобствами. Но это всё решаемо. Мы можем помочь вам адаптироваться. Найти достойное применение вашим новым способностям. И, конечно, обеспечить полную легализацию в новой среде.

— Мы, — снова повторил Веня. — Вы всё время говорите «мы». Кто это скрывается за этим «мы», профессор?

Ложкин снял очки, неторопливо протёр линзы мягкой тканью. Без очков он выглядел моложе, жёстче, опаснее.

— Организация, которая занимается… поддержанием упорядоченной интеграции, — сказал Ложкин, слегка улыбнувшись. — Соединением двух миров — человеческого и Иномирья. Контролируемым соединением, разумеется. Хаос никто не отменял, но порядок должен быть.

Веня напрягся.

— Вам, как упырю, нужна регистрация, социальные гарантии, защита от тех, кто считает нежить угрозой. Мы это предоставим. Взамен просим не слишком много — сотрудничество, консультации, иногда выполнение небольших поручений.

Он сделал паузу, и его глаза стали жёстче.

— Вы же учёный, Вениамин Сергеевич. Для вас это даже интересно будет. А может, и полезно. В конце концов, знание — сила. Особенно когда знаешь, кому служишь.

Веня промолчал. В голосе профессора звучало нечто большее, чем предложение — предупреждение.

Ложкин, заметив его замешательство, снова улыбнулся — мягко, по-отечески.

— Не нужно бояться, Вениамин Сергеевич. Мы просто хотим, чтобы вы были… в курсе. И чтобы вы знали: в одиночку в этом мире не выживают. Даже упыри.

Веня сжал папку так, что хрустнула плотная бумага.

— Вы сделали меня упырём специально.

— Мы создали условия, — мягко поправил Ложкин. — Выбор всегда оставался за вами. Вы взяли ту пробирку. Вы сами выпили состав. Никто не заставлял вас нарушать элементарную технику безопасности.

— Вы её подсунули! — Веня не выдержал, повысил голос и тут же осёкся: клыки выдвинулись непроизвольно, прикусили губу, и он почувствовал вкус крови. Своей собственной.

Ложкин заметил это мгновенно. Его взгляд стал цепким, почти хищным.

— Интересно, — пробормотал он, делая пометку в журнале. — Эмоциональная реакция усиливает физиологические проявления…

— Не надо ничего записывать, — Веня сделал шаг назад, к выходу. — Я не собираюсь на вас работать. Я не собираюсь сотрудничать с вашей… таинственной организацией. Я просто хочу получить расчёт и забыть, что этот институт вообще существует.

Ложкин вздохнул — почти искренне.

— Вениамин Сергеевич, вы всегда были наивны. Вы думаете, вас оставят в покое? Вы — уникальный образец. Контролируемое, стабильное превращение человека в нежить с сохранением когнитивных функций. Это результат, которого мы добивались пять лет. Вы не можете просто уйти.

— А если я пойду в полицию? Или в прессу?

Ложкин улыбнулся шире, почти снисходительно.

— В полиции сидят оборотни и ведьмаки. В прессе — больше нечисти чем людей. Вы теперь часть этого мира, хотите вы того или нет. В человеческом мире у вас больше нет прав. Вы биологически и юридически мертвы.

Он достал из сейфа конверт из плотной чёрной бумаги и протянул его Вениамину. Конверт ощутимо жёг пальцы ледяным холодом.