Деньги

Аркадий

Осенний луч, пыльный и холодный, пробивался в окно. Он косо падал на линолеум и освещал пустую бутылку из-под «Жигулёвского». Бутылка отбрасывала длинную, ущербную тень, похожую на дорожный столб.

В квартире стояла густая, звонкая тишина. Её не могли нарушить ни ругань соседей за стеной, ни звуки улицы за окном.

Аркадий стоял у открытого холодильника. Полпакета кефира, вздувшегося бочонком. Банка с тремя огурцами, побелевшими от рассола, и пачка масла, обёртка которой пожелтела и слиплась по краям. На двери, на магните с надписью «Москва» – когда-то блестящем, – висела квитанция за квартиру. Цифры не пугали, они просто были. Как дата на надгробии.

Он поймал своё отражение в тёмном экране телевизора. Чёрная бездна вернула ему призрака: измождённое лицо, трёхдневная щетина, серая и жёсткая, как проволочная мочалка. Глаза, которые слишком много видели, чтобы гореть. Они были как два задымлённых стекла, за которыми тлели угли воспоминаний. В них всплывали дым горелой резины и комки земли, вперемешку со снегом после разрыва, ледяная сырость окопа, въевшаяся в кожу до костей, и тот специфический, металлический привкус страха на языке. Не страха смерти. Страха сделать шаг не туда, не так повернуть голову, не среагировать вовремя на звук. Русская рулетка, растянутая на годы. Он вернулся живым и здоровым. А вот эта часть, за глазами, – она не вернулась. Она застряла где-то между «там» и «здесь», и каждую осень напоминала о себе гулкой пустотой в груди. И нулями на счету.

«Ну что, герой? – мысленно спросил он у своего отражения. – Опять осень, опять ноль. Пенсии хватит на воду и свет. Или на водку. Выбирай». Отражение молчало. Оно знало, что выберет Аркадий. Не сейчас. Вечером. Когда темнота снаружи сравняется с темнотой внутри и можно будет сделать вид, что они – одно целое.

Одинокое пьянство – это ритуал. Аркадий совершал его с мрачной обстоятельностью сапёра, проверяющего давно обезвреженное поле. Сперва – «Магнит». Поллитровка водки, солёные огурцы в банке, батон и сигареты. Потом – приготовление. Тарелка, нож тупой, как мысль о завтрашнем дне, кувшин с отбитым горлышком. Он разбавил в нём водой старое сливовое варенье, получился тягучий, мутный морс, цветом похожий на ржавую воду. Потом – музыка. Он включил «Танцы минус», последний альбом «Дальше будет», где голос Петкуна был похож на стон усталого бога в разрушенном мире, на скрип натянутого нервного волокна.

«Золотом, пираты платят золотом! Пока не станет всё вокруг одно сплошное золото! Скукота!»

Первый глоток водки, резкий, обжигающий, прожигающий дорожку от языка до желудка. Аркадий зажмурился, закусил огурцом, хруст отдался в черепе глухим ударом. Всплыло: лицо того технического директора, самодовольное, с тонкими губами, которые двигались, словно пережёвывали его, Аркадия, унижение. Глоток. Аркадий представил, как бьёт его, не в драке, а методично, молча, снося всё накопившееся презрение одним точным, монотонным движением. Написал заявление. Глупо? Да. Но терпеть не мог. Теперь терпел безденежье.

Второй глоток. Война. Не бой, а быт. Сидишь в окопе мокрый и всегда что-то ждёшь: либо снаряда, либо приказа, – уже всё равно чего. Сосед по окопу, Санёк, что-то мычит себе под нос. Где он сейчас, Санёк? Жив ли? Глоток. Аркадий включил погромче. Музыка заполняла квартиру, билась в стены. Она была просто звуковой дорожкой к его личному кино про безысходность, где не было ни кульминации, ни развязки, только тягучий, пьяный монтаж. Он пил, заедал, запивал сладковатой бурдой из кувшина. Один. И осень за окном была его единственным зрителем, холодным и равнодушным.

Проснулся от сухости во рту, будто наглотался песка, острого, как битое стекло. Голова гудела в такт вчерашнему басу, низкому и давящему на виски. На кухне – последствия пира: пустая бутылка, валяющаяся на боку как подстреленная птица, окурки, утопленные в склизкой тарелке из-под огурцов, и огрызок батона. На счету, как и ожидалось, ноль. Цифры на экране телефона светились всё тем же мёртвым светом.

Шёл в спальню, пошатываясь, задевая плечом косяк. И увидел. Из-под двери в ту самую комнату, где летний ремонт застыл на стадии голых стен и висящих проводов, как вскрытый труп, торчал уголок. Чёткий, прямоугольный, нахальный. Бумажный.

Аркадий замер. Дыхание спёрло где-то под рёбрами. Потом медленно присел на корточки. Суставы хрустнули предупреждением. Потянул. Бумага вышла с лёгким шорохом, с сопротивлением, будто её там прижимало что-то тяжёлое, нежелающее отпускать. Пятитысячная купюра. Новая, хрустящая, с резким, почти агрессивным переливом цвета под потолочной лампой. Он покрутил её в пальцах, ощущая шершавую, ребристую поверхность водяных знаков, запах свежей типографской краски – странный, небытовой, химический запах, чужеродный в его затхлой, пропахшей табаком и тоской квартире.

Сердце заколотилось не от радости, а от животной, первобытной настороженности. Что-то было не так. Слишком тихо. Слишком чисто. Слишком правильно. Он упёрся плечом в дверь. Древесина скрипнула жалобно. Она поддалась на пару сантиметров, упёрлась во что-то мягкое и невероятно плотное. Аркадий сунул руку в щель, в темноту, пахнущую пылью и бумагой. Его ладонь, мозолистая, со шрамами от колючей проволоки, упёрлась не в стену, а в ребро спрессованной пачки денежных купюр. Он вытащил несколько кирпичиков с картонными накладками, перемотанными бандерольными лентами. Каждая пачка – ровно сто купюр. Пятьсот тысяч рублей в каждой его руке. Вес был ошеломляющим, притягивающим к полу.

Эмоции накатывали волнами, смывая одну другой. Первая – недоверие, попытка найти рациональное объяснение (галлюцинация, чей-то розыгрыш, помутнение). Потом – осторожная, дикая, щемящая радость, вспышка в груди, как от глотка спирта. Он засмеялся, сидя на полу в трусах среди строительной пыли и осколков штукатурки, сжимая в руках полмиллиона, смеялся хрипло и бесшумно, только плечи тряслись. Потом пришёл страх. Холодный, тошнотворный, подползающий из живота. Откуда? Почему здесь? Что это значит – плата, насмешка, испытание? Он захлопнул дверь, будто запирая не комнату, а ящик Пандоры, из которого уже вырвался один дымчатый демон надежды.

«Надо опохмелиться», – единственная связная, якорная мысль пронеслась в голове, заглушая гул. Ритуал, знакомый, как молитва, как перевязка.

В «Магните» у кассы он протянул кассирше, девчонке лет девятнадцати с синими тенями на веках, пятитысячную. Она взяла купюру пальцами с облупленным лаком, проверила её машинально, без интереса, будто это была не новая хрустящая купюра, а мятая сотенная. В её глазах не было ничего, кроме скуки ночной смены, растворённой в сиянии экрана смартфона, лежащего рядом.

–Пачку «Явы» и два «Жигуля», – буркнул Аркадий, голос скрипел от напряжения.

–С вас двести восемьдесят, – отщёлкала она кассой, отсчитала сдачу старыми, потрёпанными купюрами, положив пачку сигарет и бутылки в тонкий белый пакет.

Весь мир оставался прежним. Мир не сходил с ума. Небо не упало, земля не разверзлась. Сходил с ума только он, Аркадий. Он шёл домой по тёмным дворам, и мозг его лихорадочно работал, выстраивая воздушные замки на зыбком фундаменте: «Квартиру. Не эту, новую. Машину. Не новую, но чтоб заводилась. Помочь пацанам, тем, кто вернулся калекой… Саньку разыскать…». Мысли путались, набегали, как пена, и тут же оседали, наталкиваясь на внутреннюю стену неверия.

Дома он тут же, забыв про пиво, бросился к той комнате. Распахнул дверь, ударив ею об стену.

Пустота. Голые, ободранные до бетона стены, пронизанные тенями от уличного фонаря. Серый, пыльный пол, на котором не было ни следа, ни вмятины. Ни одной купюры. Только в углу, у плинтуса, одиноко валялась та самая, первая, вытащенная им из-под двери пятитысячная, смятая теперь, как осенний лист. Всё остальное испарилось. Растворилось в воздухе. Как сон, от которого осталось только чувство стыда. Как пьяный бред, наутро обнажающий реальность во всей её ясности.

Была лишь знакомая тишина. Аркадий медленно опустился на пол в дверном проёме, достал сигарету из новой пачки, закурил. Руки не дрожали. Зажигалка сработала с первого щелчка. Внутри была ледяная, тяжёлая пустота, ещё более густая и окончательная, чем утром, будто на дно колодца насыпали свинцовой дроби. Он сидел не двигаясь, смотря в темноту комнаты-призрака, пока сигаретный пепел длинным цилиндром не осыпался ему на колени. Потом подошёл к окну, прижался лбом к холодному, почти ледяному стеклу. За окном горел фонарь, и в его конусе света, как в цирке под куполом, кружились в немом безумии жёлтые листья. Осень. Бесконечная. Безответная.

Утром он проснулся от странного, щекочущего чувства где-то в солнечном сплетении. Не похмелье, нет. Похмелье было привычным фоном, старым знакомым. Это было иное. Чувство, что баланс мира сместился на миллиметр. Тишина в квартире была иной – прислушивающейся, напряжённой, словно квартира сама затаила дыхание. Он вышел в коридор, босиком, ощущая липкую прохладу линолеума.

Дверь в комнату была приоткрыта, будто кто-то тихо вошёл или вышел.

Он толкнул дверь. Она открылась легко и беззвучно. Сердце Аркадия забилось чаще, глухо, как барабан в подземелье. В комнате, прислонённые к самой дальней, голой стене, ровно, по струнке, стояли две пачки денег. Не горы, не стены из кирпичей – просто две пачки, аккуратные, перемотанные бандерольными лентами. Один миллион. Скромно. Деликатно.

Аркадий взял их в руки, одну за другой. Вес был знакомым, реальным, отягощающим ладонь. Он всё понял. Это не подарок судьбы. Это – система. Немая, необъяснимая, но обладающая логикой. Механизм с неизвестными, но жёсткими правилами. Либо нельзя брать слишком много за раз. Либо тратить нужно сразу, иначе они тают, как лёд в тёплой руке. Либо это плата за что-то. За его осени. За его выживание, которое, возможно, было ошибкой. За его одиночество.

Он положил пачки в старую спортивную сумку. Правила предстояло выяснить. Методом проб и ошибок. Как в жизни, где ошибка – это продолжение жизни, только ещё более кривое.

«А может быть, я не жив? – мелькнула старая, привычная, почти утешительная мысль. – А может, это уже другая жизнь, и здесь другие законы?»

Осень за окном была бесконечной, плоской, как экран. Но теперь у него были деньги. Он вышел, чтобы купить хлеба, молока и новую зарядку для телефона. Жить-то надо. Пока система позволяет.

Питер

Питер встретил его звоном трамваев, стуком каблуков по брусчатке и гулкого эха под арками. Воздух был тяжёл и влажен, пахнул бензином, речной тиной и сладковатым дымом уличных кофеен. Город не стоял – он двигался, переливался: от мраморной неподвижности Исаакия к суетливым очередям у метро. Аркадий шёл, подхваченный этим потоком, и город показывал ему своё нутро: внезапные прохладные дворы-ущелья, где висело мокрое бельё; ослепительные вспышки солнца в витринах Невского; тяжёлые, как предчувствие, тучи над Зимней канавкой. Это был механизм, работавший на контрастах, и Аркадий чувствовал себя шестерёнкой, которую город на время принял в свой состав.

На улице Марата поток замедлился. Фасад музея Митьков резал глаз своей нарочитой простотой – яркая, будто детская, роспись человека в тельняшке и неуклюжая гипсовая фигурка кошки Тиши Матроскиной на карнизе. Аркадий на ходу достал телефон, поймал кадр. И в эту секунду его сумка дернула плечо вниз, будто на дно упал камень.

Внутри лежали деньги. Плотные, новые пачки. Он отошёл обратно на три метра – тяжесть испарилась. Шагнул вперёд – вернулась.

Аркадий шагал туда-сюда, расстёгивал сумку и анализировал:

Граница – три метра. Объект воздействия – только его старая дорожная сумка. Материализация – исключительно пятитысячные купюры, вес до пяти килограммов. Главное правило: за пределами зоны всё исчезает. Явление было чётким, как инструкция, и абсолютно бесполезным. Оно просто существовало – локальное нарушение правил, привязанное к куску стены.

– Гражданин, предъявите документы!

Голос был сухим, без эмоций. К Аркадию подошёл полицейский – молодой, с острым, оценивающим взглядом. Он стоял так, чтобы блокировать путь к фасаду.

Аркадий молча протянул паспорт и туристическую путёвку.

–Цель визита в Санкт-Петербург? – Офицер изучал документы, сверяя фотографию с лицом.

–Туризм. Осматриваю город.

– Вы что то искали? Я наблюдал, как вы пять раз подходили и отходили от стены, каждый раз заглядывая в сумку.

—Фотографировал фасад. Поправлял ремень сумки, – ответил Аркадий, делая голос немного рассеянным, каким говорят уставшие туристы.

–Откройте пожалуйста вашу сумку.

Это был уже приказ. Аркадий попытался сделать шаг в сторону, но рука полицейского легла на его предплечье – не грубо, но недвусмысленно.

–Прямо здесь. Откройте, пожалуйста.

Аркадий расстегнул молнию. Полицейский заглянул внутрь – и его лицо изменилось. Глаза сузились. Он быстрым движением вытащил три плотные пачки банкнот.

–Откуда у вас такая наличность?

–Какая наличность? – Аркадий смотрел прямо на него, его лицо выражало чистое, почти наивное недоумение. – У меня там только личные вещи.

– Это что? – Офицер потряс пачками перед его лицом.

–Бумага какая-то. Не знаю. Может, реклама.

Полицейский, крепко сжимая купюры, второй рукой вызвал наряд по рации. Его голос был жёстким, отрывистым: «Задержание на Марата, Подозрительный гражданин, крупная наличность, ведёт себя неадекватно».

Отделение на Марата 28, встретило их ярким светом люминесцентных ламп и запахом – едкой смесью дезсредства, старого линолеума и остывшего кофе. Помещение было тесным: зелёные стены, протёртый до дыр пол, длинная стойка, заваленная бумагами. За ней сидел дежурный – мужчина лет пятидесяти с лицом, на котором профессиональное безразличие вытеснило все другие эмоции.

Молодой офицер, волнуясь, выложил на стойку сумку Аркадия.

–Товарищ капитан, задержал при подозрительных обстоятельствах. У гражданина в сумке обнаружена крупная сумма наличными. Отказывается признавать, откуда деньги.

–Покажите, – сказал дежурный устало.

Полицейский с торжествующим видом начал вытряхивать содержимое. На стойку полетели вещи Аркадия, потрёпанный блокнот, зарядное устройство и шоколадка. Пачек денег не было.

–Где наличность? – спросил дежурный, поднимая глаза от бумаг.

–Они были! Я держал их в руках! – голос молодого полицейского сорвался на повышенные тона.

– Сколько было пачек? Какие купюры?

– Пятитысячные! Полная сумка! Я точно видел!

–Оформили изъятие? Внесли в протокол? Видеофиксация есть? Свидетели? Понятые?

–Я… я вызывал наряд, думал, здесь оформят…

Дежурный медленно поднял на него глаза. В его взгляде была не злость, а глубокая, беспросветная усталость от такой повторяющейся некомпетентности.

–То есть вещественных доказательств нет. Протокола изъятия нет. Свидетельств нет.

Дежурный скользнул взглядом по Аркадию, потом снова посмотрел на молодого полицейского.

–На основании чего задерживаем гражданина?

–Но он вёл себя подозрительно! И деньги были!

–Я вижу носки и блокнот, – ровным голосом сказал дежурный. – И не вижу оснований для задержания. Гражданин, ваши документы в порядке. Можете быть свободны. – Он вернул Аркадию паспорт и удостоверение ветерана, развернулся к компьютеру, демонстративно завершая разговор.

В номере было тихо. Дождь стучал по крыше уже ровно, как метроном. Аркадий лежал в темноте, и в голове, отсекая всё лишнее, выстраивалась логическая цепь.

Было два правдоподобных объяснения. Первое: пространственная аномалия, порождённая специфической энергией места – художественной, несистемной, как само искусство «митьков». Деньги были её побочным продуктом, материальным «шумом». Второе: сбой, вызванный наслоением истории. Точка, где давление прошлого исказило реальность, и она стала генерировать простейший символ ценности – купюры.

Но смысл был не в деньгах. Смысл был в самом факте аномалии. Город продемонстрировал ему, что содержит в себе зоны с иными законами. Это была проверка на восприятие. Аркадий её прошёл – заметил, проанализировал, сохранил хладнокровие. Этого было достаточно. Возвращаться, ломать планы – не требовалось. Знание само по себе стало результатом.

Завтра он уезжал. Но Питер теперь был для него не просто точкой на маршруте, а местом, где возможны сбои в программе реальности. Местом, которое может преподнести сюрприз тому, кто смотрит не только по сторонам, но и чуть глубже. Он закрыл глаза. Последней чёткой мыслью было понимание: самое странное в этой истории – не волшебные деньги, а абсолютная, почти механическая правильность, с которой это волшебство работало.

Белое море

Сентябрь на Белом море – не время, а состояние души. Воздух стал прозрачным и острым, как лезвие. Море, утратившее летний синий блеск, колыхалось тяжелой свинцовой массой, а ветер гулял по пустынному берегу, срывая с чахлых сосен последнюю рыжую хвою. Аркадий приехал в «Соловецкую Слободу» когда туристический сезон уже выдохся. Из его окна открывался двойной вид: на одну сторону – хмурая бесконечность воды, на другую – серая бетонная стена и деревянная вышка музея ГУЛАГа. История здесь не была за стеклом витрины; она висела в самом воздухе – беззвучная и давящая.

Лену он встретил в пустой столовой на ужине. Она сидела у окна и смотрела, как за стеклом бьется о фонарь одинокая мошка.

–Холодно стало, – сказал он, ставя поднос за её стол.

–Да, – согласилась она, оторвав взгляд от окна. – Осень здесь приходит не по календарю. Она приплывает на льдине.

Они пили чай, и разговор тек медленно, как смола. Её жесты были экономны, паузы – значительны. Она не спрашивала, зачем он здесь. Казалось, она и так знала ответ.

Они не гуляли под руку. Они ходили рядом, разделенные невидимой дистанцией в полшага – безопасным пространством для двоих, привыкших к одиночеству. Вечерами Аркадий разводил костер на берегу из плавника – коряг, выбеленных соленой водой и временем. Лена приходила, приносила с собой походный плед и молчаливо садилась на валун. Огонь освещал её лицо и волосы.

Их разговоры не были сердечными излияниями. Это было осторожное прощупывание почвы.

–Война, – как-то сказал Аркадий, бросая в огонь щепку, – она ведь не в атаках. Она в этом странном вакууме после боя. В тишине, которая гудит в ушах громче любого взрыва.

Лена долго молчала, глядя, как искры уносятся в темноту.

–Понимаю, – наконец произнесла она. – У меня был похожий звук. Тишина в квартире, которая стала вдруг слишком просторной. Я ходила и прислушивалась к этому гулу, как к болезни.

Они не делились подробностями. Они обменивались сухими фактами, как паролями, и по этим обрывкам каждый угадывал весь пейзаж чужой катастрофы.

В тот день ветер стих, и море улеглось в низкую, усталую зыбь цвета охры. Они дошли до каменистого мыса. Песок под ногами был холодным и вязким.

–Похоже на конец света, – сказала Лена, закуривая. – Красиво и безжалостно.

Аркадий кивнул. Он чувствовал странное умиротворение, почти забытое. Улыбнулся ей, снял ботинки и пошел к воде, чувствуя, как ледяной песок обжигает ступни.

И когда под его ногой что-то хрустнуло он замер. Поднял ногу. В ямке, отпечатанной его пяткой, лежала мокрая, но целая пятитысячная купюра, присыпанная песком.

– Господи, – услышал он за спиной удивленный вздох Лены. – Смотри…

Он поднял глаза. И мир перевернулся.

Следующая волна, накатившись и отхлынув, оставила на песке не пену. Она оставила десяток мокрых бумажных прямоугольников. Еще одна волна – и ещё. Будто где-то в глубине лопнула гигантская сейфовая ячейка. Берег, на сотни метров, стал покрываться скользкими, блестящими под тусклым светом деньгами. Они лежали повсюду: целые пачки, разорванные купюры, прилипшие к камням. Шуршащий, абсурдный ковер из денег, рожденный морем.

Аркадий стоял, не в силах пошевелиться. Это было за гранью реальности.

–Аркадий? – голос Лены прозвучал приглушенно.

Он обернулся. Она не смотрела на море. Она смотрела прямо на него, и в глазах её не было ни страха, ни алчности, а была ясность, и та самая практичная решимость, которую он в ней замечал и раньше.

– Что… что это? – сумел выговорить он.

Лена не ответила. Она резко наклонилась, схватила первую попавшуюся под руку мокрую пачку, потом вторую.

–Не стой! – её голос прозвучал резко, по-командирски. – Помоги собрать!

–Собрать? – переспросил он, ошарашенный. Его мозг отказывался переходить от шока к действию. – Ты не видишь? Это же… это невозможно!

– Или соберём сейчас, или их унесет обратно! Или заметят другие!

Но других не было. Берег был пуст. Только они двое и это безумие, ползущее из моря.

Аркадий вдруг, совершенно не думая об опасности, рванулся к набегающим волнам и прыгнул. Ледяная вода ударила в грудь, заставив сердце больно забиться. Он сделал несколько неуклюжих гребков, нырнул и открыл глаза. Темнота, холод, соленый вкус во рту, напомнивший почему-то вкус крови. Ничего он там не увидел. Вынырнул и откашлялся.

– Аркадий! Назад! – кричала Лена с берега. – Назад, я же тебе сказала! Вернись!

Но он уже не слышал. Рассудок отключился, остался лишь животный импульс. Аркадий поплыл дальше, отчаянно и настойчиво ныряя в мутную желто-зеленую пучину, надеясь найти источник появления всех этих новых денег. Один раз он занырнул до самого дна и поплыл горизонтально. Но руки нащупывали только скользкие водоросли. Ничего похожего на трубу, выплёвывающую пачки денег или что-то подобное. А должно быть! И он плыл и плыл, и в ажиотаже поиска даже не понял, что воздух в лёгких закончился. Паника, острая и холодная, сдавила горло, сжала сердце и заставила онеметь ноги.

Он едва выгреб обратно, обессиленный, давясь ледяной водой. Выполз на берег и рухнул на колени, трясясь от холода и шока.

Когда он смог поднять голову, картина снова изменилась.

Денег на берегу почти не было. Лишь несколько жалких, размокших клочков бумаги валялись у кромки воды. Весь абсурдный клад исчез, будто его и не было. Как мираж. Как сон.

Только у его собственных колен, из-под небольшого камня, торчал аккуратный уголок пачки. Сухой. Он машинально сунул её в карман мокрых штанов. Руки дрожали. Одна была обмотана водорослями.

Войдя в свой номер, он первым делом услышал ровный шум фена. Дверь в смежный номер Лены была приоткрыта. Он вошел.

Комната была превращена в сушильную камеру. На всех свободных поверхностях – на столе, тумбочках, спинке стула, даже на подоконнике – лежали деньги. Аккуратные стопки, разложенные в одиночку. Многие были еще влажными. Лена, в сухом халате, стояла на коленях перед обогревателем и осторожно сушила очередную купюру.

Она обернулась. Её лицо было спокойным и уставшим. Даже слегка равнодушным и, как показалось Аркадию, неуловимо брезгливым. Что это вдруг?

–Живой, – констатировала Лена, выключая фен. – Хорошо.

– Ты знаешь… – его голос был хриплым от соленой воды. – Ты… Я же видел…

– Пока ты топил себя, словно старый тюлень, я нашла старую сеть выше по берегу и собрала всё, что смогла найти, – перебила его Лена и победно улыбнулась, показав рукой на свое «богатство».

Аркадий молчал, глядя то на неё, то на разложенные деньги. Две реальности сталкивались в его голове, ни на йоту не уступая одна другой.

–Но я видел… Их были сотни, тысячи… Весь пляж был усыпан… Это как?

– Это так, Аркадий, – ответила Лена. – Я видела просто проблему. И возможность её решить.

Она подошла к своему чемодану, вытряхнула из него одежду на кровать.

–Теперь помоги. Их нужно досушить и упаковать. А потом – решить, что с этим делать.

–И… что мы будем делать? – спросил он, всё ещё чувствуя под ногами зыбкую почву.

–Не знаю, – честно ответила Лена. – Но решать будем вместе. Это теперь наше общее… происшествие.

Ночью они не спали. Деньги, уже почти сухие, лежали аккуратными кирпичиками на полу. Аркадий и Лена сидели у окна, курили и смотрели в темноту, где угадывалось неспокойное море. Они не говорили почти ничего. Они просто делили это тяжёлое, тихое пространство между чудом и реальностью, между безумием и расчётом. А за окном ветер снова крепчал, начиная новую историю.

Последние Врата

Норильск с высоты птичьего полета был похож на чертёж сумасшедшего инженера. Геометрические сектора промзон, прямые как стрелы дороги и круглые озёра-отстойники. Город лежал в чаше, укутанный собственным дыханием – жёлто-серой дымкой, которая даже в полдень не пропускала солнце, а лишь рассеивала его в матовом сиянии. Это не было место для жизни. Это был инструмент, вгрызающийся в планету, и люди здесь были частью технологии – двигателем, крепежом и расходным материалом.