- -
- 100%
- +
Я закончила расследование в девять сорок вечера.
Не победила, не восстановила справедливость и даже не услышала извинений от людей, которые последние три недели намекали, что я принимаю рабочую проверку слишком близко к сердцу.
Просто положила на стол директора папку с копиями договоров, банковскими выписками и таблицей расхождений.
В последней колонке стояла сумма, которую невозможно было объяснить ошибкой невнимательного бухгалтера.
Директор пролистал первые страницы, задержался на знакомой подписи и откинулся на спинку кресла.
– Вы уверены?
Я смотрела на него через стол, заваленный бумагами.
– Да.
– Речь идёт о человеке, который работает с нами двенадцать лет.
– Это не меняет движение денег.
Он снова взглянул на папку. Не на меня.
– Вы понимаете, какие будут последствия?
Этот вопрос мне задавали всегда, когда последствия собирались наступить не для того человека.
– Понимаю.
– Возможно, стоило сначала обсудить выводы в узком составе.
– Мы обсуждали их дважды. После первого разговора исчез оригинал приложения к договору. После второго сотрудник, предоставивший выписку, получил уведомление о сокращении.
Директор поджал губы.
Я закрыла ноутбук и убрала зарядное устройство в сумку. Провод лёг не с первого раза. Пришлось достать его, свернуть заново и только потом застегнуть отделение.
Руки слушались хуже обычного.
Не от страха. От усталости.
– Завтра утром соберём комиссию, – сказал директор.
– Протокол встречи уже отправлен всем участникам.
Теперь он посмотрел на меня.
– Вы всё предусмотрели.
Нет. Я просто слишком хорошо знала, что происходит с неудобными доказательствами, если оставить их на ночь в единственном экземпляре.
– До завтра.
Ответа я не ждала.
В коридорах почти никого не осталось. За стеклянными перегородками темнели пустые кабинеты, на кухне гудел холодильник, а датчики освещения зажигали лампы по мере моего движения. Свет появлялся впереди и гас за спиной.
На улице шёл холодный дождь.
Я остановилась под козырьком, застегнула пальто и несколько секунд смотрела на парковку. Чёрный асфальт блестел под фонарями. Машин осталось немного.
Телефон показывал три пропущенных звонка от матери.
Я перезвонила, уже сидя за рулём.
– Ты опять на работе? – спросила она вместо приветствия.
– Уже еду домой.
– Ты ела?
– Да.
Это была ложь, но незначительная. В холодильнике дома оставался суп. Через сорок минут ложь должна была перестать быть ложью.
– Голос усталый.
– День длинный.
– Может, возьмёшь выходной?
– Посмотрю утром.
Мама вздохнула. Она знала, что это означало «нет», но спорить не стала.
– Позвони, когда доедешь.
– Позвоню.
Я положила телефон экраном вниз и выехала с парковки.
Дождь усиливался. Дворники работали на предельной скорости, но вода всё равно размазывала огни встречных машин по лобовому стеклу. Я держалась правой полосы, не превышала скорость и старалась не думать о завтрашней комиссии.
Папка лежала в сумке на соседнем сиденье.
Оригиналы хранились в другом месте. Электронные копии получили четыре человека. Даже если утром меня попытаются обвинить в превышении полномочий, документы уже не исчезнут.
Я сделала всё правильно.
Почему-то от этой мысли легче не стало.
За городом движение поредело. По обе стороны дороги тянулись тёмные поля, редкие фонари выхватывали мокрые ограждения и дорожные знаки.
Я увидела красные огни слишком поздно.
Машину впереди повело на мокром участке. Она ударилась боком об отбойник, развернулась поперёк полосы.
Я нажала на тормоз.
Педаль ушла вниз. Ремень впился в грудь.
Слева вспыхнули фары.
Удар пришёлся в бок.
Металл взвыл так, будто автомобиль был живым. Мир дёрнулся, перевернулся и на несколько страшных секунд перестал различать верх и низ.
Потом всё остановилось.
Дождь стучал по искорёженному кузову.
Я висела на ремне, прижатая к сиденью. Во рту появился вкус крови. Левая рука не слушалась, а каждый вдох резал грудь изнутри.
Телефон куда-то исчез.
Я моргнула, пытаясь сосредоточиться.
Лобовое стекло покрылось белой сеткой трещин. За ним, в нескольких метрах, стояла развернувшаяся машина. Передняя часть была смята. Из-под капота поднимался дым.
Внутри кто-то двигался.
Я попыталась расстегнуть ремень. Пальцы скользили по кнопке.
С первого раза не получилось.
Со второго тоже.
Я заставила себя остановиться.
Вдох. Ещё один.
Кнопка была справа. Рука работала плохо, но работала.
Ремень отпустил меня, и я рухнула плечом на дверь. Боль на мгновение выбила воздух из лёгких.
Где-то кричали.
Не в моей машине.
Я нашла рычаг, толкнула дверь. Та не поддалась. Ударила ещё раз, навалилась всем весом.
Металл протяжно скрипнул. В щель ворвался дождь.
Я выбралась на дорогу.
Ноги держали. Пока.
Водитель другой машины лежал на руле. На пассажирском месте метался человек, зажатый ремнём. Я не видела лица, только светлую куртку и руки, которые беспорядочно били по стеклу.
– Не двигайтесь! – крикнула я.
Мой голос утонул в дожде.
Я подошла ближе. Под ногами хрустели осколки. Дым из-под капота становился гуще.
Дверь пассажира заклинило.
Я дёрнула ручку. Бесполезно.
Человек внутри что-то говорил. Я не слышала слов, но видела рот и широко раскрытые глаза.
– Сейчас.
Не знаю, кому я это сказала.
Ему или себе.
Я обошла машину, нашла на дороге обломок металла и ударила по боковому стеклу. Первый удар отозвался болью в плече. Второй оставил белую точку. После третьего стекло осыпалось внутрь.
Я прикрыла лицо локтем, просунула руку в проём и нащупала ремень.
– Не двигайтесь. Я расстегну.
Пассажир замер.
Хорошо. Значит, слышал.
Кнопка не нажималась. Ремень натянулся под неудобным углом. Я потянула сильнее.
Где-то сзади раздался автомобильный сигнал. Потом ещё один.
Кто-то бежал к нам по дороге.
Я почти справилась, когда под ногами дрогнул асфальт.
Нет. Не асфальт.
Моё тело.
Силы исчезли внезапно, словно внутри меня перерезали провод. Я ударилась коленом о мокрую дорогу и всё равно не отпустила ремень.
– Нож, – сказала я человеку, который подбежал первым. – Нужен нож. Ремень заклинило.
Мужчина наклонился к окну.
– Девушка, вы ранены.
– Сначала его.
Он посмотрел на меня, потом на пассажира и наконец полез в карман.
Я отползла в сторону.
Дождь был ледяным, но мне становилось жарко. Под пальто что-то неприятно липло к коже. Я прижала ладонь к боку и увидела на ней кровь.
Слишком много.
Вокруг появлялись люди. Кто-то звонил в экстренную службу. Кто-то кричал, что машина может загореться. Мужчина перерезал ремень и помогал пассажиру выбраться через окно.
Значит, получилось.
Я попыталась встать.
Не смогла.
Вместо дороги перед глазами оказалась мокрая чёрная поверхность, по которой бежали красные и белые отражения.
Странно, но страха не было.
Было раздражение.
Я не позвонила матери.
Не отправила окончательный отчёт в архив.
Не узнала, чем закончится комиссия.
Не поела.
Список получался нелепым. Мелким. Но именно эти мелочи почему-то держали крепче любых великих планов.
Чья-то рука легла мне на плечо.
– Не закрывайте глаза. Скорая уже едет.
Я хотела ответить, что не собираюсь.
Не смогла.
Холод добрался до костей. Шум дождя отдалился. Голоса стали тише, будто люди отходили от меня по длинному коридору.
Нет.
Слово возникло раньше мысли.
Нет.
Я ещё не закончила.
Мне было тридцать шесть. Я развелась, когда поняла, что уважение нельзя выпросить терпением. Научилась жить одна. Купила квартиру. Обещала матери летом съездить с ней к морю. Собиралась сменить работу после завершения проверки.
Я не хотела исчезать на мокрой дороге между разбитыми машинами.
Не сейчас.
Не так.
Тьма сомкнулась вокруг меня.
И в ней было что-то ещё.
Чужая боль.
Тонкая, почти оборванная нить.
Жар, который не согревал, а разрывал.
На одно мгновение я увидела красную стену под белым небом. Услышала далёкий удар крыльев. Почувствовала усталость женщины, имени которой не знала.
Она больше не держалась.
Я держалась.
Навстречу мне пришло тепло. Не ласковое. Последнее.
В нём не было слов, но я поняла просьбу.
Не дай им разрушить Предел.
Потом меня вытолкнуло к свету.
Я вдохнула.
Воздух обжёг горло запахом горячего металла, воска и дыма.
Под спиной был камень.
Не мокрый асфальт. Ровная холодная плита.
Я открыла глаза.
Надо мной изгибался высокий свод, исчерченный серебряными линиями. Они горели прямо в чёрном камне и сходились вокруг стола, на котором я лежала.
Вокруг стояли люди.
Незнакомые.
Мужчины и женщины в тёмной одежде, с напряжёнными лицами. Свет отражался от металлических застёжек, белых перчаток и тонких цепей на груди.
Я попыталась подняться.
Тело не послушалось.
Чужая рука удерживала моё правое запястье.
Я повернула голову.
Мужчина стоял так близко, что заслонял половину круга. Очень высокий, широкоплечий, в чёрной одежде с серебряной вышивкой. Короткие тёмные волосы намокли у висков от пота. По левой скуле тянулся тонкий шрам.
Но я запомнила глаза.
Тёмно-серые. Холодные. Слишком внимательные.
Он смотрел на меня не как на пострадавшую.
Как на угрозу.
Его ладонь была горячей. Почти обжигающей.
Под ней моё запястье охватывала серебряно-красная линия.
Огонь не лежал на коже. Он проходил сквозь неё.
Я дёрнула рукой.
Мужчина сжал пальцы сильнее.
Боль ударила от запястья к плечу, прошла через грудь и опустилась к животу. Не обычная боль от раны. Что-то тянуло меня изнутри, отделяло от тела слой за слоем.
Я закричала.
– Контур нестабилен, – произнёс кто-то справа.
Я понимала слова.
Не знала голос. Не знала язык. Но смысл возникал в голове одновременно со звуком.
– Продолжайте, – сказал мужчина в белых перчатках.
Он стоял у края каменного стола и держал ладони над светящимся рисунком. На его груди висел серебряный знак, похожий на раскрытый круг.
– Она пришла в сознание, – возразил пожилой мужчина в сером. Один его глаз был мутным. – Нужно остановить процедуру и провести повторную проверку.
– Согласие было подтверждено перед началом разведения огня.
Разведения чего?
Серебряные линии вспыхнули ярче.
Я снова дёрнулась. На этот раз всё тело свело судорогой.
Перед глазами возникла женщина.
Не лицо. Отдельные ощущения.
Холодная комната. Снятые со стены красные ткани. Закрытая дверь. Мужчина с серыми глазами, который не повернулся вслед.
Чужое отчаяние накрыло меня и исчезло.
Я тяжело вдохнула.
– Остановите, – сказала я.
Голос оказался незнакомым. Выше моего, хриплый от боли.
Никто не пошевелился.
Мужчина в белых перчатках продолжал вести руками над линиями.
– Госпожа Меррат-Керн, вы подтвердили добровольное расторжение брачной печати. Процедура не может быть остановлена после открытия территориального контура.
– Я сказала остановите.
Сероглазый мужчина смотрел мне в лицо.
В его зрачках мелькнул серебристо-красный свет.
– Лиора, – произнёс он. – Не усложняй.
Имя ударило сильнее магии.
Лиора.
Так звали женщину, чьё отчаяние я чувствовала.
Не меня.
Я попыталась вырвать руку. Он удержал.
– Отпустите.
– Завершите контур, свидетель, – приказала женщина у дальней стены.
Она была высокой, с серебристыми прядями в чёрных волосах и такой прямой спиной, словно вместо позвоночника носила клинок.
– Господин Керн, – вмешался седой мужчина в сером. – Её состояние изменилось.
– Печать уже открыта, мастер Вейр, – ответил человек в белых перчатках. – Прерывание опаснее продолжения.
– Для кого? – спросила я.
Никто не ответил.
Это было хуже любой угрозы.
Я посмотрела на светящийся рисунок.
Круг состоял из десятков линий. Одни шли от моей руки, другие тянулись к ладони сероглазого мужчины. Между нами поднималась тонкая полоса красного огня, похожая на трещину в воздухе.
Внутри неё что-то было.
Маленький тёмный осколок, закреплённый в металлическом гнезде у края стола.
Все линии отражались в отполированном камне.
Огонь отражался в застёжках.
Серебро отражалось в белых перчатках.
Только осколок оставался чёрным.
Свет падал на него и исчезал.
Я не знала, что это такое.
Но знала другое.
Его здесь быть не должно.
Знание пришло без слов. Как отвращение тела к испорченной пище. Как боль при попытке наступить на сломанную ногу.
Чужое.
Мёртвое.
Ложное.
– Уберите камень, – сказала я.
Мужчина в белых перчатках на мгновение сбился.
Сероглазый перевёл взгляд на осколок.
– Продолжайте, – повторил свидетель. – Она пытается сорвать процедуру.
– Уберите его.
– Лиора, ты знала условия.
– Я не знаю никаких условий. Но эта вещь не относится к вашему кругу.
По лицам вокруг прошла едва заметная перемена.
Пожилой мастер Вейр шагнул ближе.
– Что именно вы чувствуете?
– Ничего. В этом и проблема.
Он посмотрел на осколок.
– Господин Керн, ослабьте внешний контур.
– Нет, – резко сказал свидетель. – Разрыв на этой стадии повредит обе печати.
– А продолжение может уничтожить носителя.
– Она уже согласилась.
Боль стала почти невыносимой. Красный огонь поднялся выше, охватил предплечье. По коже проступили тонкие серебряные линии, будто кто-то рисовал их раскалённой иглой.
Мне снова показали чужую память.
Та же рука, но тоньше и слабее, лежала на столе.
Тот же мужчина стоял рядом.
Он смотрел не на женщину, а на печать.
Она что-то говорила ему.
Он не слушал.
Я судорожно втянула воздух.
Согласие, данное женщиной до моей смерти, не принадлежало мне.
Эти люди могли сколько угодно называть меня Лиорой. Боль всё равно была моей.
И решение тоже.
– Нет, – произнесла я.
Свет дрогнул.
Свидетель резко вскинул голову.
– Не слушайте её. Закрепляю третью линию.
– Нет.
На этот раз слово прозвучало громче.
Не крик.
Решение.
Серебряная линия у моего запястья остановилась.
Просто перестала двигаться.
Мужчина с серыми глазами посмотрел на наши руки. Впервые в его лице появилось нечто кроме холодного контроля.
– Что происходит?
– Она сопротивляется, – сказал свидетель.
– Я отказываюсь, – ответила я. – Сейчас. Здесь. При всех.
– Прежнее согласие уже включено в печать.
– Тогда ваша печать неисправна.
По кругу пробежала трещина.
Кто-то вскрикнул.
Свидетель в белых перчатках отшатнулся, но рук не опустил.
– Удерживайте её!
Сероглазый мужчина не двинулся.
Я посмотрела прямо на него.
– Вы слышали мой отказ.
Красный свет в его глазах стал ярче. Воздух вокруг него нагрелся.
Он мог приказать продолжить.
Все ждали именно этого.
Чужая ладонь всё ещё сжимала моё запястье, но давление ослабло.
– Остановить внутреннюю линию, – сказал он.
– Господин Керн, вы не понимаете последствий.
– Я сказал остановить.
В гневе его голос стал тише.
Свидетель побледнел.
Пожилой мастер Вейр быстро подошёл к столу и провёл ладонью над тёмным осколком. Его лицо изменилось.
– Здесь мёртвое стекло.
В зале стало очень тихо.
Даже огонь будто замер.
– Невозможно, – произнесла сереброволосая женщина у стены.
– Я знаю этот материал, госпожа Керн.
– Он мог быть частью ограничителя, – сказал свидетель.
– Мёртвое стекло не используют внутри брачного контура.
Сероглазый мужчина отпустил мою руку.
Облегчение длилось одно мгновение.
Потом печать взорвалась.
Свет ударил в потолок. Каменный стол содрогнулся. Красная линия между нами выгнулась, словно натянутая струна.
Мастер Вейр выхватил осколок щипцами.
Из гнезда вырвался холод.
Не воздух. Пустота.
Свечи погасли одновременно.
За стенами крепости что-то загудело.
Звук пришёл с опозданием. Сначала дрогнул пол, потом закричали люди, и лишь затем до нас донёсся удар, похожий на далёкий гром.
Высокие окна потемнели.
За ними не осталось ночного неба.
Только молочно-серая пустота.
– Бледная буря! – крикнул кто-то.
По стенам побежали трещины. Серебряные линии гасли одна за другой.
Сероглазый мужчина развернулся и поднял правую руку.
На его ладони вспыхнул сложный красно-серебряный рисунок.
Воздух уплотнился.
Над столом сомкнулся прозрачный щит.
Следующий удар обрушился на зал.
Камень посыпался с потолка. Людей отбросило к стенам. Свидетель в белых перчатках упал на колени.
Мужчина наклонился надо мной, закрывая от осколков.
От него исходил жар. Не человеческий. Слишком сильный, почти болезненный.
Я увидела, как на его виске проступила серебристая линия, а зрачки вытянулись.
Дракон.
Мысль была безумной.
Но не более безумной, чем горящий круг, чужое тело и женщина, чья смерть оставила во мне последнее желание.
Щит трещал.
На ладони мужчины выступила кровь.
Он не опустил руку.
– Закрыть западный контур! – приказал он. – Всех лишних вывести. Вейр, к ней.
– Печать не разорвана, – отозвался мастер. – Она изменилась.
– Стабилизируйте.
– Я не понимаю, чем она стала.
Сероглазый посмотрел на меня.
В его лице не осталось сомнения. Только ярость человека, у которого из рук вырвали единственное понятное решение.
Каменный зал поплыл перед глазами.
Я попыталась спросить, где нахожусь, но язык не послушался.
Последним я почувствовала его пальцы на своём запястье.
На этот раз он не удерживал меня.
Проверял пульс.
– Что ты сделала с нашей брачной печатью, Лиора?
Глава 2. Жена предателя
Я проснулась от того, что кто-то считал мои вдохи.
– Двадцать семь, – произнёс незнакомый мужской голос. – Ровнее, чем час назад.
– Это ничего не доказывает, – ответил другой.
Его я узнала.
Холодный, низкий, привыкший превращать слова в приказы.
Что ты сделала с нашей брачной печатью, Лиора?
Я не открыла глаз.
Сначала проверила тело.
Голова тяжёлая. Во рту сухо. Правое запястье горело, но боль стала тупой и терпимой. Левая рука двигалась. Ноги тоже. В груди не было того разрывающего ощущения, с которым я умирала на дороге.
Умирала.
Память вернулась сразу, без милосердной паузы.
Дождь. Разбитая машина. Кровь на ладони. Человек в светлой куртке, которого успели вытащить.
Потом чужая усталость, красная стена и каменный стол.
Я медленно вдохнула.
Воздух пах сушёными травами, воском и нагретым камнем. Подо мной была не больничная койка. Матрас оказался слишком жёстким, простыня – плотной, слегка шершавой.
Голоса доносились справа.
Значит, слева могло находиться окно или дверь.
Я приоткрыла глаза.
Над головой белел низкий свод. По стыкам каменных плит тянулись тонкие серебряные линии. В отличие от ритуального зала они не горели, только мерцали при каждом моём вдохе.
Комната была небольшой.
Кровать стояла у стены. Слева находилось узкое окно с металлической решёткой, справа – дверь, возле которой застыл мужчина в тёмной военной одежде. На поясе у него висел меч. Широкое лицо, коротко остриженные русые волосы, неподвижный взгляд.
Охрана.
У стола рядом с кроватью сидел пожилой человек с мутным глазом. Мастер Вейр, если память не подвела. Именно он остановил свидетеля и нашёл мёртвое стекло.
У дальней стены стоял сероглазый дракон.
Райден.
Имя всплыло само, вместе с давлением в груди.
Тело узнало его раньше меня.
Тепло его ладони. Запах дыма и холодного ветра. Тяжесть молчания за закрытой дверью. Непрошеная надежда, от которой стало почти больнее, чем от повреждённого запястья.
Я оборвала ощущение.
Чужая память не являлась фактом. Тем более моим решением.
– Она очнулась, – сказал мужчина у двери.
Райден не шелохнулся.
– Я вижу, Марек.
В его голосе не было облегчения.
Мастер Вейр наклонился ко мне.
– Госпожа Лиора, вы меня слышите?
Я посмотрела на его руки. Без оружия. На среднем пальце правой руки серебряное кольцо с зелёным камнем. На столе лежали ножницы, несколько стеклянных сосудов и сложенные полосы ткани.
– Слышу.
Голос снова показался чужим.
Я подняла правую руку.
На коже вокруг запястья лежал тонкий светлый шрам. Под ним мерцала разорванная серебряная линия, оплетённая тусклым красным свечением.
Не татуировка.
Она двигалась.
Медленно стягивалась при вдохе и ослабевала при выдохе.
– Не касайтесь печати, – предупредил Вейр.
Я остановила пальцы в нескольких сантиметрах от кожи.
– Почему?
– Пока не установлено, как она изменилась.
– Вы обычно лечите людей, не объясняя им происходящее?
Мутный глаз мастера чуть сузился.
– Обычно мои пациенты помнят, что такое печать.
– Значит, сегодня у вас необычный случай.
За спиной Вейра раздалось едва слышное движение.
Райден оттолкнулся от стены.
– Что ты помнишь?
Он подошёл ближе, но остановился по другую сторону стола.
Правильная позиция. Между нами находился предмет, который замедлит его, если он решит снова схватить меня за руку.
– Последнее, что я помню, вы участвовали в процедуре, которая едва меня не убила.
– До неё.
– Машину.
Марек нахмурился.
Вейр не изменился в лице.
Райден смотрел на меня несколько секунд.
– Что такое машина?
Я не ответила.
Слишком рано.
Мне хотелось проверить лицо, голос, руки, одежду, понять, кому принадлежало тело и насколько убедительно я смогу изобразить потерю памяти. Вместо этого я лежала перед тремя мужчинами, двое из которых имели прямое отношение к моему заключению, а третий хотя бы признавал, что не всё понимает.
Откровенность в таких условиях была не честностью.
Она была добровольной передачей оружия.
Я отвела взгляд к окну.
За решёткой серело утро. Вдалеке поднималась чёрная каменная стена, по верхнему краю которой горели редкие красные огни. Небо над ней оставалось бледным, почти белым.
Красная стена.
Та самая, которую я увидела перед попаданием.
Рейнгард.
Название тоже возникло без приглашения.
– Где я? – спросила я.
– В крепости Рейнгард, – ответил Вейр.
Значит, телесная память могла подсказывать слова и названия. Полезно. Опасно. Она уже заставляла меня реагировать на Райдена как на человека, которого это тело знало слишком хорошо.
Я посмотрела на собственные руки.
Пальцы были длиннее, чем мои. Ногти аккуратно подстрижены. На левой ладони виднелась бледная серебряная черта, уходящая под рукав ночной рубашки.
Волосы лежали на груди тяжёлой тёмной волной.
Я взяла одну прядь.
Каштановая. При свете от окна в ней проступала медь.
Мои волосы были русыми и едва касались плеч.
Я провела языком по губам.
– Мне нужно зеркало.
Марек перевёл взгляд на Райдена.
Это движение сказало больше ответа.
Зеркало в комнате имелось, но решение принадлежало не мне.
– Принесите, – сказал Райден.
Марек вышел.
Я запомнила, что дверь не была заперта снаружи. По крайней мере, сейчас.
Вейр поднял с подноса чашку.
– Выпейте.
От жидкости пахло травами и горечью.
– Что это?
– Вода с солями и укрепляющим настоем. Он не затуманивает сознание.
– Почему вы уточнили последнее?
– После сильных обезболивающих нельзя подтверждать клятвы и принимать решения, требующие ясного согласия.
Хоть одно разумное правило в этом месте существовало.
Я взяла чашку левой рукой.
Пальцы дрогнули. Вейр не стал помогать без просьбы, только подвинул стол ближе.
Вода оказалась тёплой и терпкой. После нескольких глотков стало легче дышать.
Райден следил за каждым движением.
– Вы собираетесь стоять там всё время? – спросила я.
– Пока не получу ответы.
– Тогда вам потребуется удобное кресло.