Измена дракона. Я больше не твоя истинная

— Скажите ещё раз.

Старый Ортис поднял на меня глаза поверх круглых очков. В их мутноватом стекле дрожал огонёк спиртовой лампы, а за ним — моё лицо: бледное, слишком спокойное, будто новость, которую он только что произнёс, касалась не меня.

— Госпожа Элира, — сказал он тише, чем обычно. — Вы беременны.

Слово упало между нами, как тёплый камень в холодную воду. Без всплеска. Без грома. Просто пошли круги — один, второй, третий, — и всё, что ещё мгновение назад было привычным, вдруг оказалось другим.

Полки с травами. Медные весы. Стеклянные склянки, в которых настаивались корни синего морника. Запах сушёной горькой мяты, железа и чистого льняного полотна. Мой маленький лекарский кабинет при замке Велоров — единственное место, где я за два года так и не научилась чувствовать себя чужой.

Я сидела у стола, положив руки на колени. Под левым рукавом жгло запястье — там браслет из драконьей чешуи, чешуи Кайрена, плотнее обычного прилегал к коже. А под рёбрами, почти у живота, мягко теплела Печать Пламени.

Не больно.

Живо.

— Вы уверены? — спросила я.

Ортис не улыбнулся. И это почему-то испугало меня сильнее, чем если бы он начал поздравлять. В замке Велоров радость редко приходила одна. Обычно с ней входили свидетели, печати, родовые права и чьи-то холодные решения.

— Настолько, насколько можно быть уверенным на таком сроке, — ответил он. — Сердце ещё не слышно. Но огонь уже отозвался.

Я медленно положила ладонь под рёбра.

Печать дрогнула навстречу, будто там, внутри, кто-то коснулся её с другой стороны.

У настоящих истинных, говорили при дворе, знак расцветал у сердца. Иногда — на запястье, если союз был связан не только любовью, но и клятвой. У самых редких — у ключицы, там, где дыхание встречается с голосом.

У меня же печать появилась ниже.

Почти у живота.

В первый год брака я слышала, как две дамы из Золотого Гнезда шептались за колонной в зимней галерее:

— У настоящих истинных знак горит у сердца.

— А у неё — будто дракон пометил не душу, а чрево.

Тогда я сделала вид, что не услышала. Я вообще очень хорошо научилась делать вид.

Что мне не больно.

Что я привыкла.

Что быть женой Кайрена ард Велора — достаточно, даже если сам Кайрен ни разу не сказал мне, что любит.

— Госпожа? — осторожно позвал Ортис.

Я моргнула.

— Да. Простите.

— Вам нужно отдохнуть. И… — он замялся, слишком быстро опустил взгляд к своим записям. — Я бы советовал поговорить с лордом Велором сегодня. До заседания.

Слово зацепилось за воздух.

— Какого заседания?

Ортис застыл.

Старик был плохим лжецом. Именно поэтому я ему доверяла.

— Ортис, — произнесла я тихо. — Я беременна. Не заставляйте меня добывать правду из вашего молчания.

Он вздохнул. Пальцы, испачканные чернилами и настойкой арники, сжали край стола.

— Сегодня в Зале Семи Пламен соберутся представители Белого Гнезда.

Белое Гнездо.

Даже травы, казалось, пахнуть перестали.

— Зачем?

— Говорили… о проверке связи.

Я не сразу встала. Сначала только почувствовала, как холодно стало ладоням.

Проверка связи не была обычной формальностью. Истинных не проверяли из любопытства. Не собирали для этого Белое Гнездо, хранителей брачных ритуалов, если речь шла о простом подтверждении. Проверку назначали, когда сомневались в чистоте печати. В наследовании. В равновесии огня.

И мне никто ничего не сказал.

Ни утром, когда я пила горький чай от тошноты.

Ни вчера, когда Кайрен прислал мне из южных теплиц корень синего морника — редкий, дорогой, именно тот, что закончился в моих запасах.

Ни три ночи назад, когда вошёл в спальню после полуночи, снял перчатки у камина и долго стоял у окна, думая, что я сплю.

Я тогда не спала.

Я слышала, как он подошёл. Как задержался у моей кровати. Как его ладонь, тяжёлая, горячая, почти коснулась моего плеча — и не коснулась.

Кайрен всегда останавливался за миг до нежности.

И я, глупая, училась считать этот миг любовью.

— Где он сейчас? — спросила я.

Ортис не ответил сразу.

Ответ и не понадобился.

Я поднялась. Мир качнулся, но я удержалась за край стола.

— Госпожа, вам нельзя волноваться.

— Мне нельзя оставаться в неведении.

Я взяла со стола сложенный лист. Письмо, начатое утром и так и не законченное.

“Кайрен, я не знаю, обрадуешься ли ты…”

Дальше слова не шли. Я хотела сказать ему сама. Не через лекаря. Не через родовой совет. Не через белых магов с их гладкими лицами и холодными руками.

Первой.

Я хотела, чтобы он узнал от меня.

Смешное желание для женщины, чей брак с самого начала принадлежал не ей, а судьбе, роду и древнему огню.

Я спрятала письмо в складки рукава и вышла.

Замок Велоров был слишком большим для человеческого сердца.

Драконьи галереи тянулись высоко, уходя в тень под сводами. В стенах чёрного вулканического камня мерцали алые прожилки, будто древний огонь всё ещё дышал под кожей горы. По вечерам здесь пахло пеплом, горячим металлом и дорогими маслами. Днём — полированным камнем, воском и чужими голосами, которые умолкали, стоило мне приблизиться.

Сегодня умолкали быстрее обычного.

Две служанки у лестницы поклонились слишком низко. Один из молодых пажей, увидев меня, побледнел и чуть не выронил серебряный поднос. У дверей западной галереи Мирна, моя камеристка, сделала шаг вперёд — порывисто, будто хотела перегородить мне путь.

— Госпожа…

Старшая экономка рядом резко качнула головой.

Мирна опустила глаза.

Я остановилась.

— Что происходит?

— Вам… — Мирна сглотнула. — Вам лучше вернуться в покои.

После этих слов во мне умерла последняя надежда, что Ортис ошибся.

Я не побежала. Беременным женщинам, наверное, не следует бегать по каменным коридорам древних драконьих замков. Но я пошла так быстро, что шёлковая нижняя юбка путалась в ногах, а дыхание стало неровным.

Зал Семи Пламен находился в старейшей части замка. Там признавали истинные пары, заключали браки между гнёздами, утверждали наследников и клятвы, которые переживали людей.

Когда Кайрен два года назад привёл меня туда, я дрожала так сильно, что едва не споткнулась на пороге. Он заметил. Ничего не сказал, только встал чуть ближе, закрывая меня от взглядов собравшихся.

Я тогда подумала: он не умеет утешать словами.

Но умеет становиться рядом.

У дверей зала сегодня стояла не охрана Велоров.

Белые плащи. Серебряные застёжки. Перчатки, расшитые клятвенными нитями.

Стражи Белого Гнезда.

Они разом повернулись ко мне.

— Совет закрыт, госпожа.

Я посмотрела на того, что стоял ближе всех. Молодой. Гладкое лицо, почти красивое. И глаза человека, который уже выбрал, что ему не стыдно.

— Я жена Кайрена ард Велора.

Он не выдержал моего взгляда.

— Сегодня это как раз и устанавливается, госпожа.

Кровь отхлынула от лица так резко, что каменные стены вокруг потемнели.

За дверями звучал голос.

Мягкий, ровный, почти ласковый.

— …согласно третьему свидетельству Белого Огня, связь с Элирой Саэрн признана искажённой. Род Велор имеет право на повторное избрание истинной.

Я не поняла сразу.

Слова были слишком правильные. Слишком чистые. В них не было крика, не было злости, не было удара.

Только приговор.

Связь с Элирой Саэрн признана искажённой.

Не “госпожой Велор”.

Не “истинной Кайрена”.

Элирой Саэрн.

Дочерью провинциального лекаря.

Ошибкой, которую наконец назвали её настоящим именем.

Я приложила ладонь к животу. Не нарочно. Просто внутри вдруг стало страшно тихо.

Страж сделал движение, будто хотел меня удержать.

Я прошла мимо.

Может быть, он растерялся. Может быть, в моём лице ещё оставалось что-то от женщины, которую этот дом два года называл своей госпожой. А может быть, древние двери Зала Семи Пламен сами узнали мою печать и дрогнули раньше, чем его рука легла мне на плечо.

Я толкнула створки.

В зал вошёл холод.

И все обернулись.

Семь чаш горели по кругу. Красная — огнём войны. Белая — огнём клятв. Синяя мерцала, как гроза над морем. Чёрная дымилась без пламени. Золотая сияла ровно и богато. Серая тлела, будто уголь под снегом.

Седьмая чаша, пепельная, стояла пустой.

Так было всегда.

В центре ритуального круга стоял Кайрен.

Высокий. Неподвижный. В чёрном камзоле с алой вышивкой рода Велор. Тёмные волосы убраны назад, на скуле — старый шрам, тонкий и светлый. Его глаза, янтарно-золотые, как расплавленная смола, смотрели на меня без удивления.

Перед ним стояла женщина.

Светлые волосы. Белое платье. Тонкие запястья.

Одно её запястье было соединено с запястьем Кайрена лентой белого огня.

Я услышала, как кто-то ахнул. Или это был я сама.

Девушка побледнела. Её пальцы дрожали в ритуальном пламени.

Но я смотрела не на неё.

На него.

Только на него.

Потому что ещё была одна последняя невозможная надежда.

Сейчас он скажет, что это не так.

Сейчас шагнёт ко мне.

Сейчас оборвёт белый огонь и произнесёт моё имя не так, как произносил при Совете, не сухо, не холодно, а так, будто оно что-то значит.

— Кайрен? — сказала я.

Мой голос прозвучал слишком тихо для такого огромного зала.

Архимаг Маэлис Ор повернулся ко мне. Лицо у него было спокойное, почти сочувственное. Так смотрят лекари на больного перед тем, как отнять заражённую руку.

— Госпожа Саэрн, — произнёс он мягко, — вам нельзя здесь находиться.

Я не шелохнулась.

Кайрен смотрел на меня.

И молчал.

У него на плече, под тканью камзола, проступила тёмно-алая чешуя. Едва заметно. Так бывало, когда он сдерживал дракона.

Значит, чувствовал.

Значит, не был равнодушен.

Почему же тогда стоял там?

Почему его рука была соединена с рукой другой женщины?

Почему весь зал уже знал то, что мне никто не сказал?

Я сделала шаг внутрь.

Белое пламя в чаше клятв дрогнуло.

— Это правда? — спросила я.

Кайрен не ответил сразу.

И в этой паузе я услышала всё.

Шелест платьев. Чужие вдохи. Чьё-то жадное ожидание скандала. Треск белого огня между их запястьями. Своё сердце — слишком громкое, слишком живое, слишком глупое.

Кайрен наконец разжал губы.

— Ты не должна была приходить.

Не “Элира”.

Не “я объясню”.

Не “прости”.

Ты не должна была приходить.

Будто беда была не в том, что он стоял с другой в ритуальном круге.

А в том, что я увидела.

Я опустила ладонь с живота.

Письмо в рукаве вдруг стало тяжёлым, как камень.

Наш ребёнок ещё не имел голоса.

А его отец уже выбрал молчание.

Глава 2. Ты не должна была приходить

— Ты не должна была приходить.

Наверное, от настоящего удара человек отшатывается сразу.

Я — нет.

Я стояла у распахнутых дверей Зала Семи Пламен, и в первое мгновение мне даже показалось, что я ослышалась. Что голос Кайрена исказился под сводами, под треском огня, под шёпотом придворных, под белым сиянием ритуального круга.

Ты не должна была приходить.

Не: “Элира, подожди”.

Не: “Это не то, что ты думаешь”.

Не: “Прости”.

Только это.

Будто беда была во мне.

В том, что я вошла. Увидела. Нарушила красивый порядок чужого предательства.

Я смотрела на его руку.

На запястье Кайрена, перевитое белым огнём с запястьем другой женщины. Огонь не был похож на пламя свечи или очага. Он не грел. Он горел чисто, почти бесцветно, как закон, которому всё равно, кого он ранит.

Селеста Морвэн стояла напротив него, бледная до прозрачности. Светлые волосы лежали на плечах мягкими волнами, платье цвета молока казалось слишком невинным для ритуала, в котором одну женщину заменяли другой. Её пальцы дрожали.

Я заметила это.

И почти возненавидела себя за то, что заметила.

Мне хотелось, чтобы она улыбалась. Чтобы торжествовала. Чтобы была красивой злодейкой из придворных сплетен, женщиной с ядовитыми глазами и сладким голосом. Так было бы легче. Проще ненавидеть ту, кто крадёт, если она похожа на воровку.

Но Селеста выглядела так, будто её тоже поставили в круг и велели не двигаться.

— Это правда? — спросила я.

Кайрен молчал.

Его лицо оставалось неподвижным. Чёрный камзол сидел безупречно. Тёмные волосы, убранные назад, не выбились ни одной прядью. На скуле белел старый шрам — тонкая линия от виска к щеке. Я знала этот шрам лучше, чем имела право знать лицо мужа, который никогда не принадлежал мне полностью.

Однажды ночью, когда он вернулся с южной границы с лихорадкой, я промывала рану под его ребром. Он был почти без сознания, но, когда мои пальцы случайно коснулись этого шрама, перехватил мою руку.

— Не там, — хрипло сказал он.

— Болит?

Он тогда долго смотрел на меня, словно не понимал вопроса.

— Помню.

Больше ничего.

Кайрен всегда так отвечал. Не больно — помню. Не страшно — необходимо. Не люблю — ты под моей защитой.

Я сама достраивала недостающие слова.

Сама, как дурочка, ставила мосты там, где он оставлял пропасти.

— Кайрен, — сказала я уже тише. — Я спрашиваю тебя.

По залу прошёл шорох.

Кто-то за моей спиной втянул воздух. Кто-то, кажется, прошептал: “Она осмелилась”. Я не обернулась. Все эти люди видели меня два года: на приёмах, церемониях, холодных завтраках, когда я сидела рядом с Кайреном и училась быть тенью при живом драконе. Они считали меня тихой.

Удобной.

Благодарной.

Я и правда была благодарной.

За то, что меня не унижали громко.

Как мало иногда нужно женщине, чтобы принять клетку за дом.

— Совет Белого Гнезда установил искажение нашей связи, — наконец произнёс Кайрен.

Голос его был ровным. Слишком ровным. Так он отдавал приказы перед битвой. Так сообщал матерям о гибели сыновей. Так однажды сказал мне, что я больше не должна ходить в южные сады без охраны, потому что кто-то при дворе назвал мою кровь слабой.

Тогда мне показалось, что он заботится.

Теперь я услышала в этом прежний смысл: он решал, куда мне ходить, с кем говорить, что знать, когда молчать.

— Я спросила не Совет, — сказала я.

Белое пламя между ним и Селестой дёрнулось.

Кайрен посмотрел мне прямо в глаза.

И я увидела боль.

Не раскаяние. Не любовь. Не ужас человека, который только что понял, что сделал.

Боль была.

Но он держал её, как держал всё остальное: под замком, под волей, под железной привычкой быть правителем раньше, чем человеком.

— Да, — сказал он.

Одно слово.

Мир не рухнул.

Вот что оказалось самым страшным.

Колонны не треснули. Огни не погасли. Драконьи чаши продолжали гореть. Люди вокруг продолжали дышать. А я стояла, и во мне что-то падало так глубоко, что звука уже не было слышно.

Селеста чуть шевельнулась.

— Я не хотела, чтобы это произошло так, — сказала она.

Я медленно повернула к ней голову.

Голос у неё был мягкий. Придворный. Воспитанный. Голос женщины, которую учили просить прощения так, чтобы это не мешало ей получать чужое место.

— А как вы хотели? — спросила я. — Чтобы мне сообщили запиской?

Она опустила глаза.

На её запястье белый огонь оставил тонкий след, будто браслет из света. Совсем не похожий на мой.

Мой браслет был тяжёлым.

Из настоящей драконьей чешуи.

Из Кайрена.

Я почувствовала его на руке — горячий, плотный, почти живой. Когда-то после признания связи Кайрен надел его сам. В этом самом зале. Тогда огни были другими. Красная чаша взметнулась до сводов, и все придворные разом склонили головы.

Я спросила его потом, уже в коридоре:

— Это знак любви?

Он долго молчал. Шёл рядом, высокий, чужой, страшно прекрасный в своей неподвижности.

Потом сказал:

— Это знак, что никто не тронет тебя без моего разрешения.

Я тогда услышала защиту.

Сегодня — собственность.

— Госпожа Саэрн, — вмешался Маэлис Ор.

Он стоял возле белой чаши, в длинном одеянии хранителя связей. Его лицо было спокойным, почти печальным. Никакой жестокости. Никакого удовольствия. И от этого становилось хуже.

Люди, которым нравится причинять боль, хотя бы честны в своей уродливости.

А Маэлис говорил так, будто спасал меня.

— Никто не желает вам зла. Речь идёт о защите рода Велор, наследования и вашего собственного здоровья. Искажённая связь опасна прежде всего для женщины.

Я посмотрела на него.

— Моего здоровья?

— Именно.

— Поэтому вы проводите ритуал с другой женщиной за моей спиной?

Его взгляд смягчился. Так смотрят на ребёнка, который не понимает, зачем лекарь держит нож.

— Иногда милосердие требует тишины.

Где-то справа негромко выдохнула Ровена ард Велор.

Я повернулась к ней.

Мать Кайрена сидела на возвышении у красной чаши. Вдовствующая драконица Красного Пламени. Серебряные волосы убраны так туго, будто даже им было запрещено падать свободно. Чёрно-алое платье лежало на ней не тканью, а доспехом. Она смотрела на меня без ненависти.

Скорее с усталостью.

Как на ошибку, которую слишком долго откладывали исправить.

— Довольно, Элира, — сказала она. — Ты забываешься.

Я кивнула.

— Нет, леди Ровена. Кажется, я впервые всё хорошо запоминаю.

В зале стало очень тихо.

Я никогда прежде не отвечала ей так.

Ровена медленно поднялась.

— Ты стоишь в зале, где решается судьба рода, который принял тебя из милости.

— Из милости? — повторила я. — А я думала, из-за истинной связи.

На её губах появилась тонкая улыбка.

— Именно это мы сегодня и исправляем.

Вот теперь стало больно.

Не в груди. Не там, где сердце.

Ниже.

Под рёбрами, где тихо жила моя печать. Где под моей ладонью ещё недавно отозвался огонь ребёнка, о котором никто в этом зале не знал.

Никто, кроме меня.

И старого лекаря.

И, может быть, богов, если они существовали и если им не было стыдно смотреть.

Кайрен сделал шаг.

Белая огненная лента между ним и Селестой натянулась, словно поводок. Я увидела, как он едва заметно поморщился. Не от боли — от раздражения, что его остановили.

— Ты уйдёшь в свои покои, — сказал он. — Мы поговорим позже.

Вот так.

Не “пойдём”.

Не “прошу”.

Уйдёшь.

Даже сейчас, когда он стоял передо мной с другой женщиной, его первым желанием было не объяснить, а приказать.

— Позже? — спросила я. — Когда ваша новая истинная закончит принимать мои поздравления?

Селеста вздрогнула.

Кайрен резко сказал:

— Не унижай себя.

Я почти улыбнулась.

Удивительно, как много людей сегодня заботились о моём достоинстве, стоя на нём сапогами.

— Я? Себя?

Мой голос не сорвался. Это было странно. Внутри всё дрожало, как стекло перед трещиной, но голос оставался ровным.

Я посмотрела на своё запястье.

На браслет из чешуи.

Чешуя Кайрена была тёмной, почти чёрной, но в глубине каждой пластины горела алая искра. Он снял её со своего драконьего плеча в день признания связи. Я помнила, как зал ахнул: дракон отдаёт чешую только той, кого признаёт своей.

Своей.

Вот слово.

Не любимой.

Не равной.

Своей.

Я коснулась застёжки.

Кайрен понял сразу.

Его лицо изменилось — впервые за всё это время. Не сильно. Другой бы не заметил. Но я заметила: как дрогнула линия рта, как потемнели глаза, как на шее под кожей проступил алый отсвет чешуи.

— Не смей, — сказал он.

В этих двух словах было больше чувства, чем во всех его объяснениях.

И потому я расстегнула браслет.

Рука дрожала. Я ненавидела эту дрожь. Ненавидела своё тело за то, что оно всё ещё помнило, как хотело его тепла. Ненавидела сердце за то, что даже сейчас, даже после белого огня между ним и другой, оно ждало: останови меня не приказом. Останови любовью.

Скажи хоть что-нибудь человеческое.

— Элира, — произнёс Кайрен.

Тише.

Почти просьба.

Почти.

Этого почти мне хватало два года.

Сегодня — уже нет.

Я положила браслет на край ритуального круга.

Белый огонь зашипел, коснувшись драконьей чешуи. Селеста вскрикнула, будто пламя обожгло и её. Маэлис резко подался вперёд.

Я не отступила.

— Ты всё ещё говоришь так, будто имеешь на меня право, — сказала я.

Кайрен посмотрел на браслет, потом на меня.

— Я твой дракон.

Когда-то я мечтала услышать эти слова.

Наверное, в другой жизни они могли бы звучать как клятва. Как принадлежность друг другу, а не одного — другому. Как тепло, в котором не страшно.

Но сейчас они прозвучали как замок на двери.

Я выпрямилась.

Под рёбрами вспыхнула Печать Пламени.

— Нет, Кайрен, — сказала я. — Это я была твоей истинной.

Он застыл.

Весь зал застыл.

Даже огни, казалось, на мгновение перестали дышать.

Я почувствовала, как внизу живота сжалось что-то крошечное, живое, беззащитное. Или мне только показалось. Может быть, это был страх. Может, надежда умирала не сразу, а судорогами.

Я договорила:

— А теперь я больше не твоя.

Боль пришла сразу.

Такая острая, что я едва не согнулась. Печать под рёбрами вспыхнула красным — и тут же потемнела, будто кто-то высыпал в огонь горсть пепла. По краям знака прошла серая линия. Тонкая. Холодная. Чужая и почему-то до ужаса родная.

Белая чаша клятв взметнулась к сводам.

Селеста вскрикнула громче и отдёрнула руку, но огонь не отпустил её запястье. Кайрен шагнул ко мне — резко, почти сорвавшись, — и белая лента на его руке вспыхнула, удерживая.

Маэлис впервые потерял спокойствие.

Только на миг.

Но я увидела.

— Увести её, — сказал он быстро. — Немедленно.

Ко мне двинулись белые стражники.

Я смотрела на Кайрена.

Он тоже смотрел.

В его глазах было то, чего я ждала раньше: страх.

Не за род. Не за ритуал. Не за честь Велоров.

За меня?

Я не знала.

Я уже больше ничего не знала.

Одно мгновение.

Второе.

Скажи.

Сделай.

Останови их.

Но Кайрен молчал.

Стражи взяли меня под руки. Один сжал слишком сильно, и я почувствовала, как на запястье останутся синяки. Там, где ещё минуту назад был его браслет.

Я не сопротивлялась.

Сопротивление требует надежды, что тебя услышат.

Я только посмотрела на мужа, который стоял в круге с другой женщиной, и сказала:

— Молчи дальше. У тебя это всегда получалось лучше, чем любить.

Его лицо побледнело.

А потом двери Зала Семи Пламен закрылись передо мной.

И белый огонь остался внутри.

Глава 3. Печать не должна была ответить

Двери закрылись.

Глухо.

Слишком тихо для того, что только что произошло.

Кайрен ард Велор остался стоять в центре Зала Семи Пламен, и впервые за много лет ему понадобилось усилие, чтобы не сделать шага вслед.

Не рвануться к дверям.

Не сорвать белую ленту с запястья.

Не приказать вернуть её.

Элиру.

Его истинную.

Нет.

Кайрен сжал пальцы.

Не истинную.

Искажённую связь.

Опасность для рода.

Ошибка Белого Огня, которую нужно было исправить до того, как она разрушит то немногое, что ещё держалось в доме Велоров.

Он повторил это про себя один раз.

Потом второй.

Потом третий.

Слова не помогали.

На каменном полу, у самого края ритуального круга, лежал браслет из его чешуи. Элира положила его осторожно, почти бережно, будто даже в отречении не хотела причинить боль тому, кто уже причинил её первым.

Это бесило сильнее, чем если бы она швырнула браслет ему в лицо.

Чешуя дракона не была украшением.

Не драгоценностью для женского запястья.

Когда Кайрен снял её с собственного плеча два года назад, зал ахнул. Он помнил это. Помнил, как Элира стояла рядом, бледная, упрямая, слишком тихая для женщины, которую только что признал Красный Огонь. Её печать тогда вспыхнула под рёбрами — странно, неправильно низко, почти у живота, — и Белые маги переглянулись.

Кайрен тоже заметил.

Но тогда не позволил им сказать ни слова.

Он надел браслет на её руку и произнёс:

— Теперь никто не тронет тебя без моего разрешения.

Она посмотрела на него так, будто услышала в этих словах больше, чем он вложил.

И он не исправил.

Зачем?

Так было проще.

Ему всегда было проще защищать, чем объяснять. Проще приказать, чем просить. Проще закрыть женщину от чужих взглядов, чем признать, что сам хочет смотреть.