- -
- 100%
- +
Первым вернулся вкус горечи.
Он лежал на языке тяжёлым, маслянистым пятном, забивался под нёбо, стекал в горло, и от него хотелось вывернуться наизнанку. Лейла попыталась сглотнуть — и поняла, что не может. Горло словно обожгли изнутри, губы пересохли, а тело было чужим, ватным, непослушным.
Она лежала на полу.
Не на больничной плитке. Не на ковре в собственной квартире. Не на холодном линолеуме коридора, где она однажды упала после ночного дежурства и смеялась от усталости, потому что подняться уже не было сил.
Пол под щекой был мраморным.
Чёрным, прожиленным тонкими красноватыми линиями, будто где-то глубоко в камне ещё тлел огонь.
Лейла открыла глаза.
Над ней плыл потолок — высокий, чужой, украшенный резьбой, золочёными дугами и тяжёлыми тенями. В углах горели не лампы, а узкие чаши с тёмно-алым пламенем. Пламя почти не давало света, только подрагивало, как живое, отбрасывая на стены длинные крылатые тени.
Где я?
Мысль появилась спокойно, почти профессионально. Так бывало, когда привозили ребёнка после аварии, когда родители кричали, врачи говорили слишком быстро, а внутри у Лейлы всё становилось ледяным и точным.
Где я? Что с телом? Дыхание есть. Рвоты нет. Сознание спутано. Возможное отравление.
Она попыталась опереться на локоть.
И едва не вскрикнула.
Боль прошла по рукам, груди, животу — не острая, а глубокая, выматывающая, будто тело долго плакало без неё, а теперь предъявило счёт.
На запястье что-то звякнуло.
Лейла медленно подняла руку.
Тонкое запястье. Не её.
Пальцы — длинные, бледные, с аккуратными ногтями. Не её.
На руке — широкий брачный браслет из тёмного металла, тяжёлый, холодный, с крошечными чёрными камнями. Под ним кожа была натёрта до красноты.
Лейла замерла.
Потом резко села.
Комната качнулась. Тьма вспыхнула по краям зрения, во рту снова поднялась горечь. Она зажала губы ладонью, дыша часто, рвано, пока приступ тошноты не отступил.
Напротив стояло зеркало.
Высокое, в раме из чёрного дерева, с вырезанными по краю драконьими головами.
Из зеркала на неё смотрела незнакомая женщина.
Молодая. Бледная до прозрачности. С тёмными волосами, распущенными по плечам. В белом платье, расшитом серебром. С серо-зелёными глазами, слишком большими на исхудавшем лице.
Красивое лицо.
Несчастное лицо.
Чужое лицо.
Лейла медленно подняла руку — женщина в зеркале повторила движение. Коснулась щеки — и отражение коснулось. Провела пальцами по губам, по шее, ниже, к ключице, где под кожей темнел тонкий шрам в форме полумесяца.
В тот же миг боль вспыхнула у сердца.
Не телесная даже. Другая.
Тихая, женская, страшная.
Как будто кто-то долго стоял у закрытой двери и ждал, ждал, ждал, пока его впустят, а потом понял, что в доме уже накрыт стол для другой.
Перед глазами мелькнули обрывки.
Мужчина у окна. Тёмная спина. Холодный голос:
“Я уезжаю на север. Домом займётся Гюльшан”.
Письмо на плотной бумаге: “Жив. Не жди подробностей”.
Длинный коридор. Слуги, отворачивающие глаза.
Белые руки жрицы у груди. Чаша. Огонь. Боль. Чьё-то спокойное: “Терпите, госпожа. Так нужно для брачной клятвы”.
И имя.
Айлин.
Лейла схватилась за край туалетного столика.
— Нет, — выдохнула она, но голос был не её.
Тоньше. Мягче. Сломаннее.
Где-то за дверью послышались шаги.
Лейла — или Айлин? — обернулась так резко, что снова едва не упала. Сердце забилось неправильно: не только от страха. Тело узнало эти шаги раньше разума.
Тяжёлые. Ровные. Уверенные.
Шаги человека, перед которым двери открывались сами.
Она оглянулась в поисках оружия. На столике стоял хрустальный флакон, опрокинутый, с тёмной каплей на горлышке. Рядом — серебряная шпилька, салфетка, тонкая цепочка, маленькая чашка с остатками густой жидкости.
Яд.
Понимание пришло так просто, что стало холодно.
Эта женщина не упала. Она не заболела. Она выпила яд.
Лейла не успела додумать.
Дверь открылась.
В комнату вошёл мужчина.
И воздух изменился.
Он был высоким — слишком высоким для этой комнаты, хотя потолки уходили куда-то в тень. Чёрные волосы, строгий профиль, глаза цвета угля под пеплом. Лицо красивое не мягкой красотой, а той, от которой хочется сделать шаг назад. На нём был тёмный военный кафтан, застёгнутый до горла, с серебряной вышивкой на плечах. От него пахло дымом, холодным металлом и чем-то горьким, как обожжённая земля после пожара.
Чёрный дракон.
Мысль не была Лейлиной. Она пришла из глубины чужого тела — вместе со страхом, ожиданием, надеждой, которая почему-то всё ещё не умерла до конца.
Демир.
За его плечом стояла девушка в белом.
Она казалась сотканной из света: светлые волосы убраны под тонкую вуаль, лицо нежное, почти прозрачное, руки сложены у груди так кротко, будто она вошла в комнату не разрушать чужую жизнь, а молиться за неё.
Но Лейла сразу заметила: девушка не смотрит на неё как на больную.
Она смотрит как на вещь, которую уже вынесли из комнаты, просто забыли закрыть дверь.
Мужчина остановился у порога.
Его взгляд скользнул по полу, по опрокинутому флакону, по бледному лицу в зеркале, по дрожащим пальцам Лейлы.
На мгновение в его глазах что-то изменилось.
Не тревога. Нет.
Скорее раздражение человека, которому добавили неудобство в и без того трудный день.
— Айлин, — сказал он.
Имя ударило в грудь.
Лейла молчала.
Она не знала, как должна отвечать. Не знала, кто этот мужчина ей — муж? палач? причина чужой смерти? Не знала, почему тело хочет одновременно отшатнуться и сделать шаг к нему.
Демир прошёл в комнату. Пламя в чашах дрогнуло выше, будто приветствовало его. Девушка в белом осталась чуть позади, но так, чтобы её было видно.
Конечно, подумала Лейла с внезапной злостью. Чтобы я видела. Чтобы она видела, как я вижу.
— Лекаря уже звали? — спросила белая девушка тихо.
Голос у неё был мягкий. Слишком мягкий.
Демир не ответил ей сразу. Он смотрел на Лейлу.
— Что ты выпила?
Лейла перевела взгляд на флакон.
Можно было сказать: не знаю. Можно было заплакать. Можно было упасть в обморок, и, наверное, телу это очень хотелось.
Но внутри поднималось другое.
Злость.
Не яркая, не громкая. Усталая, взрослая, почти спокойная.
Эта Айлин уже один раз умерла от боли. Лейла не знала её. Не знала, какой она была — тихой, слабой, нежной, удобной. Но в теле ещё оставалась её последняя ночь: ледяные пальцы, флакон, унижение, от которого некуда было уйти.
И Лейла вдруг поняла, что не позволит добить её второй раз.
— Видимо, что-то неподходящее к вашему расписанию, — сказала она хрипло.
Девушка в белом вздрогнула.
Демир чуть прищурился.
Он явно ожидал не этого. Наверное, Айлин не говорила так. Наверное, Айлин вообще редко говорила, если её не спрашивали.
— Тебе плохо, — произнёс он.
— Удивительно, что вы заметили.
В комнате стало тише.
Даже пламя будто перестало шевелиться.
Демир сделал ещё шаг. Лейла заставила себя не отступить, хотя тело предательски дрожало.
— Сядь.
Приказ.
Простой, привычный. Такой, каким говорят с солдатами, слугами, лошадьми.
Лейла медленно опустилась на край кресла не потому, что он приказал, а потому что ноги действительно больше не держали. Её мутило. Пальцы немели. Где-то в животе тянуло глухо и неприятно.
Белая девушка подошла ближе.
У Лейлы вдруг обожгло шрам у ключицы.
Она стиснула зубы.
От девушки тянулась нить.
Нет, невозможно.
Лейла моргнула.
За спиной белой, в зеркале, на миг вспыхнуло тонкое синее свечение — как волосок света, протянутый от её груди к груди Лейлы. Нить дрожала, натянутая, болезненная, будто что-то чужое держали там, где оно не должно было быть.
Лейла зажмурилась.
Когда открыла глаза, свечения уже не было.
— Айлин, — произнесла девушка. — Мне жаль, что всё вышло так болезненно.
“Всё вышло”.
Словно чашка разбилась. Словно дождь пошёл не вовремя. Словно чужая жизнь сама поскользнулась и упала на мрамор.
Лейла посмотрела на неё.
— Вам правда жаль?
Девушка опустила ресницы.
— Я не желала вам зла.
— Это удобно, — прошептала Лейла. — Получить чужое место и не желать зла той, кто с него упала.
Лицо девушки побледнело.
— Довольно, — сказал Демир.
Не громко.
Но в этом “довольно” было столько власти, что прежняя Айлин, наверное, замолчала бы сразу.
Лейла подняла на него глаза.
— Да, — сказала она. — Думаю, ей тоже однажды стало довольно.
Он понял не сразу.
Потом взгляд его снова скользнул к флакону.
На этот раз в лице что-то дрогнуло. Быстро. Почти незаметно. Но Лейла увидела.
И это почему-то разозлило её ещё больше.
Поздно.
Поздно замечать яд, когда женщина уже выпила его.
Поздно спрашивать, что случилось, когда дверь закрывали перед ней столько раз, что она решила выйти через смерть.
Демир отвернулся к двери.
— Позовите лекаря.
— Уже послали, бей, — ответил кто-то из коридора.
Бей.
Значит, он не просто муж. Он власть. Имя. Род. Закон, который входит без стука.
Демир подошёл к столу. Взял лежащий там свиток, перевязанный серебряной лентой. Положил перед Лейлой.
— Утром соберётся совет, — сказал он. — Но нам лучше решить это сейчас. Без лишних свидетелей.
Лейла смотрела на свиток.
Ей не нужно было уметь читать местные буквы, чтобы понять.
Документ.
Развод.
Конец чужого брака, который для одной женщины оказался концом жизни, а для другого — неудобной процедурой перед новым началом.
— Это что? — спросила она.
Демир помолчал.
— Расторжение брачной клятвы.
Белая девушка едва слышно выдохнула.
Лейла подняла глаза.
— Вы принесли его в комнату, где я только что чуть не умерла?
— Именно поэтому лучше закончить всё быстро.
Вот оно.
Не жестокость с криком. Не удар. Не оскорбление.
Хуже.
Практичность.
Её боль была для него обстоятельством, которое следовало убрать с пути.
Внутри Лейлы что-то медленно застыло. Может быть, это была жалость к прежней Айлин. Может быть, собственная память: больничный коридор, маленькая ладонь брата, которую она однажды не смогла удержать. Может быть, та часть души, которая всегда слишком поздно понимала, что устала быть сильной.
Но сейчас эта часть не сломалась.
Она поднялась.
Лейла взяла свиток. Пальцы дрожали так сильно, что серебряная лента зашуршала.
— А если я не подпишу?
Демир посмотрел на неё долго. Очень долго.
— Подпишешь.
— Потому что вы приказали?
— Потому что такова воля Искры.
Лейла перевела взгляд на девушку в белом.
Та стояла неподвижно, но пальцы её вцепились в край рукава. На лице — смирение. В глазах — страх. Или нет? Может, торжество, которое она слишком хорошо научилась прятать.
— Искра, — повторила Лейла. — Это так у вас называется, когда одну женщину выбрасывают, потому что другая оказалась удобнее?
Демир шагнул ближе.
Теперь между ними было всего несколько ладоней воздуха. Горячего воздуха. Лейла почувствовала, как от него идёт жар, будто под человеческой кожей действительно дышит огромный зверь.
— Ты была моей женой три года, Айлин, — сказал он тихо. — И за эти три года должна была научиться не говорить о том, чего не понимаешь.
Больно.
Тело среагировало раньше разума: в груди сжалось, глаза защипало. Это были не только её чувства. Это была Айлин. Та самая, которая ждала. Которая пыталась научиться. Которая, вероятно, каждую холодную фразу превращала в надежду: он устал, ему трудно, он не умеет иначе.
Лейла почти увидела её — молодую женщину у окна, с письмом в руках.
“Жив. Не жди подробностей”.
И всё равно она ждала.
Лейла медленно выпрямилась.
— А вы за три года, Демир-бей, так и не научились видеть человека рядом с собой.
Он замер.
Она впервые произнесла его имя — и комната будто услышала это.
Белая девушка побледнела ещё сильнее.
Демир смотрел на Лейлу так, словно перед ним внезапно открылась трещина в знакомой стене.
В дверь постучали. Вошёл лекарь — седой, испуганный, с кожаной сумкой. За ним мелькнула строгая женщина в тёмном платье: сухое лицо, острый взгляд, губы, сжатые в линию. Гюльшан, подсказала чужая память. Управительница.
— Госпожа, — сказала она без тепла. — Какое несчастье.
Лейла почти улыбнулась.
Какое удобное слово.
Несчастье.
Не отчаяние. Не смерть. Не предательство.
Просто несчастье.
Лекарь склонился к ней, проверил пульс, зрачки, понюхал флакон. Его лицо стало серым.
— Остаточный яд, бей. Если бы прошло ещё немного…
Он не договорил.
Демир молчал.
Лейла вдруг поняла: никто в этой комнате не спросил, почему.
Ни один.
Никто не спросил, что должно было случиться с женщиной, чтобы она надела белое платье, села одна в роскошной комнате и выпила яд перед утром собственного развода.
Лекарь дал ей горькие капли. Она выпила, не поморщившись. После той горечи, с которой очнулась, любая другая казалась почти честной.
Гюльшан подняла свиток, который Лейла выпустила из пальцев.
— Документ можно подготовить к утру, бей. Госпоже нужно отдохнуть, чтобы церемония прошла достойно.
— Конечно, — сказала Лейла.
Все посмотрели на неё.
Она медленно забрала свиток из рук Гюльшан.
— Я отдохну. А утром прочитаю всё, что вы хотите заставить меня подписать.
Гюльшан нахмурилась.
— Госпожа?
— Я сказала: прочитаю.
Демир слегка наклонил голову.
— С каких пор тебя интересуют документы?
Лейла посмотрела ему прямо в глаза.
Страшно было так, что пальцы холодели. Но страх больше не управлял ею. В ней было слишком много чужой боли, слишком много собственной усталости, слишком много понимания, как легко сильные люди называют слабых удобными словами: потерпит, смирится, переживёт.
Нет.
Не в этот раз.
— С тех пор, — сказала она, — как поняла, что доверять вашей милости опаснее, чем яду.
В комнате кто-то резко вдохнул.
Демир не пошевелился.
Но пламя в чашах взметнулось выше.
Лейла сжала свиток так крепко, что край бумаги впился в ладонь.
Она не знала этого мира. Не знала законов, магии, кланов, храмов, истинных пар. Не знала, как выжить в чужом теле и что делать с именем женщины, которая умерла от одиночества.
Но одно она знала точно.
Умирать второй раз Айлин Севран-Карахан не будет.
Не сегодня.
Не ради него.
Не ради этой белой девушки.
Не ради дома, где даже яд назвали неудобством.
Демир медленно произнёс:
— До рассвета ты перестанешь быть Карахан.
Лейла посмотрела на браслет на своём запястье. Тёмный металл жёг кожу, как клеймо.
Потом подняла глаза.
— Возможно, — сказала она тихо. — Но до рассвета вы ещё успеете понять, что выбрасываете не вещь.
И впервые с того момента, как дверь открылась, Демир Карахан не нашёл ответа сразу.
Глава 2. Истинная
Лекарь велел ей не вставать.
Лейла почти рассмеялась бы, если бы во рту не стояла горечь, а тело не дрожало так, будто его долго держали на морозе. В этом мире, как выяснилось, женщину можно было разбудить после яда, вручить ей развод и только потом заботливо приказать лежать.
Очень последовательная цивилизация.
Лекарь суетился у столика, смешивая капли в маленькой чаше. Его пальцы пахли спиртом, сушёными травами и страхом. Он старался не смотреть ни на Демира, ни на Селин, ни особенно на Лейлу — как будто сама её попытка умереть была неприличной подробностью, которую следовало прикрыть шёлковой салфеткой.
— Остатки яда будут выходить до рассвета, госпожа, — пробормотал он. — Возможны слабость, озноб, нарушение памяти, спутанность мыслей…
“Спутанность мыслей” звучало почти нежно.
Лейла сидела в кресле, укрытая тяжёлым покрывалом, и старалась не показать, что каждое слово даётся ей усилием. Мир всё ещё плыл. Пламя в чашах то вытягивалось вверх, то сжималось в алые зёрна. Чёрный мрамор пола казался водой, в которой отражались чужие лица.
Демир стоял у окна.
Селин — у каминной полки.
И между ними, как пустое место, оставленное для Лейлы, лежал свиток о разводе.
Она не выпускала его из рук.
Странно, но бумага успокаивала. Что-то конкретное. Что-то, что можно было прочитать, понять, оспорить, разорвать. Боль нельзя было разорвать. Чужую память нельзя было разорвать. А документ — можно.
Если хватит сил.
— Госпоже нужен покой, — сказал лекарь и покосился на Демира. — И желательно без волнений.
В комнате повисла пауза.
Лейла медленно подняла глаза.
— Тогда, возможно, стоит вынести отсюда развод?
Селин опустила ресницы.
Гюльшан, стоявшая у двери, поджала губы так, будто Лейла уронила на ковёр грязную чашку.
Демир обернулся не сразу. Сначала посмотрел в тёмное окно, где отражался его силуэт: широкий, неподвижный, почти нечеловечески спокойный. Потом перевёл взгляд на Лейлу.
— Волнения начались не с документа.
— Верно, — сказала она. — С него они просто стали официальными.
Лекарь закашлялся.
Демир смотрел на неё тяжело. В его взгляде не было прежней равнодушной пустоты. Теперь там появилось раздражение. И ещё что-то — настороженность, будто перед ним лежала знакомая книга, но кто-то ночью переписал в ней все страницы.
Лейла хотела, чтобы он злился.
Злость была честнее, чем холод.
— Госпожа Айлин, — вмешалась Селин мягко. — Вам правда лучше отдохнуть. Я понимаю, как вам тяжело…
Лейла повернула к ней голову.
Селин стояла в своём белом платье, тонкая, светлая, почти прозрачная на фоне тёмных стен Чёрного Серая. В её голосе звучало сочувствие — ровное, выученное, без единой трещинки. Такое сочувствие можно было подавать на золотом блюде к завтраку.
— Понимаете? — тихо переспросила Лейла.
Селин слегка побледнела.
— Женщине всегда больно, когда судьба меняет её путь.
Лейла не сразу ответила.
Она смотрела на эту девушку и вдруг почувствовала не только злость. Нет, не жалость — до жалости было далеко. Но что-то неприятно сложное. Селин была слишком молодой. Слишком аккуратно сложенной в образ святости. Слишком безупречной, чтобы быть свободной.
И всё же она стояла здесь.
В комнате женщины, которая выпила яд.
Рядом с мужчиной, которого называли её истинным.
— Судьба, — повторила Лейла. — Какое удобное слово. Его можно поставить там, где должно быть имя виновного.
Селин вздрогнула. На миг её пальцы сжались на белой ткани рукава.
Демир шагнул вперёд.
— Айлин.
Опять это имя.
Лейла ощутила, как внутри чужого тела что-то болезненно отозвалось. Айлин. Не она — и она. Имя было как платье, в котором умерла другая женщина, а теперь его надели на Лейлу, ещё пахнущее ядом и одиночеством.
— Не произносите моё имя так, будто оно должно заставить меня замолчать.
Демир замер.
Лекарь отступил на полшага.
Гюльшан побледнела от возмущения. Селин подняла глаза — и в них впервые мелькнуло что-то живое. Не сочувствие. Не кротость. Интерес. Осторожный, тревожный.
— Ты не в себе, — сказал Демир.
— Возможно. Удобное объяснение, правда? Яд, слабость, женская истерика. Выберите любое.
— Довольно.
— Вы уже говорили.
Он подошёл ближе.
Воздух между ними нагрелся. Лейла почувствовала его кожей: не метафора, не тревожная фантазия. От Демира действительно шло тепло — глубокое, тёмное, опасное, как жар от печи, в которую слишком долго не заглядывали.
Шрам у ключицы заныл.
Селин тоже это почувствовала. Лейла увидела, как девушка едва заметно прижала ладонь к груди.
И тогда синяя нить появилась снова.
На этот раз не в зеркале.
Она вспыхнула прямо в воздухе — тончайшая, почти невидимая, как волосок света, натянутый от шрама у ключицы Лейлы к Селин. Нить дрожала. Болела. Не глазами — всем телом. Лейла не знала, как такое возможно, но ощущала её так, будто кто-то потянул за живой нерв.
Она резко вдохнула.
— Что? — спросил Демир.
Селин шагнула назад.
Нить погасла.
Лейла вцепилась в подлокотник кресла. Сердце билось неровно. В памяти мелькнули белые руки. Чаша. Свадебный огонь. Голос жрицы: “Терпите, госпожа. Так нужно для брачной клятвы”.
Нет.
Это была не её память.
Но боль была настоящей.
— Ничего, — сказала Лейла.
Демир не поверил.
Селин — тоже.
— У неё жар, — быстро произнесла Селин. — Демир-бей, лекарь сказал…
Демир не обернулся к ней.
Это было почти незаметно. Но Лейла заметила.
Селин говорила — а он смотрел на бывшую жену.
И в этой мелочи белая девушка вдруг стала менее святой. Её губы сжались. Взгляд потемнел. На одно короткое мгновение из-под кроткой маски выглянула женщина, которой тоже было страшно потерять своё место.
“Вот ты какая”, — подумала Лейла устало.
Лекарь подал чашу.
— Выпейте, госпожа.
Она взяла лекарство. Пальцы дрожали. Чаша была тёплой, глиняной, грубой — чужеродной среди всей этой холодной роскоши. Отвар пах мятой, пеплом и чем-то сладковато-горьким.
Лейла выпила.
Горло сжалось. Тошнота поднялась снова. Она закрыла глаза, пережидая.
И вдруг услышала тихий шёпот.
Не в комнате.
Внутри.
“Не отдавай…”
Лейла распахнула глаза.
Перед ней всё так же стояли Демир, Селин, лекарь, Гюльшан. Никто не говорил.
Но голос был.
Тонкий. Усталым. Очень женским.
“Не отдавай ей…”
Лейла не знала, что именно. Мужа? Имя? Дом? Жизнь? Или ту синюю нить, которая жгла сердце?
Она сжала свиток о разводе.
— Мне нужен текст брачной клятвы, — сказала она.
Гюльшан не выдержала:
— Госпожа, в вашем положении…
— В моём положении, — перебила Лейла, не глядя на неё, — мне особенно интересно, что именно у меня забирают.
Демир медленно выдохнул.
— Клятва расторгается храмом.
— Храмом Аксу?
Селин подняла подбородок.
— Храм лишь подтверждает волю Искры.
Лейла посмотрела на неё.
— А если Искра ошиблась?
В комнате стало так тихо, что слышно было, как в чашах потрескивает огонь.
Селин побелела.
Лекарь испуганно опустил глаза.
Гюльшан прошептала:
— Госпожа…
Демир произнёс очень спокойно:
— Искра не ошибается.
— Конечно. Ошибаются только женщины, которых потом удобно заменить.
Его лицо стало каменным.
Но Лейла уже не могла остановиться. Яд, слабость, чужая память, горечь, обида мёртвой Айлин — всё смешалось в одну тёмную волну. Она не кричала. Кричать не было сил. Но тихие слова иногда режут глубже крика.
— Скажите, Демир-бей, когда вам сообщили, что у вас есть истинная, вы хотя бы вспомнили, что у вас уже есть жена?
Он смотрел на неё так, будто она ударила его при свидетелях.
— Наш брак был договором.
— Для вас.
— Для всех.
— Нет, — сказала Лейла. — Не для неё.
Она сама не поняла, почему сказала “для неё”, а не “для меня”.
Демир понял.
Его глаза сузились.
— Для неё?
Лейла замолчала.
Ошибка.
Слишком рано. Слишком опасно. Она не знала, что можно говорить, а что выдаст её окончательно. Но после яда мысли не слушались. Чужие чувства поднимались через край.
— Для той Айлин, которую вы знали, — сказала она наконец. — Или думали, что знали.
Селин тихо произнесла:
— Вы говорите так, будто речь о мёртвой.
Лейла посмотрела на неё.
Долго.
Селин первой отвела взгляд.
Демир же не отвёл.
И в этом взгляде впервые мелькнуло не раздражение. Нет. Что-то более глубокое, почти неосознанное. Как если бы человек услышал вдали звук падающего камня и понял: где-то начался обвал, но ещё не знает где.
Гюльшан шагнула вперёд.
— Бей, госпоже необходимо остаться одной. До совета осталось мало времени. Я распоряжусь подготовить её платье и украшения для обряда.
Лейла медленно повернула голову.
— Платье?
— Разумеется, госпожа. Церемония расторжения должна пройти достойно.
Достойно.
Её хотели красиво развести.
Аккуратно.
Белое платье, гладкие волосы, бледное лицо, подпись под документом, поклон истинной паре — и всё. Дом Карахан избавится от ненужной жены без пятен на ковре.
А яд почти не испортил расписание.
Лейла почувствовала, как внутри поднимается странный, холодный смех.