Не ведомы пути богов

Прирожденная актриса.

В зале взметнулся шум, толпа заволновалась, заколыхалась, затрепетали языки свечей. Ошеломленный Енька вдруг ощутил, что свод опускается на голову. Гул нарастал: "Девушка? Женщина?!" – воздух дрожал, вибрировал и колебался.

Мозг отупел. Что происходит?!

Верховный магистр вздернул руку, и гомон вновь начал стихать.

"Я знаю, чем тебя отблагодарить, героиня Ясиндола, – сказала королева, разглядывая парня, и, когда наступила полная тишина, приняла из рук верховного магистра боевой клинок, спустилась по трем ступенькам с амвона и опустила лезвие на плечо. – Я объявляю тебя наследницей Аллоизы Шрай, гордая гуаре. Владелицей Дарт-холла и владычицей Аллая!"

Гомон и гвалт заглушил все остальные звуки, усиливаясь и нарастая, – два монаха помогли подняться и сквозь шум повели к выходу. И всю дорогу выдернутый из реальности Енька ощущал на себе огонь множества глаз – потрясенных, раздраженных, недовольных, возмущенных, брезгливых, гневных, разъяренных… или радостно-удивленных – соратников из Уммского Глаза…

Королева молча улыбалась вслед. Холодная, как зимний лед.

Кто посмеет подвергнуть сомнению слово королевы?

Где вы прячетесь, боги? В чем ваша милость?

Получают те, кто делает шаги.

Четыре зайца, одним ударом.

Царская милость герою – никто не обвинит в неблагодарности. Пощечина спесивым северным князьям – как возразишь против героя? Контролируемая княжна на севере, среди заносчивых снобов. В кулаке. Ибо у нее ее тайна. Которая легко заставит надорваться от хохота весь Север.

Королева была политиком.

________________________

"Забудь, – посоветовал верховный магистр, помогая устроиться на широком твердом ложе. – Как страшный сон. Никогда не было!" "Разве такое возможно?" – разлепил горячие губы Енька. Он с трудом осознавал, что происходит. "Это ведьминская магия, – покачал головой монах. – Из дальних раширских лесов. Выкини из головы и никогда не вспоминай."

Тело колотило, руки тряслись. В мозгах панически билась только одна мысль: "Что делать?" Одна глупая, нервно-воспаленная мысль…

Ничего.

Ты никто, Енька. Нищий уличный голодранец.

Невозможен бунт против королевы. Невозможно сбежать. Сорвется по следу каждая собака – королева не терпит таких шуток. К тому же в степях и лесах за горами для таких как ты только один путь – рабство.

Один из монахов сунул в зубы палку, двое других умело обмотали руки веревкой. Стянули ноги и закрепили шею, чтобы не разбил голову…

"Это больно, – предупредил верховный магистр, окинув взглядом его худое тело. – Не каждый выдержит".

Енька нервно зажмурился: "Боги, помогите умереть…" На сером кирпичном своде неподвижно висели здоровенные пауки, в клочьях грязной паутины.

"Это… долго?" – в горле хлюпнуло. "К утру закончим, – хмуро донеслось, с приглушенным звоном баночек и склянок. – Но тело перестраиваться будет еще с месяц."

"Готовы?" – верховный магистр подтянул ближе подсвечник и раскрыл огромную толстую книгу. Енька сжал зубы.

Через минуту его тело выгнулось дугой от нестерпимой боли – кости выходили из суставов, смещаясь и сдвигаясь. Кожа стала красной и зудела невыносимо, а в паху разрастался настоящий огонь…

Глава 1

 Енька лежал на постели, безучастно разглядывая потолок. Не было желания ни двигаться, ни шевелиться, ни тем более вставать или еще что-то делать. Тело мокрое и липкое от пота. Лоб горячий, знобило, хоть и минула неделя.

   'Тело будет перестраиваться еще с месяц…'

   Ублюдки.

   В комнате ничего не изменилось. Та же постель, сундук, стол. Дверь. Зеркало. Завешанное покрывалом.

   И все изменилось бесповоротно.

   Три раза в сутки приносили еду. Солдат осторожно стучался и тихо сгружал на стол, сокрушенно поглядывая – снова ничего не ела. Сразила хворь, будь она неладна…

   В крепости о Еньке ходили легенды. Одна другой диче. По одной версии Енька – бастард. Незаконнорожденная дева сызмальства скрывалась, воспитывая себя в духе воина, не страшась ни крови, ни драк, чтобы отомстить отцу. По другой – дочь кого-то из знатных. Удрала из поместья, чтобы доказать всему роду, что девушки способны на честь и право ничуть не меньше братьев.

   Абсурд.

   Об этом рассказал Уалл. Ассаец все-таки выкарабкался. И через неделю приполз, с трудом переставляя непослушные ноги, на грубых костылях:

– Держи! – аккуратно опустил на постель ножны. – И не теряй больше.

   Нашли ребята. Вернули.

   Зачем?

   Разве бабам нужны мечи?

   Помолчали. Старый друг не спрашивал. Да и зачем? Не раз видел Еньку раздетым – одной кадкой в омывальне пользовались. И ведающий горский народ наверняка в курсе про раширскую магию, да и… кто не слышал о талантах верховных магистров королевы? Два плюс два сложить несложно.

– Что думаешь делать?

   Енька только отрицательно покачал головой.

   Он изменился. Заметно. Плечи и спина сузились, талия сместилась и… тонкая, как прутик, таз выгнулся, бедра чуть расширились и обрисовались изгибом… шея теперь длинная и худая, и даже лицо… ярче, мягче, и глаза больше. Волосы растут как дикие и уже достигли плеч. Голос сломался, перейдя в какой-то мягко-бархатный тембр…

   Не спутаешь.

   А то, что теперь в паху, – окончательно низвергло в другую половину людей.

   Специально завесил зеркало.

   Еще недавно мечтал вернуться домой, увидеть сестру. А затем поступать в школу мечников…

   Дом теперь заказан. Братья животы надорвут от смеха. Все в Городее будут ржать, как табун лошадей, со свистом и улюлюканьем. Если не хуже. Народ на севере суровый.

   Умер. Для всех.

– Соберись, – неожиданно разозлился Уалл. – Распустил сопли, как баба.

– Что? – не сразу услышал Енька.

– Ноешь, будто жизнь закончилась, – скривился ассаец, – слезами всю подушку залил.

– Я и есть баба! – рявкнул Енька, опешивший от неожиданности, и со злостью задрал рубаху, выставив на обозрение два уже хорошо видимых, бесстыдно выпирающих холмика. – У тебя есть такие?

   Уалл поморщился и отвернулся.

– А знаешь, зачем они? – все больше распалялся Енька. – Знаешь? Чтобы их лапали! А потом хватали за загривок, нагибали раком и…

– Тьфу, – сплюнул ассаец прямо на пол. – Рассуждаешь, как шлюха.

   Енька заткнулся и упал обратно на подушку.

– Никто не нагнет, – сдержанно просветил горец. – Если сам не захочешь.

   Бывший парень молчал, разглядывая потолок. Потом вдруг нехотя вздохнул:

– Женщины, они… – запнулся, подыскивая объяснение, – будто товар, понимаешь? Заплетаются, красятся… чтобы продать себя. Тому, кто побогаче, поласковее, понадежнее… Никогда не принадлежат себе…

– Кто принадлежит себе? – риторически возразил Уалл. – Воины? Наемники? Ассайцы? Крепостные? Рабы?

   Енька промолчал.

– Тебя кто-то принуждает? – удивился ассаец. – Обручаться? Венчаться? Кто? Мать? Отец? – раздраженно передернул плечами. – Живи как жил. Только чуть по-другому. Привыкнешь.

   Енька вспомнил Йолу. Дочь пекаря. Красавица на загляденье. Добрая. Когда шла по улице, в своем длинном зеленом платье, всем улыбаясь, – солнышко выглядывало из-за туч и играло в ямочках на щеках… Триптих выбирался из своей корчмы, щеря щербатые зубы, и даже Килху откладывал молот. Горячим хлебом угощала, никто слова плохого не слышал. Но однажды случайно наткнулся в сарайчике для телег – девушка плакала, уткнувшись в ладони. Сильно. Навзрыд. Плечи тряслись и совсем не реагировали на звуки…

   Поговаривали, Йолу присмотрел кто-то из сквайров. Может, сам Бугхтуз. Сквайры – поместные господа-землевладельцы – имели неограниченную власть в уезде и были подвластны только самому великому князю. Исчезла потом Йола, канула в небытие, никто больше не слышал. И на всю жизнь запомнились мокрые ладони и вздрагивающие плечи…

   Этот проклятый сын гор все-таки умудрился вывести его из оцепенения.

– Тебе легко говорить, – буркнул, заканчивая спор, – подлечишься, и домой. Будешь жить.

   Уалл не ответил. Что-то нехорошее зависло в воздухе…

– Уалл?

– Я не могу вернуться, – вдруг удивил старый друг и через короткую паузу выдал еще невероятнее. – Выручишь меня?

   Енька сел на постели, обхватив колени руками. Никто никогда не слышал, чтобы ассаец кого-то о чём-то просил.

– Замарался, – глухо пояснил горец, – мой хозяин убит. А я жив…

– Чушь! – не поверил бывший мальчишка. – Был без памяти, валялся трупом, умирал…

– Но не умер же? – флегматично возразил тот и пожал плечами. – Закон один для всех.

   Чему учит жизнь? Каким рассветом встретит завтрашний день? Крисом чести в горло?

   Кому нужна эта честь?

   В памяти всплыл Грохам де Зитт, начальник артвутской стражи. Ему приказали казнить жен мятежников Белой лилии. Восстание полыхало лет тридцать назад и прокатилось от Шиира до самих айхонских земель. Тут и задавили. Жестоко. Очевидцы рассказывали: неделю качались трупы на виселицах, вдоль всего северного тракта. Ходили слухи: бунтовали столичные господа, с новыми взглядами на мироустройство. Хотели, чтобы в Семимирье не было рабов…

   В тюрьму городской управы пригнали их семьи. Пятьдесят женщин и детей. Избитых, измотанных, в разодранных платьях, с распущенными волосами. Но мятежники все равно не сдались…

   Он выполнил приказ, старый капитан. А затем поднялся к себе в кабинет. Там и обнаружили утром, когда выломали дверь, – в луже крови, с крисом чести в руке.

   Какой мерой измерить честь? Для многих это пустое слово…

– Возьми меня к себе, – просто сказал Уалл.

   Енька не сразу понял. А когда дошло – оторопел.

– Только у тебя это право, – пояснил горец, кивнув на клинок на кровати, – ты его преемник, понимаешь?

– Преемник?! – вновь ударило в голову. – Серьезно? Раздеться, показать?!

   Уалл устало откинулся затылком на стену:

– Бабы… – обреченно пожаловался потолку. – Когда у них закончатся эти хлюпы и слезы?

   Енька тяжело дышал, в комнате зависла пауза. За дверью прогромыхали чьи-то шаги, донеслись голоса.

– Ты не понимаешь, – все-таки взял себя в руки и попробовал объяснить, – я что, господин?! Я понятия не имею, что я такое… теперь. Ни имени, ни дома, ни денег! Как жить? Куда податься?

– Да плевать, – невозмутимо отбрил аргументы горец, – в Аллай, Городею, к черту на кулички… Не слышал про слуг?

– У меня нет денег! – прорычал Енька. – Ни медяка! Думаешь, я в состоянии…

– Какие деньги? – начал раздражаться ассаец. – Оплатили сполна, еще пятнадцать лет назад!

   Енька смотрел и дышал. И никак не мог понять.

   Серьезно? Уалл хочет с ним?! Уалл?!

   Он все еще был уличным мальчишкой. Голодранцем. Слугой. Выдернули за шиворот из привычного мира…

   Аллан де Броз был дорном. От рождения. Мерим тоже. А он?

   Жизнь всегда проходила так далеко от этой черты…

   Вспомнился Бугхтуз. В Городее сквайр иногда принимал прошения. Раз в месяц. В городскую ратушу прибывал дворецкий из имения и начинал прием – а на площади собирался народ со всего уезда. Длинная очередь, аккуратные листочки в пальцах, с усердно выведенными буквами, узелки с подношениями…

– Я всю жизнь их боялся, понимаешь? – почти всхлипнул мальчишка, чуть слышно. – Всех. Сквайров, дорнов… Они живут где-то там, далеко. А великий князь… – тяжело вздохнул, – это бог…

   В Берлице возвышался замок. Большой, высокий, красивый, с длинным мостом через речку. Туда съезжались господа со всех окружных земель. Он никогда не видел князя – великому не до судеб жалких мелких людей…

   Горец молчал.

– И что дальше? – спросил Енька. – Заявиться в Дарт-холл и сказать: 'Здрасьте?' Всем-всем? Да еще… – хмуро оглядел себя, – бабой? Что дальше?

   Уалл не ответил.

– Слышал, что в Аллае сейчас не сладко? – продолжал развивать перспективу бывший мальчишка. – Говорят, княжне не было дела до земель и при жизни. А как почила – вообще не управлялись… – грустно усмехнулся в пол. – Видел раньше аллайских крестьян, на рынке, – чуть помолчал и не выдержал. – Что ты молчишь?

   Ассаец вздохнул и нехотя поднялся, нащупывая свои костыли. Выпрямился и флегматично смерил Еньку с головы до ног:

– Получают те, кто делают шаги. А не сидят и ноют о своей нелегкой бабьей доле… – укоризненно покачал головой. – В Дарт-холле наверняка уже знают, что королева назначила наследницей никому не известную деву. Думаешь, ждут от тебя многого?

– Так ты Аллай предлагаешь? – не выдержал Енька.

   Уалл покачал головой:

– Восстанови мою честь, ладно? А куда ехать… – пожал плечами, – не мне решать.

   Через две недели Енька решился. Не выдержал. Еще чуть, и начал бы биться головой, в четырех стенах. Все организовал, естественно, Уалл – бывшего мальчишку не заставил бы высунуть нос и всемирный потоп. Кроме как чтобы со скоростью быстроногого жеребца покинуть крепость. Договорился с комендантом – начальник Уммского Глаза с удовольствием выделил двух превосходных верховых лошадей и все необходимое для дороги.

   Наотрез отказался от довольно привлекательного дорожного платья, чем расстроил женскую половину Ясиндола, и неожиданно запросил доспехи.

– Что-о? – подумал, что ослышался, ассаец. – В железе? Шестьдесят фунтов? Копчик не осыплется?

   Интендантская служба сбилась с ног, перерывая запасники, у Енькиной комнаты не переставали громыхать сапоги. Нашли самый малоразмерный кожаный поддоспешник. Добавили боевые наплечники, наручи и краги арбалетчика, широкий многослойный ремень и верховые сапоги – получился неказистый боец непонятного назначения. Похоже облачался разбойничий сброд в ельских лесах. Широкий плащ с капюшоном довершил нелепый наряд – Уалл вздохнул: 'Кого он хочет обмануть?' – и махнул рукой.

   Волосы Енька все-таки, поддавшись уговорам, не обрезал, спрятал под кожаный салад. В Семимирье брили головы изменившим женам…

– Пушаль не повяжешь?

   Скрипнул зубами. Пушаль – что-то вроде специального широкого платка, которым женщины обвязывались вокруг бедер, если судьба заставляла одеть доспехи, охотничий костюм или еще какую одежду, напоминающую мужскую. Дабы подчеркнуть фигуру и выделить пол. Воины из женщин такие себе, но защиту никто не отменял – в столице у именитых оружейников можно даже приобрести изящные женские латы. А у королевы, говорят, в охране дворца служили тренированные лучницы…

   К ужасу мальчишки, провожала вся крепость. Офицеры и женщины столпились у ворот, солдаты высыпали на стены – цокот копыт гулко отражался от гордых стен. Уалл от природы невозмутим как олень, а Енька малодушно скрылся под капюшоном.

   Когда над головой проплыла арка въездных ворот – сзади догнал нарастающий дружный лязг клинков. Ясиндол прощался, как с воином.

   Ты навсегда останешься в памяти, оплот мужества и… вывернутого мозга.

   За ущельем задержались на взгорке – за горизонт петляли дороги. К горлу подступила горечь – мать, сестра… Может, не заметят? Не догадаются? Если на час-два, и не раздеваться? Оглянулся на ассайца – тот отрицательно покачал головой. Вобла.

   Ветер гнал волны по луговой траве, лошади трясли гривами и беспокойно переступали ногами…

   От Уммского ущелья – через Берлицкие земли и Вааль. И привет, самый север. Черт бы побрал этот треклятый выбор…

   Поздно вечером остановились у придорожной таверны. Енька спрыгнул с лошади, разглядывая старые потрескавшиеся ступеньки, черные от времени балясы и потускневшую вывеску с нарисованной кружкой пива.

– Сколько до Утрицы? – спросил Уалл выскочившего встретить лохматого пацаненка.

– Еще миль тридцать, господин, – стрельнул глазами тот, с любопытством задержавшись на Еньке, – но в Утрице сейчас дружина, – предупредил на всякий случай, – ловят…

– Кого? – заинтересовался ассаец.

– А пес их знает! – пожал плечами взъерошенный малец и кивнул на ломанную линию отрогов Идир-Яш. – С той стороны ходят, – ухватил обеих лошадей под уздцы и увел в конюшню.

   Контрабанда? Енька оглянулся на темнеющий лес, пустую дорогу, вечерний стрекот сверчков в густой траве… Тихо. Безлюдно. Да какая разница?

– Будь осторожней, – предупредил Уалл, поднимаясь по ступенькам.

– Кому мы нужны? – удивился бывший парень.

   Просторный пустой зал с длинным рядом столов – пара посетителей удивленно обернулись. Громадный, во всю стену, очаг, с головой какого-то рогатого зверя над ним, деревянная стойка с пузатой бочкой с краником. Потемневшие потолочные балки и сто лет не штукатуренные стены. На стене висит ветвистый герб Берлицы – медведь на фоне скрещенных алебард. Обычная таверна. Возникла полная радушная хозяйка, вытирая руки о передник:

– Тушаи с жаренным аисом, рылец, гузок… – перескочила с одного лица на другое, чуть задержавшись на Еньке. – Могу запечь цыпленка.

– Тушайку, – выбрал Уалл, усаживаясь за стол.

– Гузок, – кивнул Енька. Что они все смотрят?

– И комнату до утра, – добавил горец, снимая плащ и отстегивая нагрудник.

   Трактирщица упорхнула, Енька тоже стянул свой плащ, аккуратно свернул на лавке и неторопливо обвел глазами зал…

– Даже салад не снимешь? – усмехнулся напарник.

   Зло зыркнул, не удостоив ответом. Пара постояльцев вроде тоже воины, в кожаных поддоспешниках без лат, рядом аккуратно сгружены перевязи с мечами, боевыми баселардами-квилонами…

– Наемники, – сказал Уалл, не оборачиваясь.

   Проснулся интерес. Свободные работники меча. Редко встретишь в княжьих землях: северяне не верят чужим бойцам. Но ребята умелые. В бытность уличным голопузом старался держаться подальше: пинка отхватишь, а не урок фехтования.

   Через пару минут нарисовался давешний парнишка, смахнул невидимые крошки и бухнул солидный кувшин с пеной – в Айхоне эль к блюдам подавали бесплатно. Наемники вернулись к своему ужину.

   Еще минут через пятнадцать показали комнату – ничего необычного. Окно, широкая постель, изрезанный ножами стол, большущий сундук для вещей. На подоконнике – какая-то зелень в горшке… Звучно лязгнули о пол железные наплечники, потом наручи с крагами, следом приземлились пояс с оружием и салад – Енька рухнул на постель и с наслаждением закрыл глаза. Задница ныла. Плечи стонали. В руках будто булыжники. Лоб красно-натертый, и волосы мокрые от пота. Тело стало каким-то чутким…

– Баре… – неодобрительно проворчал Уалл и принялся поднимать его снаряжение. – Месячные?

– Мало, – оповестил о состоянии желудка Енька.

– И денег тоже, – напомнил ассаец.

   Жили за счет горца – у самого Еньки не было ни медяка. Бурдюк. Никогда не упустит шанс освежить память его теперешним полом.

– Ты бы не брюзжал, – мрачно посоветовал товарищу, – а взял бы и сбегал за цыпленком.

– Бубен не треснет? – ехидно поинтересовались в ответ.

   Денег было немного. Хватило бы на дорогу. Никто не думал о завтрашнем дне, когда дрались…

– Истина в молчании! – поучительно напомнил Енька, и кивнул в сторону двери.

   Зашуршало. Потом скрипнуло, звякнуло и вдруг потопало к выходу…

– Эй? – не понял и поднял голову. – Куда?

   Уалл удивленно обернулся у двери, Енька резво сел на постели:

– Ты чего, Уалл?

– Ты же… – ушел в прострацию сын гор, – приказал…

– Ты чего, Уалл? – испугался Енька. – Совсем? Шутка!

– Поймешь вас… – проворчал воин, возвращаясь.

   А Енька сидел, смотрел и ничего не понимал. Аваатра, мать богов… Уалл же не шутил. Он действительно готов выполнить любой его приказ? Все это брюзжание… пыль?

– Уалл?

   Ассаец что-то искал в поклаже, перебирая дорожные мешки. Наконец нашел нужный и взвесил на руке.

– Ты куда?

– Кажется, внизу видел утюг, – задумчиво просветил сын гор и оглянулся на Еньку. – Никуда не выходи.

– Что видел?

– Такая железная штука с ручкой, нагреваешь на огне… Распрямляет одежду лучше любых пральников.

– Зачем?

– Язык тебе выгладить, – открыл дверь и назидательно поднял палец, – колючий слишком!

   Ассайца что-нибудь сможет изменить?

   Енька не выходил. Послушно-добросовестно. Минут десять. Полежал на постели, разглядывая потемневший потолок. Походил из угла в угол, поглядел в окно, понюхал цветок. Потом зло нахлобучил салад, перекинул через шею перевязь и выбрался следом – на четыре стены вдоволь нагляделся в Ясиндоле.

   У лестницы отдыхали оба наемника, подпирая стены друг против друга, – с любопытством обернулись. Проснулось раздражение – у меня рога? Изобразил булыжник, невозмутимо протопал по коридору и боком протиснулся между верзилами…

– Куда? – крепкая рука вдруг придержала за талию. – Далеко, красна девица?

   Рванулся, пальцами нащупывая эфес – другая лапа прижала ладонь, не позволяя высунуть из ножен:

– Зачем? – томно-приглушенное дыхание обдало затылок. – Порежешься!

Кровь ударила в голову. Развернулся, целя локтем в наглую морду, – наглец уклонился, а за плечи загребли еще две клешни:

– Чего такая озверелая?

   Мозг вскипел. Двинул ногой в пах, но вдруг поскользнулся и грохнулся на спину – боров плюхнулся сверху. Кровь стучала в мозгах, грохотали рядом чьи-то сапоги, а он елозил на полу, пытаясь выбраться из-под тяжелой туши. В воздухе свистнуло, еще раз, и вдруг зазвенели клинки – бизон сверху сразу исчез. Енька вскочил…

   В узком коридоре Уалл крутился сразу против двоих – меч мелькал как игрушечный. Выхватил клинок – лезвие свистнуло, глубоко вспоров кожаный котт ближайшего, – верзила резво обернулся… И неожиданно опустил меч:

– Не-е… – покрутил головой, ухмыльнувшись. – С девушками не дерусь!

   Салад валялся на полу, волосы разлетелись по плечам, в глазах ярость – Енька зло дышал, лезвие дрожало у самого лица наемника…

– Лучше сюда, – ткнул в грудь наглец, широко улыбаясь, – быстро и без боли!

– Дерись! – зло прошипел Енька.

– А голос… – почти застонал хам, зажмурившись от удовольствия.

   Клинки прекратили звенеть, бой остановился.

– Уважаемый герр и прекрасная гуаре, – воспользовался паузой второй, – кажется, произошло недоразумение, – легкий поклон в сторону Уалла, более глубокий – Еньке. – Леди, мы приносим извинения за свое недостойное поведение! Надеюсь, вы не будете держать обиду на двух бродяг, истосковавшихся по женскому обществу?

   Лезвие дрожало у горла хабала, тело колотило от бешенства. Но разум все-таки взял свое, и он с трудом опустил оружие.

   Уалл захлопнул дверь и воззрился на Еньку:

– Чем ты думал?!

– Как они догадались? – экс-мальчишка еще дышал, восстанавливая нервы.

– Урок первый, – объявил ассаец, устало плюхнулся на постель и поучительно уставился на ученика. – Воины никогда не протискиваются, понятно? Ни боком, ни юзом, ни на карачках! Воины прут напролом, расталкивая плечами! Первая ошибка.

   Енька хмуро молчал, исподлобья глядя на педагога.

– Вторая, – продолжал напарник менторским тоном. – Женщины тоже никогда не протискиваются! Женщины вежливо просят позволения пройти.

– Причем здесь женщины? – вспылил еще не остывший Енька.

– А при том! – гаркнул Уалл. – Ведешь себя, как натворившая невесть что девица! Думаешь, кого-то обманул? Да от тебя за версту несет бабой, которая скрывается.

– Я не баба! – гаркнул в ответ бывший мальчишка.

– Да? – горец ухмыльнулся, смерив с головы до ног. – И как оно, снизу? Не забеременела?

   Клинок с лязгом выскочил из ножен и замер в сантиметре от горла…

– Урок третий, – невозмутимо продолжил ассаец. – Не обнажай оружие, если не готов убить.

   Енька закрыл глаза и сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить нервы. Потом еще, и еще. Нервно загнал лезвие в ножны, повернулся спиной и оперся о подоконник. Руки тряслись…

   Как жить? Как думать, ходить, говорить? Колотило не от драки – к дракам давно привык. Колотило, потому как неожиданно ощутил себя настоящей девчонкой, к которой пристают мужчины. Полнейший набор ощущений…

– Дерьмо… – с чувством вынес вердикт. – Какие же мужики… дебилы…

   Пауза длилась целую секунду. Потом сзади грохнуло так, что подпрыгнул горшок на окне. Енька вдруг осознал, что только что произнес, – и к ржанию сына гор присоединилось заходящееся контральто.

   Выехали рано утром, как только солнце выглянуло из-за макушек сосен. Наемники тоже не спали, возясь возле своих лошадей:

– Доброй дороги, – поприветствовали, будто ничего не случилось. – Пусть все у вас наладится, прекрасная гуаре.

– Удачи, – ответил на вежливость Уалл, кивнув на расплывчатую гряду Идир-Яш. – Думаете, князь не в курсе об одинокой придорожной таверне?

   Оба хмыкнули и повели из конюшни лошадей.

– Считаешь, ждут караван? – спросил Енька, когда таверна скрылась из виду.

– Что еще тут делать двум матерым псам, в захолустье у гор? – резонно пожал плечами напарник.