Не ведомы пути богов

   Дорога петляла между деревьями, стук копыт глухо разносился по лесу. В кронах весело перекликались птицы. 'Дружина ждет в Утрице, – лениво пробежала мысль, – а караван будет здесь. Однако…'

– Что, проснулась княжья солидарность? – усмехнулся Уалл.

– Иди ты… – огрызнулся Енька. Зараза будто всегда знал, о чем он думает.

   Контрабанда испокон веков цвела в Семимирье. Королевство старое и сильное, здесь мастерили-производили качественно. И платили за редкости дорого. А пошлины, как у бандитов…

   О собственной княжистости думать на хотелось. Страшно. Мысли путались. Да еще девушкой – вообще мозги вразброс. Что дальше? Как?

   Девчонки всегда были из другого мира. Он их не понимал. Вроде так же ходят, говорят, смеются, но… Богам неизвестно, что у них в голове. Девчонки. Предмет вожделений и желаний. И он теперь тоже из них? Серьезно? Вспомнилась Весянка – милая, добрая, заботливая, с ленточкой в русой косе… Кошмар. Лучше смерть.

   Окинул себя – под плащом пропорций не видно. Но раздражает непривычно прыгающая под поддоспешником грудь, ноющая поясница, и руки…

– Уалл?

   Горец чуть притормозил, выравнивая рядом коня.

– Думаешь, у меня может получиться?

– Что? – ухмыльнулся напарник. – Родить ребенка? Попробуй!

   Когда-нибудь его убьют. Точно.

   Обычный мужской юмор уже не воспринимался как обычный.

– Рыцарство, – попытался пояснить. – Понимаешь, я же тогда почувствовал… как что-то вошло и растворилось… И до сих пор, – похлопал по ножнам, – не ощущаю веса этого меча.

   Ассаец скептически поджал губы, потом вдруг перегнулся с лошади и приподнял Енькину руку. Некоторое время разглядывал, затем разжал пальцы – ладонь шлепнулась обратно на луку седла.

– Прости, – покачал головой. – Ты, конечно, можешь драться и все такое… – сочувственно вздохнул, – но настоящему волку нужно плечо. И крепкая рука.

– Но ведь оно не ушло… – не хотелось соглашаться Еньке.

– Нет, – не стал спорить друг, – инициация не исчезает. А вот измениться…

– Во что? – удивился бывший мальчишка.

– Я что, маг? – пожал плечами напарник и пришпорил лошадь.

   Утрицу проехали к полудню. Небольшая деревенька – несколько десятков низеньких изб с соломенными крышами, почти вросших в землю. Вдалеке на взгорке блеснула куполом колокольня, в центре мелькнули лавка и деревенская харчевня. Несколько крестьян в меховых безрукавках гнали стадо коров…

   Вздохнули с облегчением, когда оставили избы за спиной: с княжеской стражей обоим встречаться не улыбалось, хоть Уалл и справил подорожные бумаги у коменданта. Северяне любили заноситься своей независимостью.

   Через десяток миль убедились, что вздыхали рано. В густом лесу путь перегородил разъездной дозор – десяток воинов на дороге, крайний шагнул навстречу и предупреждающе поднял руку. Притормозили лошадей, Енька оглянулся – сзади путь к отступлению перекрыли еще несколько верховых. Как по учебнику…

– Откуда и куда? – пожилой десятник в первоклассных латах с гербом Берлицы хмуро оглядел обоих путников, задержавшись на Еньке.

– Из Ясиндола в Аллай, герр, – с почтением ответил Уалл. Княжья охрана всегда плохо реагировала на юмор – сначала рубили, а потом выясняли. Элита севера, лучшие из бойцов…

– Подорожные грамоты есть?

   Ассаец неторопливо, чтобы не спровоцировать взведенные арбалеты, достал из сумки бумаги и протянул старшему. Тот некоторое время изучал, прыгая глазами с листка на листок, вдруг недоуменно посмотрел на Еньку и обернулся к своим:

– Господин лейтенант?

  От остальных отделился дорн-офицер, в инкрустированной серебром кирасе, неторопливо приблизился и принял бумаги, недовольно окинув взглядом гостей. Перечитал одну, потом другую… и вздернул удивленные глаза на Еньку:

– Миледи?

   Енька сухо сглотнул. Ответить? Что?!

– Позволите вам выделить сопровождение, госпожа? – почтительно приложил три пальца к бацинету. – В этих лесах сегодня неспокойно.

– Не надо, – после паузы хрипло выдавил Енька, – мы сами… Спасибо.

   Как крестьянин, с хутора. Но что он мог еще сказать? Уалл молчал. Лейтенант резво оглянулся на бойцов:

– Дорогу Ее Сиятельству!

   Княжеские воины дружно схлынули по сторонам.

   В возбужденном раже пролетели остаток Берлицы и притормозили, только когда вокруг раскинулись заливные луга Вааля…

– Имя так быстро стало известно? – не выдержал Енька. – Всем-всем? В подорожной ведь не указан титул!

– Успокойся, – снисходительно приободрил Уалл. – Обычно северные князья не столь почтительны друг к другу.

   Казалось, ассаец знал о Севере больше самого Еньки. Да и что мог видеть малец в небольшом городке у границы?

   Всё. Нет больше мальца. Убился, сгинул, пропал. Нет больше простого упрямого мальчишки, смотревшего с крыш ночью на звезды и никогда не мечтавшего о том, чего не достигнуть… Появилась девица. Эния Шрай. Королева изменила только одну букву, и как взметнулись женственность и шарм…

   А он мечтал о времени. Надеялся хоть немного взнуздать голову…

   Леди. Ему до леди, как до Диоры. Босоногий олень, всегда державшийся от девчонок на расстоянии полета стрелы.

   Зачем?! За что?! Куда вы смотрели, боги?!

   Со злостью сорвал с головы салад – кожаный шлем долго крутился в воздухе, пока не исчез далеко в траве. Уалл молчал. Рванул на шее шнуровку плаща и принялся судорожно отстегивать наплечники…

– Останови лошадь, – посоветовал ассаец, – я помогу, сзади не дотянешься.

– Зря отказались от того чертового платья, – нервно вспомнил Ясиндол. – На меня смотрят, как на идиота.

– Никто не отказывался, – спокойно оповестил бывший оруженосец, похлопав по одной из сумок. – В Хвостике переоденешься.

   На ясном небе – ни облачка. Шелестела луговая трава, колыхались цветы…

   Все, как и раньше. И совсем другое.

– Все, Уалл? – тихо спросил, задавив судорожный спазм. – Я сдох? Ничто больше не будет прежним?

   Друг вздохнул и не ответил.

Глава 2

В Хвостик приехали, когда уже начало темнеть. Енька устало повертел головой – солидные каменные дома в два-три этажа, остроконечные черепичные крыши, узенькие мощеные улочки, даже свечные фонари у крылечек. Вааль всегда почитался процветающим княжеством. Наверное, интересно, слюна должна капать…

Тускло. Безразлично.

Пусто.

Енька не мог представить себя в платье. Вообще. Напрочь.

'Добрая госпожа, позвольте вашу руку…' 'Милая барышня, осторожно, тут ступеньки…' 'Очаровательная гуаре, вы как весенний цветок…'

Тьфу. Блевать хочется.

Перережет горло первому же, кто посмеет назвать его 'цветком'. Или 'зайчиком'. Или 'пушистой рулью'…

Однажды вырядили девчонкой. Силой. Сто лет назад. Платье даже провисело на нем минут пятнадцать. Но даже в самых страшных снах не пришло бы в голову, что когда-то оденет сам…

Как дышать?!

Как?!!

Уалл притормозил у первой попавшейся лавки и спросил дорогу. В центре немало постоялых дворов, но им по карману только за пару медяков, самый дешевый…

Быстро темнело. В сумраке проскочили какую-то площадь, темнеющее большое здание, на развилке у трактира снова уточнили дорогу. Мутные завсегдатаи, в засаленных зипунах и сюртуках с нетрезвым интересом поглядывали на Еньку – внутри все больше росло раздражение. Он когда-нибудь сможет привыкнуть?

Через пару кварталов углубились в кривую улочку явно небогатой части городка. На низеньких крылечках смутно виднелись какие-то угловато-угрюмые тени, вместе с вонью нечистот и периодическими воплями бездомных котов.

Когда над крышами поднялась луна, наконец нашли что искали – низенькая приплюснутая деревянная развалюха, со слабо освещенными ступеньками. Но отдохнуть так и не удалось. У крыльца обмахивалась хвостами пятерка лошадей, в неярком свете отсвечивали латы:

– Миледи? – один из воинов в полутьме щелкнул перчаткой о бацинет. – Приказано доставить.

– Куда? – изумился Енька.

Лошади тронулись с места, понуждая к движению, – дробь копыт заполнила темную улочку. Ко всем прелестям последних дней прибавилось нарастающее ощущение беды…

Ждали? Из Берлицы оповестили?

Город пролетал расплывчатыми контурами домов, редкие прохожие испуганно жались к стенам. Ближе к центру встретился патруль городской стражи, почтительно уступил дорогу. Серьезно? Енька оглянулся на силуэты бойцов – в темноте на плащах смутно различались гербы…

Неужели проверяли все постоялые дворы?

Минут через двадцать выскочили за черту города, каменная мостовая сменилась на проселок, и по бокам черной стеной поднялся лес. А еще через десяток минут открылась залитая лунным светом громада замка…

Оглянулся на Уалла – ассаец хмуро качнул головой. Копыта процокали по мосту, темные четырехугольники башен закрыли звезды. Заскрежетали поднимаемые ворота, оголяя колеблющийся свет факелов и просторный внутренний двор. У невысокого крылечка приземистого здания старший спрыгнул с коня и приглашающе толкнул толстую створку.

Крутые ступеньки закрутились куда-то наверх. Длинный каменный коридор, эхо шагов гулко рикошетит от стен. В глубокой нише – статуя Фиам со строгим лицом. У дубовой двери воин наконец остановился и почтительно приоткрыл: «Ваше сиятельство?»

Князь Вааля? Ну, конечно… Аккуратно переступил порог, будто ощущая на плечах тонну свинца…

В просторном кабинете за широким столом сидел старик. Читал бумагу. Окно задернуто портьерой, одну стену занимал громадный стеллаж с книгами-свитками, в другой трещал камин, гоняя по стенам причудливые блики. Дверь захлопнулась, бойцы остались снаружи.

Хозяин отшвырнул лист и оглядел обоих – колючие глаза внимательно изучили сапоги, плащ, задержались на лице. Неспешно отодвинул кресло, вышел из-за стола и, заложив руки за спину, обошел кругом… Ируд Хауэрр, владыка Вааля. Енька молчал. Ассаец всегда безучастен.

Хозяин оказался сутул, худ, сед и властен. Годы сгорбили плечи, но оставили твердыми разум и волю…

– Ты кто такая? – наконец нарушил тишину скрипучий голос. – Откуда взялась?

Енька смотрел на огонь.

– Где твой дом, род? – продолжал старик, недоуменно разглядывая бывшего мальчишку. – Кем ты приходишься королеве?

Тихо потрескивали дрова, за толстой дверью чуть слышно лязгнули латы…

– Какого черта ты делала в Ясиндоле?

Енька стиснул зубы. Уалл изображал статую.

– Как ты могла быть слугой у де Броза? Почему участвовала в вылазке веры?

– Он не знал, кто я… – наконец не выдержал Енька.

– Чушь! – почти крикнул тщедушный властитель Вааля. – Даже младенец не спутает! Там одни идиоты, в Ясиндоле?!

Енька закрыл рот. Устал. Очень. В голове солома.

– Слушай меня внимательно, героиня, – старый князь вернулся к столу. – Будешь выполнять все, что тебе скажут. Буква в букву… – кряхтя, опустился в кресло. – Через месяц соберется совет князей, и тебе подробно…

– Собирайтесь, – равнодушно пожал плечами Енька. Мозг хотел упасть.

– Что? – не поверил ушам местный хозяин земель.

– Я арестован… на? – с надеждой спросил экс-мальчишка. – Или могу идти?

Князь побагровел. Енька развернулся, распахнул дверь и шагнул в коридор, Уалл выскочил следом…

Мозг сорвало. Мозг не выдержал, всего этого бреда последних дней.

Он не понял, этот владыка Вааля. Енька ни заносчив, ни нагл, ни горд. Не беден почтением – просто помягче бы чуток, да еще отдохнуть…

Воины в коридоре напряжены до предела. Спина почти наяву ощущает вселенскую враждебность – весь мир замер в ожидании… Простое слово: 'остановить', 'схватить' или 'убить'. Спина надеялась. Спина ждала. Пальцы вспотели на рукояти меча… Он физически этого хотел. Покончить раз и навсегда со всем абсурдом – с мечом в руке, как воин. И никто больше не назовет бабой, не заставит надеть платье и не загонит решать вселенские миссии…

Мозг устал. Что-то с ним случилось месяц назад.

Шаги простучали по ступенькам – приказа все еще не было. Хлопнула дверь на улицу – лошади на месте, потряхивают гривами. Все еще тишина. Цокот копыт заплясал между высокими стенами, затем по каменному мосту…

– Ты дебил? – наконец восхищенно выдал Уалл.

– Спать, а? – с надеждой попросил Енька.

– Не сейчас, – убил надежду садист, с опаской оглянувшись назад, – могут опомниться – лучше уйти со следа.

Свежий воздух немного остудил горячую голову.

Кто осмелится перечить владыкам Севера? С незваным обочником можно покончить щелчком: разве кто знает, что были в замке? Или где вообще затерялись, на просторах предгорий?

Енька резко приподнял голову. Показалось? Или кричали?

Выбрался из-под плаща, уселся перед кострищем и протянул руки – холодно. Огонь почти угас.

– Потух? – заворочался Уалл. – Прости, сейчас… – подскочил и зашуршал за деревья.

– Спи! – запоздало крикнул вслед Енька, но в ответ донесся только треск и хруст.

Серело. Тот предрассветный час, когда мир становится зыбким и бесцветным…

Вчера хватило сил только снять седло, устроить под голову и накрыться плащом, а ассаец успел собрать дрова, распалить костер и даже разложить остатки ужина. И всю ночь поддерживал огонь, пока Енька сопел без задних ног.

– Отдохнул? – появился из темноты, опустился на корточки и осторожно подбросил сухие ветки – маленькие язычки аккуратно принялись пробовать на вкус.

Передернул плечами, покрутил шеей – отдых такой себе… Раньше сон на голой земле переносился гораздо лучше.

Вздрогнул – снова далекий кошмарный вопль, четко и явственно.

– Льдица? – удивился Уалл. – Что она делает в этих местах?

– Серьезно? – насторожился экс-мальчишка, подвигая поближе ножны.

– Не пугайся, – усмехнулся ассаец, глядя в разгорающийся огонь, – не трогает тех, кто пришел не за кровью.

– Да ну? – не поверил. – Читает мысли?

– Скорее, запахи, – поправил бывший оруженосец. – Каждое намерение пахнет особо.

Уалл, конечно, был докой. Особенно в вопросах леса. Но темнота за деревьями не становилась менее угрожающе-подглядывающей. Льдица – кошмар охотников глубоких лесов…

– Возле моего ула жила парочка, – улыбнулся воспоминаниям ассаец, – он и она. Вылизывали мех друг дружке, а женщины даже оставляли еду, в деревянных плошках на камнях… – на суровое лицо набежала мечтательность, – и луки с масками грозы брали только охотники, когда отправлялись за добычей…

– Ну да, – скептически усмехнулся Енька, – говорят, где-то дружат даже с ворхами.

– Ворхов нет в обитаемых землях, – пожал плечами горец.

– Рассказывали, – поделился экс-мальчишка, – как в глухих верховьях Ведры наткнулись на большое поселение, уничтоженное духом дебрей. Трупы, щепы, разваленные дома…

– Ворх – это душа леса, – вздохнул Уалл. – Если страдает лес, то и ворх теряет душу. Лес здоров и богат – так же счастлив ворх. С ним не дружат, его почитают…

Один в один Мерим. В Семимирье огромно-быстрым демоном чащи пугали маленьких детей. А далеко за горами – почитали за хозяина леса…

– А уммы?

– Причем здесь уммы? – удивился ассаец. – Уммы – нежить, а не звери.

На севере верили, что уммы появились после тысячелетней битвы за Вайалон, далеко на юге. Когда в кошмарной брани сошлись величайшие маги обитаемых земель – дыбом поднялась земля, и упало-застонало небо. Тогда через изломы-трещины и пробралась плоть неживого мира…

А в раширских лесах, или у майского пресного моря, – из-за наших мыслей. Людская жестокость, ярость и бесчувствие рождает в недрах страшилищ, похожих на образы в голове.

Енька с рождения был прагматиком. Всегда верил только в то, что можно пощупать.

– Спи, умм, – Уалл уже забрался под свой плащ и сладко зевнул. – Пару часиков еще вполне-вполне…

Костер уже весело трещал, щедро разбрызгивая вокруг тепло. Енька еще раз с опаской оглядел темноту, натянул плащ и поерзал, устраиваясь поудобнее на седле. Подтянул поближе ножны и закрыл глаза, аккуратно обхватив рукоять пальцами…

Через пару часов тронулись в путь. Пока Енька умывался водой из меха – Уалл успел затушить огонь и оседлать лошадей. Выскочили из ельника на тропу и взяли курс на север.

– Не слишком ли? – оценивающе посмотрел на поднимающееся солнце Енька.

– В самый раз! – отмел возражения друг. – Осторожности много не бывает.

Вчера увел в сторону гор, чтобы сбить с толку возможных преследователей. И теперь по широкой дуге огибали тракт… Прощай, Хвостик. Вообще-то, его настоящее название Хвост. Легенды гласили, что когда-то здесь сбили дракона. Но на Севере все почему-то называли Хвостиком.

К обеду у ручья дали передохнуть лошадям. В который раз прокляли, что не взяли арбалет: от голода свистело в желудке, а живность вокруг встречалась. На ночевку постучались в небольшой хуторок. Правда, злой глас за дверью посоветовал продолжить движение, но горец пообещал заткнуть собаку, а затем подпалить дом. Звякнул засов, и на пороге показался крупный хозяин, с двумя плечистыми сыновьями, с вилами в натруженных руках. Уалл уже собрался плюнуть и снова залезть на лошадь – но троица заметила Еньку, и боевой запал сразу куда-то исчез. Усталым путникам предложили место на сеновале, и даже накормили молоком с хлебом, а лошадям насыпали овса.

– Что я говорил? – многозначительно потряс пальцем Уалл.

– Что? – не понял Енька. Вообще не помнил, чтобы горец по этому поводу что-то говорил.

Ассаец безнадежно отмахнулся.

А на следующий день к вечеру пересекли границу Аллая…

Первая же деревня – Енька проглядел все глаза. Ничего непривычного: избы, плетень, горшки на заборе. Свинарники, коровники, амбары. В кузнице – дым столбом и стук молотка. На мельнице бодро шелестит колесо. На лугу – табун лошадей, пахарь с силой налегает на корявый лемех… Нормальная, даже упитанная деревня. Добротный трактир в центре, в луже у ступенек отдыхает притомившийся житель.

Намотали поводья на коновязь и толкнули гостеприимную дверь – в зале полно народа, многие обернулись. Енька, ощутив, что его рассматривают, начал потихоньку свирепеть. И, что еще хуже, краснеть. Уалл, не утруждая себя прогнозами, сразу протопал к стойке и высыпал на столешницу остатки наличности:

– Пожрать, поспать, и лошадей в конюшню.

Бывалый трактирщик невозмутимо покосился на несколько медяков:

– Два кувшина пива и хлеб. Поспите в лесу. Вчетвером.

– Скареда-сквалыжник… – начал наливаться праведным гневом горец, но хозяин уже потерял интерес, переключившись на излюбленное занятие всех трактирщиков – протирание кружек.

– Как далеко до Дарт-холла? – вдруг спросил Енька.

– Полдня, – ворчливо буркнул старик и, небрежно оглядев с головы до ног, недовольно добавил. – Так тебя там и ждут, красавица.

– Давай свое пиво, – подтолкнул медяки Уалл, закрывая тему.

Остальные посетители уже потеряли интерес. Вышли на крыльцо и обреченно вздохнули – надежда на нормальную ночь и еду растаяла, как дым.

Позади скрипнула дверь, и зачем-то следом вышел хозяин:

– Зачем в Дарт-холл-то?

– Тебе дело? – обернулся ассаец.

– До тебя мне нет дела, с тобой все ясно, – безнадежно отмахнулся старик и кивнул на Еньку, – но ее-то зачем тянешь? – постучал пальцем по седой голове. – Совсем ума нет? Заберут ведь красавицу. Испортят. Господа не спрашивают. Вся жизнь коту под хвост…

Оба раскрыли рты от неожиданности.

– Какие бы дела ни звали, – покачал головой трактирщик, ткнув пальцем в экс-мальчишку, – она оттуда уже не вернется.

В Семимирье не принято лезть в чужие проблемы, и всегда сторонились варяжьих забот. Сочувствие или жалость – признак слабости.

Никогда не узнаешь, где найдешь. Вот так скупердяй-трактирщик…

– Прости, отец, – наконец закрыл рот ассаец, – но…

– Не езжай туда, девочка, – прямо попросил Еньку хозяин, глядя отцовскими глазами. – Поверь старику. Я знаю…

Что он мог ответить? Не суй свой нос не в свое дело? Или убью за 'девочку'?

Или… что прав, как никогда? Ведь точно не вернется…

Когда-нибудь он научится отвечать. Уверенно-бесстрастно.

– Мы не можем, отец, – просто сказал горец. – Прости.

Старик тяжело вздохнул, помолчал… и вдруг махнул обоим за собой:

– Пойдем, покажу комнату. Голодная, наверное…

Утром Енька долго умывался, со страхом поглядывая на разложенное на постели платье. Уалл даже заставил помыть голову и расчесаться – волосы уже опустились до лопаток. Енька бурчал и ерепенился, но в душе понимал: как иначе? Если баба, значит должен выглядеть бабой…

Бывалый оруженосец с многолетним стажем даже громадными ножницами умело подровнял волосы, изобразив что-то вроде мило-кокетливой челки, и Енькина голова окончательно приняла женский вид. Затем демонстративно отвернулся к окну и кивнул на постель.

Уалла Енька не стеснялся. Уалл ощущался кем-то вроде старшего брата. Хотя к другим людям, всю дорогу чувствуя на себе любопытные взгляды, уже появилась раздражающе-непривычная стыдливость. Черт бы побрал этих баб. Или мужиков?

Набрал в грудь воздуха, как перед прыжком в холодную воду, и быстро натянул через голову прохладно-чужеродную ткань. Уалл сразу обернулся и сноровисто помог расправить.

Платье село. Ему уже не пришлось скрывать особенности, как тогда в борделе, – уверенно облекло грудь, талию и бедра. И все дела. Без проблем. И Енька мгновенно превратился в девушку, полностью утратив все мальчишеские угловатости и шероховатости. Конечно, не ноль в ноль по фигуре, но так одевались большинство доресс в Семимирье.

Коричнево-бежевое, дворянского покроя, сразу выделило немужские плечи, тоненькую талию, и свободной юбкой ниспало до пола. Специальный дорожный пошив без кринолина и подъюбника позволял оседлать лошадь по-мужски. В столице метрополии уже начинали входить в моду женские седла, но север никогда не признавал глупо-неудобных изысков, и дорожные наряды шились или со специальным разрезом, или с достаточно широкой юбкой…

Уалл приглашающе пододвинул сапогом дамские туфли, с небольшим каблуком. Енька слышимо скрипнул зубами, приподнял юбку и просунул ступни в мягкую кожу. Не совсем по размеру, но и на том спасибо. В Ясиндоле не было собственного сапожника, а женщины старательно выбирали лучшее, что у них было.

– Потуши довольную морду, – мрачно предупредил горца, – как у кота, который объелся сметаной.

– Поклеп! – возмущенно воздел руки к потолку тот, призывая небо в свидетели.

Медленно прошелся по комнате. Вроде ничего. Юбка непривычно стекает по бедрам, шелестит по полу. Талия по-женски стянута, грудь выпирает. Так теперь будет всегда? Проклятое бабство…

Ассаец молча опустил на одеяло деревянную шкатулку, щелкнул крышкой – внутри баночки и кисточки. Енька оглянулся в поисках чего-нить потяжелее – Уалл предусмотрительно передислоцировался за постель.

– Через мой труп, – хмуро уведомил горца.

– Как скажете, миледи, – хитрец спрятал шкатулку обратно в мешок.

Через несколько минут спускался по лестнице, одной рукой придерживая платье, другой – аккуратно сжимая под мышкой ножны. Стук каблучков будто специально сзывал весь Аллай… Момент истины – стиснул зубы, задерживая дыхание… Слава богам, в зале никого. Утро. Только старый трактирщик возится за стойкой. Оглянулся, седые брови выгнулись:

– Доброе утро! – выбрался из-за стойки и неловко поклонился. – Не знал, что вы доресса, благородная госпожа. Простите старика. Все было хорошо?

– Спасибо, отец, – поблагодарил за спиной Уалл, – и за комнату, и за ужин.

– Спасибо, – хрипло присоединился. Понятия не имел, как вести себя в таких случаях. Вернее, представлял – присесть в книксене, мило улыбнуться и скромно потупить глазки. Так делать он точно не станет.

Лошади уже обмахивались хвостами у коновязи. Старательно прикрыл дверь, и вдруг нерешительно остановился… Так, и что теперь?

– Стой на крыльце, – сразу догадался Уалл. – Я подведу.

Девицы не запрыгивают на лошадь, не задирают платья, не поднимают выше дозволенного ноги. Начавшийся день продолжал набирать обороты. Ассаец подвел коня, Енька осторожно вставил носок в стремя, с подозрением обведя окрестности поверх спины… Наконец, подскочил и уселся в седло. Обернулся и аккуратно расправил на крупе юбку:

– Я похож на кисейную барышню.

– 'А' – поправил Уалл.

– Что? – не понял Енька.

– Похож-а, – повторил горец. – Привыкай говорить в женском роде.

Скрипнул зубами и ударил пятками, с ходу пуская коня в галоп.

За полдня пролетели с пяток деревень, в одной у колодца напоили лошадей. На Еньку смотрели. Крестьяне стянули требухи с ушей и расступились, пара женщин с любопытством поглядывали, поправляя коромысла на плечах…

Уалл неспешно вылил пару ведер в деревянные ясли, будто всю жизнь поил коней в аллайских деревнях. У Еньки зудело все тело – чувствовал себя невероятно неуютно, в этом платье, в виде девушки…