- -
- 100%
- +
ГЛАВА ПЕРВАЯ…Понедельник случается…
Курю, подпирая чугунную решетку набережной, наблюдаю. Мимо великая русская река несёт воду в Каспийское море. Мыслей нет, хорошо. Надо наслаждаться в моменте, скоро всё кончится. Весна на излёте. Впереди июнь, жара и тополиный пух вперемежку с дорожной пылью. А так, в целом, всё неплохо. Понедельник, одиннадцатый час. Смолю и вглядываюсь в первых, ещё бледных, купальщиц на желтом песке. На топ лесс, памятуя о наших новых скрепах, никто не решился, созерцать нечего. Остатки табачного дыма приятно пощипывают в носоглотке. Дорогое удовольствие, ведь курить вредно и говорят, даже опасно для потенции.
Под аккомпанемент no name-мелодии, бычок по замысловатой траектории покидает меня. Получилось красиво. В кармане продолжает истереть телефон. Финито, встречаем новый рабочий день. На экране гнусная свинья, визави злых птичек. Борис Максимыч, собственной персоной. С этим надо держать ухо востро.
– Боря, доброе. Чем обязан?
– Доброе утро, Глеб, – голос вкрадчивый, интонации, как всегда заискивающие: а ты сейчас где? – в качестве ответа, на языке вертится привычное, «в Караганде» или что-то более ёмкое и не цензурное. Сдерживаюсь, воспитание и всё такое.
– Хочешь пригласить на свидание под луной? – так и знал, этот толстый соглядатай в своём репертуаре. Но я, тёртый воробей и стреляный калач, без запинки выдаю заранее приготовленную легенду: Прости, я занят. Сижу в пятерке, жду начмеда. А что?
– А-а, – тянет Борька, словно действительно проглатывает мою дезу. А куда ему собственно деваться, по городу работают «глушилки» и моего местоположения, недоверчивому работодателю теперь толком не отследить: Ничего особенного, Александр Александрович, назначил собрание на два часа.
– Я вас, Борис Максимович, услышал, – и что бы он больше не донимал, повторяю: Всеобщий шабаш на Лысой горе в четырнадцать часов. О, Борь, всё давай, мне надо идти. Увидимся…
Сбрасываю вызов. Понятно, наше солнышко, Сан Саныч, опять решил промотивировать вверенный ему коллектив к достижению новой вершины на графике капиталистического труда. Как он достал. Вроде взрослый человек.
Справа на лево, вниз по течению, скользит свеже-белый теплоход. Видны яркие фигурки отдыхающих, слышна музыка. Всем хорошо, и судну, бегущему по течению, и людям на его открытой палубе. Конечно, экономика на подъёме, грязная зелёная бумажка немного меньше ста, теперь можем позволить расслабон и по понедельникам. Достаю остаток городской и от нежелания что-либо делать, когда другие так завидно отдыхают, начинаю кормить птиц. Голуби да воробьи суетятся под ногами. Бросаю несколько кусочков на гранитную тумбу парапета, тут же приземляется серо-карий. Пищит, чирикает, сверлит глазом профессионального попрошайки. Измельчали потомки динозавров. Впрочем, как и мы. Где-то гремит война, гибнут люди, а у нас обычная жизнь. Прогулки на белоснежных теплоходах по понедельникам. Если б не новости и сообщения от МЧС, вообще ничего бы не напоминало.
Воспользовавшись моей задумчивостью, потомок птеродактиля с громким писком бросается вперед и налету вырвав из пальцев хороший кусок мякиша, даёт деру, не сколько от меня, сколько от рванувших в погоню соплеменников. На циферблате- одиннадцать, без четырех. Поспешу, успею заскочить на тройку визитов и в пару аптек, потом домой, пообедать. Может даже удастся вздремнуть. Последний раз оглядываю разочаровавший безтоплесьем пляж и пропустив мчащегося мимо на электросамокате здоровенного «лося», выдвигаюсь к стоянке. На полпути, посреди центральной аллеи слышу за спиной призывный окрик.
– Глеб! – на женский голос рефлекторно, а как иначе, оборачиваюсь. Пыльно-розовый, за это знание спасибо мировой паутине, комбинезон, однотонная детская коляска в той же цветовой гамме. Сразу видно, пастельная мамочка. Приглядываюсь, кто же это из моих приятельниц стал последователем модной педагогической «секты»? Лицо на первый взгляд не знакомое. На второй тоже, хотя в памяти кто-то вертится, но без конкретики. Улыбается, подходит ближе.
– Привет Глеб, а я гляжу, ты или не ты.
– Я, это точно я, – весело подтверждаю очевидный для себя факт и хоть убей не могу понять с кем веду беседу. Что говорить, старость не радость. Страдания дряхлой памяти видимо настолько заметны, что знакомая незнакомка жалится над мной.
– Не узнаёшь? Лиза, Муравьёва. Одиннадцатый Г-класс. Вспомнил?
– Всё, ну конечно, – скалюсь, во все оставшиеся тридцать один. Пазл сложился. Так и есть. Девчонка из параллели, первая любовь Димыча, которую он от меня крайне тщательно оберегал. От того только шапочное знакомство без перспектив: Ты, так изменилась, – тут не вру, изменений килограмм на семнадцать или двадцать: а глаза и улыбка, прежние.
– Надо думать, больше пятнадцати лет прошло, а ты вот, всё такой же, подтянутый, я тебя сразу, как увидела, узнала.
– Бегаю много, потом курю. Иногда совмещаю. К тому же вижу, в отличии от тебя, ещё не рожал. Кто у тебя там сопит, мальчишка или девчонка, а то по расцветке не поймешь.
– Мальчик, Александр, – загорается словно солнышко, даже смотреть приятно.
– Мамкин защитник, поздравляю. Тебе теперь для комплекта девчонку-красавицу, как мама, – льщу грубо, на автомате. Всему виной наши продажные тренинги: Помощницу.
– Тогда Глеб, сразу четырех, – и смеясь поясняет: Четырёх девчонок. Санёк у меня уже четвертый.
– Что? – смотрю на неё, ушам не верю. Неужели, маткапиталл в действии?
– Да, сама в шоке. Никогда такого не предполагала, – и вот оно, самое неприятное в таких встречах: Ты то как? Женат, дети?
– Нет, Лиз, это не шок, а шоколад. И всё равно не останавливайся, нужна лампочка-дочка. У меня всё гораздо скромнее. Счастливо женат, дети в планах, – в дальних, крайне дальних и не из-за меня, – зачем-то оправдываюсь перед ней, по сути, чужим человеком..
– Ясно, а доктором стал? Помню, ты хотел в медицинский поступать. Как ты сказал на последнем звонке, светя другим, сгораю сам?
– Говорил, было такое,, – признаю ошибки молодости и едва не сгораю со стыда от этих её воспоминаний. Что не несёшь в подпитии когда тебе семнадцать и никто не даёт. Хорошо, покойный Джобс тогда ещё не придумал свою шайтан-машинку фиксации чужого позора и можно жить спокойно, не сгорая от стыда при каждой встрече с людьми из прежней жизни: Поступил, закончил, стал.
– И где работаешь? – продолжает она свой допрос.
– Нигде, – признаваться зазорно, но врать тоже не стоит, ведь наверняка захочет безплатную консультацию. Если не себе, то одному из отпрысков: Пришлось бросить эту вредную привычку, я теперь в большой фарме. Занимаюсь продвижением лекарственных препаратов.
– Ясно, – её улыбка на месте, но заметно поблекла. Как это неприятно, разочаровывать людей. Самое время нанести ответный удар: Да Лизавета, вот как то так всё получилось, ты то чем занимаешься?
– Я? Я, мама, – улыбается довольно искренне, может в правду не понимает, что это, как утверждает моя благоверная, профессиональная стезя с сомнительным карьерным ростом.
– Понятно, достойная должность, из-за блеска в её глазах даже не пытаюсь ёрничать о предстоящем назначении на пост «квадратной» свекрови: А кто, счастливый партнёр в семейном бизнессе? То бишь папа?
– Твой одноклассник, Пашка. Сверчков, помнишь его?
– Хакер-нахер?! Он же вроде программист, – моё удивление через край, до этого момента у нас с Димычем существовала стойкая уверенность, что IT-шники размножаются исключительно почкованием: Он же исполнил свои мечты? Или нет?
– Исполнил, у него сейчас своя контора, пишут программное обеспечение для логистики. он у меня молодец, – Лиза, как хорошая жена, моей такому только учиться, хвалит мужа, а я чувствую увесистый камень в свой огород. Вечный закон бытия в наглядном примере. Последние школьные задроты, теперь их модно звать чушпанами, достигают вершин, а чёткие пацаны, курившие за углом учебного заведения, плавно перемещаются в сторону алкомаркета. Остальные, типа меня, тянут лямку среднестатистического бытия. Даже детей у него на четыре больше, хотя дело вроде не хитрое, да и хорошо знакомое. Грустно, надо будет позвонить Димычу, щедро поделиться обидой на жизнь. Кстати, почему бывшая зазноба ещё не спросила про него?
– Глеб, а ты видишься с кем-нибудь из своего класса? – Лиза будто читает мои мысли, но ожидаемо начинает из далека.
– Исключительно с Дмитрием Геннадьевичем, – - говорю весомо, надо же поддержать реноме друга в глазах бывшей: Со Сметанкиным. Большим человеком стал. Ведущий инженер НИИ, работает над чем-то секретным на погибель супостатов и блага Родины. Подписка о неразглашении и всё такое, поэтому Елизавета, без подробностей.
– Вечно ты шутишь, совсем не изменился, – вместо того что бы начать кусать локти, она смеётся. Прости, Димыч, я сделал всё, что мог. Глядя на счастливо улыбающуюся супругу преуспевающего чушпана, понимаю, самое время уходить, жаль по английский не получится.
– Ох Лиз, так приятно было встретится. Ну сама понимаешь, надо бежать, трудиться. Передавай своему олигарху респект да привет, – и пока она не успела предложить обменятся номерами, собираюсь быстро ретироваться.
– Тоже была рада увидеться, -произносит не уверенно, глядит растеряно, не ожидала такого молниеносного прощания. Даже не ловко, зачем так с ней. Останавливаюсь на полушаге: Лиз, может вас подвести? У меня машина тут рядом, на парковке.
– Ой, не надо Глеб. За нами скоро водитель приедет.
– Ну, тогда до встречи, – выдаю на прощание натяжную улыбку и подхватив с асфальта чувство собственного достоинства, ретируюсь.
ГЛАВА ВТОРАЯ …Работник месяца…
Без пятнадцати два, голодный и злой на судьбу-злодейку, выруливаю на стоянку перед панельной коробкой бывшего НИИ. С парковочными местами возле этого памятника славных времен позднего Застоя, естественно, как и со всем в то время, дефицит. Кое как втискиваюсь подле фонарного столба, спешу внутрь. Вхожу в фойе и мимо безразличной ко всему кроме сканворда вахтёрши следую дальше, к лестнице и уже на первом пролёте слышу знакомые голоса. Поднимаюсь, так и есть, на третьем весь наш продажный коллектив, за исключением верховного. Смолят. Вернее, курит только Хаги-Ваги, будущие матери «парят». Тут же и Борюсик, длинный и толстый, дышит халявным никотином, греет уши, не сводя маслянистых глазок с Алёны.
– Привет, барыги! – киваю дамам и жму протянутую ручищу Хаги-Ваги, тонкая сигарета между пальцами точно спичка, а ведь когда пришёл к нам, вовсе не курил. Пагубное влияние коллектива во всей красе.
– Апельсины, лучше брать греческие, – голосит Борюсик на свою любимую тему, полагая себя тонким гурманом и по совместительству Тосей Кислициной: Кожура у них такая светло-оранжевая, а мякоть кисло-сладкая. Самое то…
– Борис Максимович, вы сегодня косплеете Чебурашку? – с хода врубаюсь в его повествование. Самопровозглашенный Шеф предпочитает уйти в игнор, тогда оборачиваюсь к Хаги-Ваги:Федор Алексеевич, чем нас сегодня подчуют? – и перехватив прямой взгляд, подмигиваю Тане. Реакции, как обычно никакой.
– Боря на выходных делал баранину по-гречески с апельсинами, – басит Хаги-Ваги: Слушай Глеб, у меня что-то с коробкой стряслось. Не знаю, как описать… когда переключается со второй на третью…
– Точно пинается? У меня зимой было, дроссель прочисть и всех делов. Работы минут на пять, утверждаю неголословно, именно столько Димыч, мой «штатный» механик, с этим и возился: Там не сложно, без проблем справишься.
– Баранина, конечно должна быть молодая. Я, наверное, трижды весь Губернский обошёл прежде чем купил. Тут надо смотреть на кость, цвет мяса и жира, – тем временем снова продолжает домашний Рататуй. Самое неприятное в этих рассказах, то что никто из нас его стряпни не пробовал. Только фотки и басни подобные этой. Сигарета перевалила за экватор, а Борькино повествование даже не думает заканчиваться.
– Борис Максимович, – вставляю между преимуществами белого перца над красным: Вы пожалели бы коллег, принесли разок попробовать, а то от ваших рассказов у меня скоро прободение желудка будет. Кстати откуда в Греции бараны, там вроде везде горные козы скачут?
– Глеб, понимаешь, – уныло глядя на меня сквозь очки, Борюсик в поиске достойного ответа с секунду молчит, а затем поучительно начинает: В Греции всё есть…
– Да, есть всё, – бесцеремонно обрываю: Есть всё необходимое для прекрасного отдыха. И самое главное, воздух и морская вода. Борь, я тоже читал Чехова, а вот, баранины в апельсинах еще не пробовал. Когда устроим дегустацию?
– Глеб, пойми, это нельзя разогревать. Такое надо есть с огня. Сразу, – и очень живописно состроив блаженную улыбку, чтобы отвязаться от меня, поворачивается к своей неразделённой любви: Вот если бы Алёна Дмитриевна наконец согласилась на моё приглашение.
– Даже не знаю, в твоих рассказах звучит так аппетитно. Борь, я бы с удовольствием, но Константин, думаю, будет против, – лицо Алёны лучится весельем, но все мы за исключением самого влюблённого идальго, в курсе, как достали её эти подкаты. Знаем и каждый раз с удовольствием наблюдаем. Опять ловлю на себе говорящий взгляд Тани. Понятно, сейчас скажет какую-нибудь гадость.
– Борис, а ты Глеба позови, тогда и Алёна, может захочет придти, сквозь клубы ароматного пара её синие глаза как две льдинки: Два часа, Александр Александрович ждет.
Намёк на грани фола, но любимке Верховного можно. А вообще, какое дурацкое слово. Любимка. Легковесное, на грани ничего. Это не любимая, на любимке не женятся. Может от этого она такая злая?
Таня уходит, следом, послушно тянутся остальные. Пусть идут, моей сигареты ещё на пол Китая хватит.
Контора нашего фармгиганта в жалкие две комнаты. Побольше, для совещаний и всякой представительской макулатуры с канцелярией. Так сказать, бус и зеркалец для аборигенов от медицины. Из второй восходит наше солнышко, Сан Саныч. Учитывая фамилию, Александров, его родители не особо креативные люди. Яблочко упала недалеко и наш верховный самый скучный терапевт из пока встреченных мной. Хотя, какие мои годы, столько визитов по поликлиникам ещё впереди…
Падаю на стул, Борюсик синхронно вскакивает, спеша к двери любимого руководителя.
– Александр Александрович, два часа, все в сборе.
– Иду, Борис, – шеф появляется в дверях своего кабинета. Словно невзначай, делаю ладонью козырёк будто в солнечный день. Любимка закатывает глаза, Хаги-Ваги сдержано улыбается, Алёна сильно пихает коленом под столом. Саныч, наверняка всё видит, но мощный волевой подбородок в его случае, только декорация. Уверен, решись я покинуть свою богадельню на пару лет раньше и место регионального представителя было бы за мной.
– Добрый день, коллеги, – угнездившись во главе стола, Сан Саныч обводит нас всё понимающим взглядом: Итак, – делает паузу, собирая наше внимание на собственной персоне. Борюсик вооружившись здоровенным фирменным блокнотом, интересно где он только такой достал, готов конспектировать.
– Итак, – повторяет верховный, – Собрание внеочередное и очень важное. Не стану скрывать. Все, итак прекрасно знают об обстановке в стране и в мире, – а то, «телегу» читаем, телевизор смотрим. Удивительно, как наш работодатель ещё не встал на лыжи обратно в свой Брюгге, – На фоне этих событий, – Саныч делает грустную паузу и не понятно о чём вздыхает: Дела в нашей компании сейчас идут не очень хорошо. В частности, продажи препаратов упали до пятилетнего минимума…
Ну да, разве Минздрав виноват, что наши чудо-таблетки в три раза дороже, чем у прямых конкурентов? Верховный продолжает ещё что-то вещать, но кроме Борюсика, его, по-моему, никто не слушает. Сидящая напротив Любимка уже почти дорисовала в блокноте бабочку, садящуюся на цветок-ромашку. У махаона длинные усики и здоровый хоботок, похожий на член. Интересно, чья это больная фантазия, художника или зрителя? Алёна под столом сжала мне колено, кошусь на неё. лицо серьезное, глаз с руководителя не сводит.
– Поэтому, – Саныч повышает голос выделяя самое важное, по его мнению, место: Головной офис вынуждено решил сократить штат нашего подразделения на одного человека.
Как и остальные, гляжу на шефа. Борюсик замирает с открытым ртом. Немая сцена, всё как у Николая Васильевича. Сюрприз удался. Отличные новости перед пляжным сезоном.
– Да, это очень неприятно, – верховный продолжает нас огорчать: – Каждый из вас член нашей команды, а лично для меня, семьи, но это решение из Москвы. Сейчас выбрать с кем расстаться я не могу и поэтому попросил месяц на принятие решение. За это время мне предстоит оценить работу каждого, – просто здорово. Месяц каторжного труда и в конце тебе сообщат, что ты уволен: Итак, как не грустно, собрание закончено. Глеб, зайди ко мне на минуту, – Саныч восходит со своего места.
– Штирлиц, – зубоскалит Алёна: Вас попрошу остаться.
– Не правильно цитируешь сестрица Алёнушка, перечитай. Ладно, можешь пересмотреть, это десятая серия.
Захожу в кабинет верховного и закрывая дверь вновь подмигиваю Любимке. Не ей же одной греться в лучиках нашего Сан Саныча.
– Глеб, ты был в пятой горбольнице? – тихо, почти шёпотом интересуется шеф, едва остаёмся вдвоём.
– Конечно, Александр Александрович, – выдаю дезу, отмечая, что Борюсик уже успел обо всём доложить: Прямо с утра заехал.
– Ну и как там дела? Они будут делать закупку? – Саныч упирается в меня бесцветным рыбьим взглядом.
– Пока буксует, – не отвожу, смотрю ему прямо в глаза: Майя Леонидовна, фармаколог, ломается, но думаю ещё немного и всё согласует.
– Не хорошо, – он первым отводит взгляд. Ну и кто из нас двоих после этого настоящий альфа? Саныч это понимает: Глеб, что её не устраивает? – интонация раздражённая, сам делает вид, будто что-то ищет среди бумаг на столе. Наверное, свой мнимый авторитет.
– Всё и ничего, шеф, – лью бальзам на его самолюбие: Просто она типичная мымра. Сами посудите, женщине под полтинник, мужа нет, детей тоже. Вот и бесится, – впервые за всю беседу говорю правду. Саныч поднимает глаза, лицо недовольное. Видимо объяснения его не устраивают. Сейчас будет попытка отчитать.
– Глеб, ты это предлагаешь мне написать в отчёте для Москвы? – уже шепчет он, точно мы строим заговор: Это не может быть причиной. В конце концов, поухаживай за ней, пригласи в ресторан, в кино.
Киваю, будто всё понял. Метод из дурного романа или советской киноклассики, наверное, зря упоминал про мымру. Или Саныч вынес это со своих бизнес-курсов по мотивации?
– Глеб, – шеф заговаривает мягче, сейчас после кнута последует пряник: Ты же слышал, пришло тяжёлое время и с кем-то придётся расстаться. Я не хочу, чтобы это оказался ты.
Пожалел волк кобылу, как говорит дед. Тогда избавь нас от Любимки, всё равно от нее меньше всего пользы. Пользы для фирмы разумеется. Сам же опять киваю.
– Понял, Александр Александрович. Положу все силы в пикап на службе фармторговле. Теперь моим девизом будет, провизоры-девчонки держитесь за юбчонки! – с трудом останавливаю себя от пионерского салюта.
На первом нагоняет Алёна, подхватывает под руку, чуть виснет, прижимаясь вторичными половыми.
– Хотел сбежать от меня? Как тебе новости? Что там Саныч, за чем вызывал? – три вопроса за раз, но интересует её, точно знаю, только последний.
– Да так, ничего особенного. Хозяйство у него покраснело, хотел посоветоваться.
– Балбес, – она заливается смехом и напоминает: вечером приеду, опишишь в красках.
Точно, сегодня же понедельник. Всё, как в аптеке, всё по расписанию. Вернее, по липовому графику дежурств роддома. Никакой романтики.
– Конечно, – улыбаюсь, хотя особой радости от этих мероприятий давно не чувствую.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ …Шило на мыло…
Без пяти семь на циферблате кухонных часов зарождают слабую надежду, что Алёна сегодня не придет. В открытое окно тянет тёплый сквознячок, прощаясь, светит солнце и слышно, как возле подъезда общаги напротив спорит дурными голосами молодняк. Вот где бушуют настоящие страсти и кипят гормоны, остаётся только завидовать и надеется, что, хотя бы к ночи они угомонятся.
Добив последнюю колонку цифр, заканчиваю писать отчёт о проделанной за день работе и отправляю ненаглядному шефу, пусть зачитывается. Сволочь, устроил нам крысиные бега. Охота чаю, но это нужно вставать, идти к плите. Достаю сигарету, закуриваю. Пара затяжек действуют, как допинг, поднимаюсь и всё же ставлю чайник. Пока он закипает, провожу кастинг средь остатков чайных пакетиков. Выигрывает чёрный, с лимонной эссенцией и к моменту внезапного пробуждения телефона, победитель уже ныряет в кипяток.
– Привет, сынок, – сквозь шум волн и свист ветра, слышу из трубки мамин голос из прекрасного далёка. Для полного погружения в реалии черноморского отдыха не хватает только треска цикад и аромата шашлыка: Глеб, ты сейчас где?
– Дома, – и почему это всех так волнует, спохватываюсь, оговорка выходит по Фрейду: У деда, он на Фазенде.
– Понятно, а я ужи подумала, – мамин голос становиться заметно грустнее: Что ты к себе вернулся. Как у вас с Леночкой дела?
– Всё, как прежде мам, – стандартно отговариваюсь на уже обыденный вопрос: в поте лица трудимся над сохранением своих отношений.
– Значит плохо, плохо трудитесь, Глеб, – начинает она знакомую «песню»: Давно бы вернулся в семью и всё бы у вас наладилось. Муж дома должен жить.
– Во-первых, это её квартира, а во-вторых семья – это больше двух, ставлю всё по своим местам и пока не дошло до скандала на удалёнке: Мам, ты только ради этого позвонила?
– Живите, как хотите, раз такие умные. Я тебе, что нужно делать сказала, – оставляет она за собой право на последний совет, по голосу понимаю, обидевшись, по обыкновению поморщилась: Нет, я хотела тебя попросить, ну а теперь и не знаю… Глеб, надо будет домой заехать, у Павлика экзамен на следующей неделе. Я ему каждый вечер звоню, проверяю. Но ты всё равно, заедь. Посмотри, как он там. Ладно?
– Хорошо, заеду, – ощущаю укол детской ревности, не приятно слышать, что младшему сыну она звонит раз в десять чаще. С другой стороны, ежедневно выслушивать мудрые советы, то ещё испытание для нервной системы. Так что, увольте, пусть лучше младший несёт наш крест родительской мудрости и заботы: Это всё? Тогда пока, мам? Как там папа?
– Нормально у него всё, на рыбалку собирается. Я передам от тебя привет. Не забудь съездить к Павлуше, продуктов ему купи, только смотри, не забудь. Пока, я на тебя рассчитываю.
Отключаюсь. Вроде привычно, но осадок обиды остаётся. Запиваю его глотком долгожданного чая, уже холодного. Пока говорили, успел простыть. На дедовских «ходиках» пятнадцать минут восьмого, странно, что Алёны всё ещё нет. не случилось ли чего? Не успеваю по-настоящему заволноваться, как в открытое окно слышу знакомый, и не важно зима на дворе или лето, быстрый перестук каблуков. Вечный комплекс и свои загоны. Не дожидаясь зова домофона, иду в прихожку, встречать.
– Привет-привет, – мимо ходом в дверях, чмокнула в щёку и разувшись, стала почти на голову ниже: Признавайся уже не ждал?
– Ждал и волновался, – забираю у Алёны раздутый вещами пакет-майку, главный элемент её конспирации для бдительного сожителя: Уже подумал, что РосКостикОтелло тебя раскусил и задушил, – сдерживаюсь и не добавляю «на конец».
– Ну когда тебе уже надоест придумывать эти аббревиатуры? – мелким, во всех смыслах, хищником проскальзывает на кухню: Припас что-нибудь вкусненькое для меня покушать? – как обычно, думает только о еде и о себе.
– Что найдешь, всё твоё, – заранее зная результат делаю широкий жест, иду следом: Тяжёлый у тебя сегодня пакет, что там?
– Печёночные оладьи, можешь себе оставить, – Алёна уже у холодильника, роется в моих немногочисленных запасах: Терпеть их не могу.
– Зачем тогда готовила?
– Я? Готовила? Издеваешься? – возмущённо фыркает из-за дверки холодильника: Пусть женится сначала, мамкин пирожок. Это будущая свекровь целую бадью приволокла, волнуется, что её Костик со мной совсем зачахнет. Слушай, у тебя тут практически ничего нет, может закажем? Ну, давай, пожалуйста… О, колбаска, – выуживает из глубин холодильника припасённые на завтрак остатки сырокопчёной: Хлеб-то хоть есть?
Не успеваю ответить, Алёна уже находит его самостоятельно и перемещается за стол.
– Вот и чаек, – отпивает из оставшейся без присмотра чашки: – Чё, без сахара? Гони рафинад, я голодная, как волк. Кушать хочу! Что у тебя в пятой гор больнице? Может помочь?
– Нет, спасибо. Сам справлюсь. Держи, – протягиваю сахарницу, её осведомлённость в делах конторы и не только моих, давно не удивляет: а ты откуда знаешь?
– Борька по-секрету сообщил, – закидывает четыре кубика и вновь бегло оглядывает пространство кухни: Нет, Глеб, так жить нельзя. Или ты святым духом питаешься? Пожалуйста, ну давай чего-нибудь вкусненького закажем…