(С)нежные дни

Только Пашку не оставляй

Только Пашку не оставляй! Только Пашку не оставляй! – кричала Марго, когда ее увозили на операцию из приемного покоя.

– Все хорошо будет с Пашкой! – кричала в ответ Катя.

Как же она оставит Пашку без присмотра? Катя опустилась на обтянутый черным дерматином стул. Рассиживаться ей, конечно, не дадут. Но дух перевести можно. От Вырубки до Приреченска на маршрутке со всеми остановками сорок минут, а на машине меньше чем за полчаса можно добраться. На скорой помощи с мигалкой доехали еще быстрее. Не было в Вырубке своей больницы, только амбулатория с терапевтом и медицинской сестрой да санаторий, куда все местные жители потихоньку бегали кто на физиотерапию, кто на массаж, если совсем замучит остеохондроз. А больницы своей не было.

И если вдруг случится резкая боль внизу живота, как у Марго, выход один – скорая помощь и в город. Скорая добиралась долго, Марго от приступов уже вся белая была, и когда наконец машина въехала во двор, Пашку отправили к Тамаре Ивановне, а Катя взялась сопровождать подругу. Не оставлять же ее одну. Тем более в выходной, когда в больнице будет только дежурный врач.

Им повезло. Дежурным врачом оказался хирург. Осмотрев прибывшую и сказав, что это аппендицит, он распорядился быстро подготовить операционную и процитировал классику советского кинематографа: «Резать к чертовой матери»[1].

И без того бледное от боли лицо Марго стало совсем белым, большие темно-карие глаза казались теперь огромными, рот приоткрылся.

– Все будет хорошо, – поспешила успокоить подругу Катя. – Все будет хорошо.

– Только Пашку не оставляй, – цепляясь за Катин рукав, выдохнула Марго. – Если что пойдет не так, маме моей позвони… Да ты телефона не знаешь. Тамара Ивановна знает…

– Хватит глупости болтать. Через неделю домой вернешься как новенькая, а через месяц вообще забудешь, что у тебя была операция. За сына не переживай, поживет у меня.

– Он лего хотел. Я купила и спрятала в гардеробе. Ты в мою комнату зайдешь, большую створку откроешь, там одежда висит, а внизу вроде как простыни сложенные лежат – это я коробку прикрыла, спрятала. Под елку ему положи. И елку-то не нарядили!

– Нарядим, все сделаем. Ты, главное, не переживай. Я справлюсь, у меня опыт общения с детьми имеется.

– И в церковь зайди! Свечку за здравие поставь! Мало ли что…

– Марго!

– Молчу, молчу… Только Пашку не оставляй. – В огромных глазах появились слезы.

До того момента, как Марго увезли готовить к операции, Катя раз двадцать поклялась, что Пашку ни за что не оставит.

Приреченск, Вырубка, Ярослав

Сидеть ждать окончания операции Катя спокойно не могла, поэтому решила прогуляться по городу. Выйдя за ворота больницы, она неспешно пошла вдоль дороги, думая, что надо бы заглянуть в торговый центр и купить подарки. Но настроение было тревожное, не до покупок. Так и шла Катя вперед, рассматривая витрины и время от времени поглядывая на часы – не пора ли поворачивать обратно?

Приреченск она знала хорошо, приехала сюда сразу после окончания института и устроилась в местную школу, в которой проработала семь лет. А потом резко изменила свою жизнь. Уволилась и уехала в Вырубку – там как раз не хватало учителей.

Катя шла, думала о том, как странно даются имена городам и людям. Вот, например, Приреченск. Сразу представляется что-то старинное, купеческое, с широкой судоходной Волгой. Но Волги здесь нет. Правда, есть небольшая река Вохринка и еще две мелкие, больше похожие на широкие ручьи. Да и сам город новый, без какого-либо важного исторического значения, полтора века назад еще деревней был. Деревня же была при реке. Приреченка.

А Вырубка? Когда-то здесь были обширные леса, потом их стали вырубать, появились новые поселения. Так возникла Вырубка, а санаторий называется «Лесные дали». Смешно же, «Лесные дали» в Вырубке.

С людьми не менее забавно. Ярослав – красивое древнее имя, сразу представляется сильный, умный и дальновидный Ярослав Мудрый. Вот Катя думала, что ее Ярослав такой же – сильный и умный. Оказалось, что просто хитрый, просто карьерист. Ей же потребовалось целых пять лет, чтобы это понять. Любила, ждала, понимала, поддерживала, верила, а потом услышала: «Знаешь, наверное, у нас ничего с тобой не получится». А потом узнала от добрых людей, что ее прекрасный Ярослав вовсю ухаживает за дочкой местного бизнесмена – владельца автосервиса, сауны и ресторана и, кажется, при поддержке будущего тестя метит в приреченские депутаты. Вот так. И девушка красивая (Катя ее видела), и возраст хороший – около двадцати пяти, и перспективы с таким папой манящие. Тридцатилетняя учительница в этом плане не очень интересна, конечно.

У кого-то из классиков Катя читала, что женщина больше всего ненавидит того, кого когда-то сильно безответно любила, ибо потом осознает, что потратила впустую свои лучшие годы. Наверное, это писали про нее. Не сказать что любила безответно. Скорее безоглядно. Сильно, ярко, до головокружения. Он был хорош собой, темноволосый и голубоглазый, умный, добрый, ухаживал красиво, на море ездили вместе, квартиру снимали вместе, пожениться должны были, да как-то все откладывалось. То на работе проблемы – не до этого, Ярослав работал в комитете по делам культуры и спорта Приреченска, то надо думать, как свой маленький бизнес создать по-умному. Зарплата не очень большая, а государственным служащим собственный бизнес иметь не полагается. Тут следует все грамотно продумать. Вот Катя и ждала, когда продумает, пару раз заводила разговор о ребенке, время все же идет.

– Ну что ты, малыш, – отвечал ей Ярослав, – какое время? Ты у меня красавица, выглядишь на двадцать. Потерпи совсем немного, распишемся, как люди, потом и родим.

Потерпела. Теперь ненавидела обоих – его и себя. Его – за ложь и украденные годы, себя – за глупость и слепоту. Все оправдывала, каждый его промах. Задержался и не позвонил? Работа важная. Чрезмерно улыбался и говорил комплименты чужой женщине – так она жена видного местного бизнесмена, это называется «полезные знакомства». Не торопится с ребенком? Все правильно, сначала надо устроить жизнь. И так во всем. И так все пять лет. Всепонимающая, всепрощающая Катя – идеальная спутница, у которой и дома уют, и ужин готов, и выслушает внимательно, не перебивая.

Думать об этом теперь, после разрыва, было невыносимо. Все, чем жила, во что верила, оказалось пустотой. И вот тебе уже тридцать один, у глаз собираются первые морщинки, юность позади, жизнь не устроена. Не стала ни женой, ни матерью. Брошенная женщина. А за спиной пересуды, перегляды, шепот. Приреченск – город маленький, слухи распространяются быстро. Женский коллектив – вещь беспощадная. Бьют прицельно, в самое больное и непременно с сочувствующей улыбкой.

– Видела вчера Ярослава с невестой. Хорошенькая, конечно. Какие же мужики сволочи.

Ключевое слово – невеста. Вот Катя была любовницей. А эта – невеста. С дальнейшими планами на свадьбу, а значит, и на семью.

Решение уехать зрело несколько месяцев. Катя не хотела больше ходить по этим улицам, боясь и одновременно желая увидеть его, чтобы потом до утра рыдать в подушку, не хотела слышать новости об уже бывшем и не ее Ярославе, хотела покоя. Искала, куда уехать, а потом узнала про вакансию в Вырубке.

Все оказалось очень просто. Надо было только решиться. Никто из знакомых Катю не понял. Перебраться из города в поселок, из хорошей новой школы в маленькую и старую? Разве не глупость? Какие там перспективы? Это же спрятать себя, еще такую молодую и красивую. А ей, может, и хотелось именно спрятаться, чтобы никто в душу не лез с пониманием и утешениями.

В Вырубку Катя перебралась летом, познакомилась с директором, оформила документы и в сентябре уже получила классное руководство над пятиклассниками. Конечно, надолго оставаться в поселке она не планировала, дала себе пока год – до будущего лета, а там посмотрим.

Сейчас, идя знакомыми улицами, любуясь на красивые, убранные к Новому году витрины, вспоминалось, как еще год назад она готовилась к празднику, наряжала елку, загадывала под бой курантов желание выйти замуж и забеременеть. Да, вот такое очень простое желание. Только вместо этого… на глаза предательски навернулись слезы. Катя сердито смахнула их кончиками пальцев. Хватит. Наплакалась. Не будет она думать о Ярославе. О Пашке надо. Если кому и покупать подарок, то ему. Должна быть у мальчика хоть какая-то радость, если уж самый волшебный праздник придется встречать без мамы.

Катя завернула за угол, там находился магазин для детей, где она недавно покупала игрушки для племянника.

Через полчаса она вышла из магазина с настольной игрой и набором машинок, а еще через двадцать минут была в больнице. Дежурная медсестра отчиталась, что операция прошла успешно, больную пока поместили в реанимацию, но завтра утром, если все будет в порядке, переведут в палату. Еду никакую привозить не надо, потому что теперь предстоит строгая послеоперационная диета, а если вещи необходимо передать – тогда пожалуйста.

Катя почувствовала, как отлегло от сердца, и за-дышалось свободнее. Операция прошла успешно. Марго в порядке. Дальше уже восстановление. Надо подождать всего несколько дней.

Выйдя из больницы, Катя набрала номер мамы.

– Привет, – сказала, когда произошло соединение.

– Привет, котенок.

Они с папой с самого детства звали ее котенком. Катя, Кэт, Китти, котенок.

– Мам, тут такое дело… я знаю, что обещала приехать к вам на Новый год, но не получается.

Пришлось рассказать про Марго, аппендицит и Пашку, который теперь будет ночевать у нее. Катя знала, как ждали ее на праздники родители. Они жили недалеко, полчаса на электричке от станции Приреченск и потом по городу двадцать минут на автобусе или семь на такси. Мама, конечно, расстроилась, но согласилась, что ребенка не бросишь.

– Я понимаю, котенок, – сказала она.

– Я приеду, – пообещала Катя. – Как только Марго из больницы выпишут, так сразу и приеду.

Она знала, что в эти дни родители не останутся в одиночестве, обязательно придет в гости брат с семьей, да еще и племянника оставят с ночевкой, а может, и не с одной. Так что скучать маме с папой не придется. Но все равно стало немного грустно. Так всегда бывает, когда внезапно меняются долгожданные планы.

Небо начало темнеть, скоро вечер. В декабре дни короткие. Заглянув в продуктовый и, купив мандаринов, конфет и курицу, Катя направилась на автовокзал. Пора возвращаться домой.

Дом на окраине

Дом, в котором снимала квартиру Катя, стоял почти у самого леса, на последней улице. Наверное, там, где вырубка деревьев когда-то закончилась. Домов таких, оштукатуренных, двухэтажных, четырехквартирных, с сараями и собственным внутренним двором в поселке было несколько. Их строили тогда специально для сотрудников санатория. Годы шли, времена менялись, хозяева тоже. Кто-то уехал, кто-то оставил жилплощадь родственникам, а кто-то и по сей день жил в квартире, которую помнил новенькой, только отстроенной, и вспоминал минувшие времена.

Катя тряслась в неуютном автобусе и хотела скорее добраться до своего жилища, включить свет, поставить чайник, чтобы день, с его волнениями, уступил место тихому уютному вечеру. Ей нравилось неторопливо пить вечерний чай, листая книгу, поглядывать время от времени в окно и думать о том, что она живет у самого леса. Это почти как на краю земли. С другой стороны поселка – дорога, оживленные улицы, санаторий, магазины, а здесь – тишина.

Дома Катю ждали. Четыре квартиры и общий двор – это почти семья.

На первом этаже жила немолодая пара – Тамара Ивановна и Борис Ильич. Они были как раз из тех молодых медиков, которые приехали работать в только-только открывшийся санаторий. Дети их давно выросли и жили теперь в столице, приезжая раз в год летом. Но звонили часто.

Борис Ильич был молчалив и немногословен. Обычно он обходился одним непереводимым словом: «Мгм…» В зависимости от интонации слово это могло означать все, что угодно: от многозначительного комментария до похвалы. Обычные слова Борис Ильич использовал в крайних случаях, считая, что нечего их тратить попусту, вокруг и так слишком много бесполезной болтовни.

Впрочем, Тамара Ивановна отлично понимала своего супруга и совершенно искренне полагала, что у них в семье прекрасное распределение ролей. Она говорит – он слушает.

– Хороший слушатель – это редкость, – сказала как-то Тамара Ивановна Кате, перебирая в большой корзинке разноцветные клубки. – Тот, кто выслушает, не перебьет, поймет.

И Катя не могла не согласиться с соседкой.

Тамара Ивановна была невысокой сухонькой старушкой с аккуратным седым каре. Ее очки неизменно висели на цепочке на шее – чтобы всегда находиться под рукой. Она вязала удивительные вещи, часть из которых удавалось продать в избе-галерее. Идея с продажей пришла в голову неугомонной Марго, она же взяла на пробу по три пары шерстяных носков и пестрых варежек.

– Это же народные промыслы! – провозгласила Марго и днем позже сдала вязаное добро на продажу. Через неделю принесла деньги. С тех пор вязанье стало хорошим подспорьем для пенсионеров.

Борис Ильич прекрасно мастерил из ниток помпоны и кисти, а Тамара Ивановна занималась непосредственно вязанием.

Сама Марго жила в квартире напротив с мамой и сыном – десятилетним Пашкой. И, конечно, случись приступ аппендицита в другое время, вопрос, с кем оставить ребенка, не возник бы. Но так получилось, что месяц назад родила сестра Марго, и мама укатила в далекий Мурманск, где служил зять, помогать с новорожденной внучкой.

Добравшись до дома, Катя первым делом позвонила в квартиру Тамары Ивановны.

– Как Паша? – спросила, ступив за порог.

– Паша хорошо, поужинал котлетами, чай собираемся пить. А как Марго?

– Марго тоже хорошо. Оказался аппендицит. Операция прошла успешно, завтра должны перевести в обычную палату.

Тамара Ивановна, сама в прошлом медицинский работник, охать и ахать не стала, лишь поправила очки:

– Вы заходите, Катенька, – почему-то она всегда к ней обращалась на «вы», – чаю с нами попьете и уже потом пойдете.

– Я как раз конфеты купила и мандарины, – сказала Катя, разматывая с шеи шарф.

– Конфеты шоколадные? – уточнила хозяйка.

– Конечно. Я же знаю, что других вы не признаете.

– Боря, Катя привезла из города шоколадных конфет, ставь чайник!

– Мгм… – раздалось из глубины комнаты.

– А где мама? – выбежал в коридор Паша.

Был он невысокий, светловолосый и с едва заметными веснушками на носу даже зимой.

Катя взяла мальчика за руку и очень серьезно, как с взрослым, заговорила:

– Мама заболела, и врач ее оставил в больнице. Домой не отпустил. Но сказал, что ничего страшного, просто надо несколько дней полежать, уколы поделать, лекарства попить. Мы с мамой договорились, что тебе пока придется пожить у меня.

Пашка молчал, думал.

– Ладно, – наконец согласился он. – А позвонить ей можно?

– Можно, но только завтра. Сегодня уже поздно, мама отдыхает.

Пашка понимающе кивнул и задал следующий вопрос:

– Можно я к вам свои игрушки заберу?

– Можно, – улыбнулась Катя. – Сейчас чай попьем и заберем из твоего дома все самое необходимое.

– Молодые люди, – в коридор заглянула Тамара Ивановна, – прошу к столу.

Чай пили в гостиной за круглым столом со скатертью. В комнате работал телевизор, передавали новости. Диктор рассказывал о том, сколько новогодних елок поставили в Москве и какие мероприятия ожидают жителей и гостей столицы, операторы показывали нарядные недавно залитые катки.

– Ну надо же, какая красота, – комментировала увиденное Тамара Ивановна.

– Мгм, – вторил ей Борис Ильич, соглашаясь и отхлебывая чай из большой кружки.

Каток на Красной площади ему очень понравился.

– А как же мы? – вдруг раздался голос Пашки, какой-то необычно тонкий и беспокойный. – А как же у нас Новый год? Бабушки нет, мама в больнице. И елки нет…

– Елку мы поставим, – пообещала Катя, – и подарки будут. А маме позвоним ночью обязательно – поздравим.

– И стол, как полагается, накроем, – добавила Тамара Ивановна.

– Стол накроем у нас, – уточнил Борис Ильич и вернулся к своему чаю.

Последнее слово в этом доме всегда оставалось за ним.

После того как чаепитие закончилось и Паша забрал из своей квартиры любимые игрушки, а Катя на всякий случай запасную одежду, они поднялись на второй этаж. Именно там теперь жила Катя. Пропуская вперед мальчика, она глянула на дверь напротив. Эта квартира стояла пустая.

Тамара Ивановна как-то сказала, что в ней жили очень хорошие люди.

Кризис среднего возраста

– Может, ты все-таки передумаешь, останешься? И Ленка будет рада.

– Нет. – Вадим покачал головой, хоть друг его и не видел. – Спасибо, конечно, за приглашение. Но я поеду.

– Чего ты там один собираешься делать?

Вадим пожал плечами в ответ. Впрочем, Серега и этого не увидит, поэтому ответил односложно:

– Потянуло.

– А-а-а… – протянул, будто понял, Серега. – Моя жена это называет кризисом среднего возраста.

Может, она права? И это действительно кризис? Вадим потер ладонью лоб.

– В общем, – продолжал говорить друг, – если передумаешь, звони. Мы будем рады.

– Добро.

Когда разговор закончился, Вадим еще некоторое время смотрел на трубку. Надо бы позвонить Ольге, сказать, что уезжает. Она закатит скандал и будет абсолютно права.

Вадим сам не понимал, что с ним в последнее время происходит. Навалилась вдруг какая-то тоска и чувство абсолютного одиночества. И мысль, что скоро сорок. Ну сорок, ну что такого? Еще молод, еще полон сил. Есть хорошо оплачиваемая работа. Живет в Москве. Правда, это жизнь между командировками. Есть женщина, и эта женщина ждет, когда он позовет ее замуж. Вадим точно знал, что стоит лишь позвать, она сразу все организует сама – шторы новые повесит, мебель переставит, кухню модернизирует и ребенка родит. И будет у него та самая настоящая семья. Та, которую он хотел. Та, которая есть у Сереги, и, может быть, именно поэтому он сейчас отклонил приглашение друга встретить Новый год у них дома. Не представлял себя сидящим в компании счастливых устроенных людей. Серега будет громко произносить тосты, Ленка подкладывать сложные майонезные салаты, теща к месту и не к месту цитировать классиков, дети сидеть под елкой – разворачивать игрушки, а потом громко спорить, кому какая. К половине первого все выйдут во двор запускать фейерверки. Вадим знал всю эту новогоднюю программу наперед. Как знал и то, что, находясь с ними, почувствует себя не частью общего, а наблюдателем со стороны. И эта роль заставит его лишь острее почувствовать свою внутреннюю неприкаянность, которая мучила последние несколько месяцев.

Конечно, можно взять с собой Ольгу. Она, надеявшаяся на тихий интимный Новый год вдвоем, повздыхает, но согласится. Все-таки совместный выход – это уже какое-то закрепление своего положения. И, наверное, именно это и стоило бы сделать. Пора налаживать личную жизнь.

Но что-то останавливало. И где-то там, в подсознании, Вадим точно знал, что именно, но старался об этом не думать. Он не любил Ольгу. А она не любила его. Ему нужна была женщина. Ей надо было замуж. Все совпало, только и всего. Хотя в этом, может, тоже кроется элемент везения. Так живет довольно много людей, так они устраивают свои жизни, так спасаются от одиночества. И надо бы уже как-то определиться к своим сорока.

Возраст Вадима не пугал, как не пугала и появившаяся седина в коротко стриженных волосах. Были русыми, стали пегими, только и всего. Но сорок – это некий рубеж, промежуточное подведение итогов. Итоги в целом были неплохие. Вот только счастливым от этого Вадим себя не чувствовал. Сегодня утром встал и решил, что поедет на праздники домой. Хоть дома его никто и не ждал. С тех пор как родителей не стало, а они ушли друг за другом в течение полугода – мама не смогла пережить смерть отца и просто угасла за несколько месяцев, Вадим там почти не бывал. Слишком больно оказалось возвращаться, видеть пустую квартиру, полную знакомых вещей, которые когда-то принадлежали самым дорогим для него людям. Больно было смотреть на мамино пианино, папины справочники и энциклопедии и даже на свой старый письменный стол, который купили перед самой школой. Ведь стол тоже напоминал о той прошлой счастливой и безвозвратно ушедшей поре.

Вадим не вычеркнул свой дом из жизни. Он всегда был с ним, как и родители. Вадим просто закрыл дверь между прошлым и настоящим. Так было проще справиться с потерей. Жить работой, поездками, командировками, столичной суетой, общением с друзьями, встречами с Олей… А сегодня проснулся и вдруг почувствовал, что хочет в Вырубку. В свой родной дом, потрогать забытые вещи. И, может быть, именно там он сможет найти потерянный покой и хотя бы некоторое время передохнуть.

А по дороге можно будет завернуть в торговый центр. И не для того, чтобы мучительно выбирать подарок для Олиной мамы. С Олей все понятно. Ювелирный – беспроигрышный вариант.

Вадим неожиданно для самого себя понял, что очень хочет заглянуть в торговый центр. И он даже точно знал, что там покупать. Шоколадные конфеты, хороший коньяк, семена необычных цветов, красивый платок и что-нибудь очень мальчишеское.

Прекрасная Марго

Когда в конце восьмидесятых годов прошлого века главная повариха «Лесных далей» ходила беременная своим первым ребенком, вечерами она читала роман Дюма-отца про прекрасную французскую королеву, дворцовые тайны, коварные интриги и великую любовь. «Да, – вздыхала повариха, – были времена, мужчины за женщин дрались, шли ради них на смерть, целовали край их платья и писали сонеты». В общем, появившуюся на свет пару месяцев спустя девочку назвали Маргаритой, в честь французской королевы[2].

Время шло, девочка росла, и вскоре стало понятно, что более неподходящего имени для ребенка придумать было невозможно. Единственное, что объединяло ее с французской королевой, – это красота. Только красота Марго из Вырубки была другая – славянская. Круглое лицо, на котором румянец расцветал, как маков цвет, голубые глаза, чуть курносый нос с россыпью веснушек, русые волосы. Коса такая, что короной вокруг головы можно оборачивать. Когда наступали холода, носила Марго вместо шапок павлово-посадские платки – знала, что хороша в них. А как улыбнется – появляются ямочки на щеках. Да и телом Марго была богата – грудь пышная, бедра крутые. Закончив медицинское училище, устроилась она в санаторий. А куда еще? «Лесные дали» кормили весь поселок. Повара, шоферы, массажисты, уборщицы, администраторы, медицинский персонал составляли население Вырубки. Когда произошел распад СССР, думали, не выживут. Но прежний директор «Лесных далей» был мужик волевой и умный. Трудно пришлось, несколько раз оказывались на грани закрытия, однако выстояли. И корпуса сохранили, и персонал. Даже в самое сложное время отдыхающие питались наваристыми борщами, ходили на массажи, ингаляции и душ Шарко. А потом все как-то начало выправляться, и теперь уже в список услуг были включены сауна, соляная комната, SPA-бассейн и даже популярная нынче скандинавская ходьба. Целый маршрут для нее с большими и малыми кругами разработали по опушке близлежащего леса.

В общем, санаторий остался кормильцем и поильцем жителей Вырубки, оттого поселок не пришел в упадок, а наоборот – стал развиваться. Открылись два кафе, на деньги жителей построили из сруба собственную небольшую церквушку, а года три назад местные власти решили, что должно быть в Вырубке какое-то историческое наследие. Начались поиски. Но не жили здесь ни великие писатели, случайно забывшие личные вещи, ни космонавты, посадившие в благодарность за хорошее лечение в санатории молодую березку, ни знаменитые артисты, давшие для работников «Лесных далей» концерт. Так и осталась бы эта идея только идеей, если бы не приехал в поселок новый учитель истории.

С тех пор жизнь Марго резко изменилась. Надо сказать, что на красавицу медсестру из физиокабинета заглядывались многие отдыхающие. Только Марго быстро пресекала многозначительные игривые намеки. Знала уже, что никуда они не ведут, – обожглась по молодости. Была она тогда юной и неопытной, только-только устроилась на работу, и вдруг – бизнесмен из Москвы пожаловал подлечить пошатнувшееся здоровье. Молод, хорош собой и пел, будто соловей. Какая Марго прекрасная, добрая, душевная, в Москве таких теперь и не сыскать. А он – бедный, несчастный, одинокий, работа трудная, три дорожных кафе на МКАДе, кругом одни воры. Пожалела Марго бедолагу, сдала бастионы, а когда соловей укатил в свою столицу, поняла, что беременна. Только вот номер телефона, который он оставил на прощанье, обещая, что при первой возможности вызовет ее к себе в Москву, оказался липовый. И не случилось у Марго ни Москвы, ни принца, зато появился Пашка. С тех пор на романы с приезжающими был у красавицы медсестры строгий внутренний запрет.