Джон Локк. Его жизнь и философская деятельность

Глава IV

Леди Мешем. – Переписка ее с Лейбницем о взглядах Локка. – Локк и Ньютон. – Последние годы жизни Локка. – Кончина Локка. – Эпитафия. – Каст о характере Локка. – Переписка и дневники Локка. – Происхождение его «Опыта». – Предисловие к 6-му изданию «Опыта»

Мы приближаемся к последним годам жизни Локка. Этого философа нельзя причислить к мученикам науки и убеждений, если под именем мучений разуметь смертную казнь и такие страдания, от которых, как говорится, волос становится дыбом. Однако из того, что сказали мы здесь, нетрудно понять, как много выпало на долю Локка страданий в жизни. Внешние условия долго лишали его возможности приносить пользу людям в тех размерах, в которых это было ему желательно. Разумеется, многое зависело от него самого. Он не способен был добиваться этой возможности хитростью и насилием. Мы видели, что Локк только в крайнем случае укрывался от бурь житейских, но из оборонительного положения никогда не переходил в наступательное.

Занятия естественными науками и философией, бесспорно, доставляли ему удовольствие, но он видел в них не цель, а средство быть полезным своим близким.

Это обстоятельство имело на него большое влияние. Он больше нуждался в дружбе, чем гении, одаренные в высшей степени творческой силой, и меньше их верил в свою непогрешимость. Но зато он лишен был того вдохновения; которое так скрашивает жизнь. Чем старше и болезненнее становился Локк, тем более он нуждался в заботах и попечении людей, с которыми жил. Леди Мешем вполне заменила ему дочь, и ей, бесспорно, принадлежит видное место в биографии философа.

Дочь Кудворта получила самое строгое религиозное воспитание; оно рано приучило девушку серьезно относиться к жизни и к ее задачам. Любовь к умственному труду пробудилась в ней еще в юности; в те годы, когда другие девушки думали только о развлечениях и нарядах, она изучала философию и внимательно вслушивалась в серьезные разговоры собеседников своего отца. Она была очень хороша собой и отличалась цветущим здоровьем, но в улыбке ее было какое-то недосказанное или, вернее, бессознательное презрение. Она вообще очень гуманно относилась к людям, но ее слишком возмущало все ложное, безнравственное – все, что она так ясно видела своими холодными, проницательными глазами. Идеи Локка пленяли ее ум, и его благочестие внушало ей глубокое уважение. Такие люди, к которым принадлежала леди Мешем, любят в жизни своей очень немногих, но глубоко преданы тем, кого любят. Занимаясь философией, леди Мешем никогда не думала посвятить себя ей всецело и сделаться ученой; она, как и все женщины, вышла замуж, но устроила свой домашний быт согласно своим идеям; в ее доме царствовало строгое благочестие; детей своих она воспитывала в духе Локка; ей посвятил философ последнее издание своих «Мыслей о воспитании». Жизнь в доме Мешемов вполне соответствовала вкусу и характеру Локка; к тому же он был самым уважаемым членом этой семьи.

Последние годы его жизни прошли вполне безмятежно. Он не только пожинал заслуженные лавры, но сознавал, что принес большую пользу человечеству, и это сознание было ему дорого и свято; в доме Мешемов все было проникнуто его влиянием, и он мог видеть и оценить все благотворные его последствия.

В корреспонденции Лейбница мы находим письмо королевы прусской Софии Шарлотты, начинающееся словами: «Я читаю сочинения Локка…», и письмо Лейбница к леди Мешем, заключающее критику философии Локка. София Шарлотта пришла в восторг от философии Локка, и можно предположить, что Лейбниц по ее желанию завязал переписку с леди Мешем. Дочь Кудворта воспользовалась этим случаем, чтобы послать Лейбницу сочинения своего отца. На письма же его, заключавшие критику воззрений Локка, она ответила строгой критикой взглядов ганноверского философа, которые, оказалось, ей как нельзя лучше были знакомы. Проникнутая взглядами своего друга Локка, она называет мысли Лейбница гипотезами. Лейбниц написал еще два письма леди Мешем в защиту своих собственных воззрений; в одном из этих писем он говорит: «Вы правы: я ставлю гипотезы, но они подтверждаются опытом». Эта переписка Лейбница с леди Мешем относится к 1703 году; Локк в то время был уже настолько слаб, что не мог защищать своих мыслей. Леди Мешем писала Лейбницу у постели своего умирающего друга. Письмо ее содержит в себе многие замечания к философии Лейбница, которые потом были высказаны Гёте.

Можно предположить, что по своему образованию, уму и строгой нравственности леди Мешем представляла в то время блестящее исключение из англичанок, о которых Маколей говорит следующее: «В последней половине XVII столетия образование женского ума, кажется, было в совершенном пренебрежении. Если девица имела малейшее понятие о литературе, на нее смотрели как на чудо. Благородные, благовоспитанные и умные от природы женщины не могли написать строчки на своем родном языке без таких синтаксических и орфографических ошибок, каких теперь постыдилась бы даже ученица школы для бедных. Королева Мария была прекрасно одарена от природы, страстно любила историю и поэзию и пользовалась у весьма замечательных людей репутацией превосходно образованной женщины. Однако в Гаагской библиотеке есть великолепная английская библия, которая была поднесена Марии во время ее коронации в Вестминстерском аббатстве. На заглавном листе находится следующая собственноручная надпись королевы: „This book was given the king and I, at our crownation. Marie“ (Сия книга была дана король и я, во время нашей коронации).»

Итак, уровень женского образования был в то время очень низок, и стоять выше этого уровня было опаснее, нежели ниже его. Крайнее невежество и легкомыслие считались в женщине менее неприличными, нежели легчайший оттенок педантства.

Письма Лейбница к леди Мешем Локк переслал во Францию своему другу Молинё.

Сам же он говорит о них немного. Из письма Локка к Коллинзу видно, что Лейбниц до того времени был ему известен только как математик, и он относился не особенно дружелюбно к этому ганноверскому математику – вероятно, под влиянием Ньютона, с которым близко сошелся по возвращении яз Голландии. Локк очень деятельно переписывался с Ньютоном во время своего отсутствия в Лондоне. Ньютон тогда был психически нездоров, но нельзя сказать, чтобы все письма его к Локку носили отпечаток безусловного помешательства, – некоторые из них отличаются только большою нервностью. В одном из писем Ньютон извиняется перед Локком за то, что несправедливо заподозрил его в желании обидеть. В этом письме выражается глубокое душевное страдание, которое производит удручающее впечатление. Но в числе подобных писем мы находим одно, в котором Ньютон ясно излагает математическое доказательство законов Кеплера, отличное от находящегося в его «Началах».

Письма Локка к Ньютону напоминают отношения врача к больному; они проникнуты мужественным состраданием, которое выражается в спокойном осторожном опровержении сумасбродных мыслей омраченного гения.

В доме Мешема Локк подружился с французом Костом, о котором мы уже упоминали и который провел семь лет в доме рыцаря Мешема. Он имел полную возможность как нельзя лучше изучить характер Локка и хорошо знал все обстоятельства последних лет жизни философа.

Кост говорит, что Локк в это время очень деятельно занимался изданием своего «Опыта» и других сочинений. «Опыт» выдержал шесть изданий при жизни Локка. Философ тратил также много времени на переписку с друзьями, которых у него было так много в Англии, Голландии и Франции. Лондонские знакомые нередко навещали его в доме Мешема, и чаще всех – его бывший ученик, философ Шефтсбери. Свои досуги Локк проводил в занятиях садоводством; он копал грядки в саду, сажал и сеял, насколько позволяли ему его слабые силы. Незадолго до своей смерти Локк сидел в саду вместе с Костом. Солнце сильно пекло, и это доставляло большое удовольствие Локку. Он поворачивался то той, то другой стороной к солнцу.

В это время по какому-то поводу Кост заговорил о Горации и припоминал следующие слова поэта, относящиеся к нему самому: «Лучи солнца действуют успокоительно на того, кто, как я, отличается горячим темпераментом». Локк заметил, что если ему позволительно проводить параллель между ним и Горацием, то он сравнил бы себя с поэтом в этом отношении. В этих словах Локк проявил свою обычную скромность. Горация же он ставил очень высоко и считал его самым замечательным человеком времен Августа, потому что только Гораций сумел остаться чуждым тщеславия и корыстолюбия и мог умерять свои желания. Локк говорил: «Я уважаю Горация за то, что он, состоя в дружбе с самыми влиятельными людьми, никогда и ни в чем от них не зависел».

Когда Локк умер, Кост находился в Англии. В своем письме к Леклерку, издателю «Nouvelles de la Republique des lettres», он так описывает его последние дни и минуты: «Около пяти часов вечера (27 октября 1704 года) у Локка появилась испарина вместе с такою слабостью, что можно было опасаться за его жизнь; Локку и самому это опасение приходило в голову; он просил не забыть его на вечерней молитве. Леди Метем спросила, не желает ли он, чтобы в этот день все вместе молились вечером в его комнате. Локк отвечал, что это было бы ему очень приятно, если бы никому не наделало хлопот. После молитвы он сделал несколько распоряжений на случай своей смерти, сохраняя большое присутствие духа, и долго говорил о благости Божией. Локк благодарил Бога главным образом за то, что ощущал его в душе своей. Он советовал окружающим как можно ревностнее исполнять свои человеческие обязанности. За несколько дней перед тем философ писал своему бывшему ученику и другу Коллинзу, что находит утешение только в воспоминании о тех добрых делах, которые сделал он в жизни. Спокойную совесть и веру в будущую жизнь Локк считал единственными условиями счастия.

Локк как нельзя более любил своих близких. В последний год своей жизни он почти лишился слуха; это было для него величайшим несчастьем. Философ в отчаянии писал одному из своих друзей, что согласился бы лучше ослепнуть, чем оглохнуть, так как глухота мешает ему беседовать с людьми».

Накануне своей смерти Локк сказал леди Мешем: «Я убежден в том, что земная жизнь есть только приготовление к лучшей жизни. Я немало-таки пожил на свете и, благодарю Бога, был счастлив, но все же на эту жизнь смотрю как на нечто само по себе суетное и пустое». К ночи ему сделалось значительно хуже; на другой день утром его посадили в кресло и перенесли в рабочий кабинет. Отдохнув немного, он велел себя одеть и попросил леди Мешем, читавшую про себя псалмы, читать их вслух; она тотчас исполнила его желание, и он внимательно слушал ее чтение до самой своей кончины. Локк умер 28 октября 1704 года, на 73-м году жизни. Друзья похоронили философа неподалеку от его последнего жилища и памятник его украсили следующей эпитафией, написанной по-латински:

«Остановись, прохожий! Здесь лежит Джон Локк. Если ты спросишь, что это был за человек, этот памятник ответит тебе: Локк был человек, умевший довольствоваться немногим. Он воспитан был наукой и зашел так далеко, что мог служить только одной истине. Ты убедишься в этом, изучая его сочинения; из них ты узнаешь о нем более, чем из хвалебных речей. Его добродетели спорили с его скромностью, и он не решился бы поставить себя за образец тебе: его недостатки погребены вместе с ним».

Эта эпитафия, по всей вероятности, написана леди Мешем. В приведенном нами письме Коста к Леклерку мы находим также несколько страниц, относящихся к выяснению характера Локка, которыми мы также воспользуемся здесь. Кост набросал об этом несколько страниц в двух письмах.

«Вы слышали, – пишет Кост, – о смерти знаменитого Локка. Смерть есть наш общий удел! Локка же оплакивают все добрые люди, все искренние служители истины, знавшие характер этого философа. Действия его главным образом были направлены ко благу человечества. И я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь другой из его современников глубже сознавал свое благородное назначение и выполнил его с большим совершенством. Любовь к истине проявлялась во всех его поступках. Он искренне говорил, что истина была всегда ему дороже его собственных взглядов и мнений; этим обусловливалось его кроткое, терпеливое отношение к критике тех и других». Такое отношение к истине, по мнению Коста, принесло не менее пользы, чем блестящий гений Локка.

Обладая знанием света и условий жизни, Локк отличался большой осторожностью, никогда не переходившей в трусливость. Он представлял к услугам каждого свою житейскую мудрость, свою опытность и свое знание, и, сверх того, сам служил для всех поучительным примером.

Локк всегда был готов войти в положение другого и дать хороший совет. Однако он в конце концов пришел к убеждению, что хорошие советы мало способствуют развитию в людях осмотрительности. И с каждым годом философ становился в этом отношении все сдержаннее. «Я часто слышал от Локка, – говорит Кост, – что когда он впервые узнал мнение о бесполезности советов, то оно в высшей степени его поразило, но впоследствии опыт убедил его в этой несомненной истине». Разумеется, под именем подобных советов Локк принимал, главным образом, непрошеные наставления. Несмотря на такое убеждение, Локк часто не мог ему следовать; участие к людям заставляло его вмешиваться в их дела; природная доброта брала верх над сдержанностью. Он останавливал, поучал, предостерегал, убеждал, воодушевлял и укреплял людей в добрых намерениях. Если же кто-нибудь искренне желал его совета, философ, конечно, удваивал свое усердие, и никому в этом случае не приходилось раскаиваться.

Он отличался чрезвычайной живостью ума и темперамента; увлекающийся характер и горячее искреннее отношение к людям не позволяли ему стоять в стороне от жизни.

Локк любил мысли, заключающие в себе что-нибудь полезное для. людей, и ум его был занят такими идеями; он любил развивать свои воззрения в беседах с друзьями. Большую часть времени философ отдавал серьезным и важным занятиям, а меньшую посвящал самым разнообразным благородным удовольствиям, предпочитая общество образованных и остроумных людей.

Многосторонняя жизнь и путешествия обогатили память Локка множеством интересных фактов и эпизодов. Локк обладал особенным искусством рассказывать занимательно и живо. Его шутки и остроты всегда отличались незлобивостью и тонкостью. Никто лучше Локка не мог понять и оценить внешние условия и приноровиться к ним. Эта гибкость особенно проявлялась в его контактах с людьми других профессий: с садовником он толковал о садоводстве, с ювелиром о драгоценных камнях; с химиками – о химии, и т. д. Вследствие такой способности он нравился решительно всем, особенно тем, кто мог говорить только о своей специальности. Во-первых, таких людей восхищало внимание Локка к этой последней, во-вторых, они были довольны, чувствуя в своей области превосходство перед великим человеком. Доставляя это двойное удовольствие другим, Локк извлекал для себя пользу из таких разговоров со специалистами. Изучение различных явлений жизни он считал источником своей мудрости, говоря, что действительность дает в этом отношении больше, чем различные философские гипотезы. Кост рассказывает, что ему часто представлялась возможность наблюдать, как Локк, разговаривая с артистами и ремесленниками, обогащал их новыми взглядами на их искусство или ремесло, открывая им новые, неведомые тайны того и другого.

Во внешности Локка не было ничего, что обыкновенно приписывают философу; он держал себя и одевался как все.

Только грубость Локк не мог терпеливо выносить. Он всегда был верен своему слову и отличался большою осмотрительностью в выражении своих мнений о людях. Слабое здоровье не мешало ему быть деятельным и упорным в труде. Локк страстно любил природу и общество детей; он с большим интересом разговаривал с последними.

Соблюдая строгую диету и принимая всевозможные предосторожности против болезни, философ никогда не доставлял хлопот окружающим. Он пил только воду и считал это верным средством продлить жизнь.

Локк не любил писателей, употреблявших весь свой талант на разрушение каких-нибудь воззрений; он говорил о таких: «Им не нравится то, что есть; в существующем они находят только ошибки и с удовольствием его уничтожают; попробовали бы лучше заменить старое чем-нибудь новым».

Локк советовал всем имеющим привычку размышлять о чем-нибудь записывать всякую новую мысль как можно скорее; это, по его мнению, облегчает возможность установить связь между собственными отдельными мыслями; Локк считал, что ум человеческий не в силах сохранить в памяти все промежуточные звенья длинного ряда выводов и потому в нем необходимо должны являться пробелы, препятствующие ясности окончательного вывода. Этим, по его мнению, объясняется, что часто взгляды, восхищающие нас, теряют свое очарование и кажутся нам несостоятельными после того, как мы рассмотрим внимательно все положения, на которых они основаны.

Локк считал также необходимым сообщать для проверки свои мысли друзьям, прежде чем отдавать их на суд публики. Он не мог понять, как можно упустить из виду, что рассудок человеческий слаб, подвержен ошибкам и заблуждениям. Никто лучше Локка не умел также располагать своим временем.

Он чрезвычайно любил порядок и во всех своих делах, больших и малых, отличался крайней точностью. К нему более чем к кому-нибудь другому относятся слова: он одинаково был способен к великим и малым делам.

Переходя от жизни Локка к его философской деятельности, мы остановимся на его манере писать и на отношении к своим собственным трудам.

После Локка осталась большая переписка, дневники его путешествий и первоначальные наброски его мыслей. Письма его, как и дневники, отличаются удивительной объективностью. Из тех и других мы очень немного можем узнать о внутренней жизни Локка, но они ценны в двух отношениях: во-первых, как собрание самых разносторонних наблюдений и остроумных, проницательных замечаний, а во-вторых, – как закулисная сторона, или изнанка умственной деятельности Локка. Из них мы узнаем, как и при каких условиях зарождались его мысли, в какой форме они выражены были им вначале. Локк так аккуратно записывал свои мысли и так бережно хранил все свои рукописи, что мы можем проследить всю историю создания его трудов. Это был бы большой труд, но вполне возможный. И в этой возможности заключается особенность Локка. Обыкновенно мы не имеем возможности восстановить тот путь, каким великий мыслитель приходит к открытию истины.

Само собой разумеется, мы не можем здесь предпринять такого исследования деятельности Локка. Мы укажем только на обстоятельство возникновения его капитального труда, известного под названием «Опыт исследования человеческого разума».

Происхождение этой книги представляет нечто характерное. Локк передает его следующим образом: «Однажды у меня собралось небольшое общество, пять-шесть человек; зашел разговор о предметах, не имеющих ничего общего с содержанием книги. Наблюдая за развитием разговора и ходом мыслей, я заметил, что затруднения в выводах представлялись со всех сторон, и старался уяснить себе причину этого, причем нашел, что она кроется в недостаточном знакомстве с самими свойствами нашей познавательной способности. Я тотчас же сообщил эту мысль своим друзьям; они нашли ее справедливой и пожелали ей дальнейшего развития. Я тут же передал им, что в данную минуту думал об этом предмете, и возбудил в них большой интерес; они убедили меня заняться исследованием законов нашего мышления. Итак, настоящий труд своим началом обязан случаю, а продолжением – просьбе нескольких друзей. Я отдавался ему урывками, писал, когда было время, не соблюдая строгой последовательности, смотря по обстоятельствам и своему настроению. Мое расстроенное здоровье привело меня в тихое уединенное пристанище, и там мне удалось привести в порядок свой труд. Но все же на нем лежит отпечаток неправильной работы; о многом сказано слишком кратко, многое же растянуто. Замечая все это, я не могу решиться переделать всю книгу; не знаю, что служит помехой этому – лень или другие занятия».

Локк, как и Аристотель, не любил тратить много времени на отделку своих сочинений.

В предисловии к пятому изданию «Опыта» Локк говорит:

«Любезный читатель! Я отдаю в твои руки свой труд, который служил мне развлечением в часы досуга и утешением в тяжелые минуты.

Поиск истины есть своего рода охота, где уже сам процесс преследования доставляет наслаждение.

Разум, подобно глазу, рассматривает предметы со своей точки зрения; то, что он видит, должно доставлять ему удовольствие, а то, что от него сокрыто, не может его печалить. Если человек живет собственным умом, а не собирает как милостыню чужие мысли, то он постоянно испытывает наслаждение в поиске истины, и чем больше требуется труда, тем большие радости выпадают на его долю. Он употребляет на пользу свое время и в том случае, когда не совершает ничего крупного, необыкновенного. Думать самостоятельно по силам каждому, поэтому каждому доступно и наслаждение, сопровождающее самостоятельное мышление.

Мой труд не заключает в себе положений, в которых я не вполне убежден, но я тоже могу заблуждаться.

Я предназначаю свою книгу не для людей уже вполне знакомых с предметом, а для тех, кому следует еще поучиться».

Глава V

Локк как философ. – Главные положения философии Локка. Отрицание врожденных идей и признание опыта единственным источником нашего знания. – «Опыт исследования человеческого разума». – Мнение Локка о законах нравственности и свободе воли. – Отношение Локка к религии и вопросам теологии. – Материализм как следствие эмпиризма. – Особенность английских философов – Бэкона, Гоббса, Локка и Юма.

Джон Локк – отец не только современного эмпиризма, но и материализма. Его философия теории познавания состоит в развитии двух главных мыслей, из которых первая есть отрицание у человека врожденных идей, а вторая – утверждение, что источником всего нашего знания служит опыт.