Его Хозяйка на Моих Условиях

Глава 1

Предупреждение об отказе от ответственности

Настоящее произведение является художественным вымыслом.

Все упомянутые в книге имена, персонажи, организации, административные округа, государственные структуры, инспекции и происходящие события являются плодом авторского воображения либо используются исключительно в художественном контексте. Любое сходство с реальными физическими лицами — живыми или умершими, — а также с действующими государственными служащими, сотрудниками мэрий, префектур, комитетов или министерств является случайным и непреднамеренным.

Автор не ставит своей целью дискредитацию государственных органов или институтов власти. Произведение исследует исключительно психологические аспекты человеческих взаимоотношений, природу власти, личные границы и сложную динамику между людьми.

Дождь в Вальере начался еще в три пополудни — мелкий, липкий, превращающий серый известняк старых кварталов в мокрый сланец.

К семи вечера в небольшом полуподвальном кафе на углу площади оставалось всего двое: студент с юридического факультета, гипнотизирующий конспекты, и пожилая дама с болонкой. Я вытерла белым полотенцем медный кран кофемашины, убрала за стойку пустые стеклянные соусники и глянула на настенные часы над дверью подсобки.

Через двадцать минут можно было закрывать кассу, мыть пол, снимать форменный фартук и идти наверх — в свою маленькую квартиру на четвертом этаже соседнего дома.

Колокольчик над входной дверью звякнул, впуская порцию сырого сквозняка.

Я не повернула головы от раковины: — Добрый вечер. Мы закрываемся через пятнадцать минут. Кофе только с собой.

— Двойной эспрессо. Без сахара. И стакан воды без газа, пожалуйста.

Голос был низким и ровным.

Я повернулась, опустив руки на край стойки.

Перед прилавком стоял мужчина лет сорока пяти. Высокий, атлетического сложения, в строгом темно-графитовом пальто, темно-синем шелковом галстуке и белой сорочке. Гладко выбритый подбородок, короткая стрижка с проседью на висках, серые глаза.

Я взяла холдер, насыпала помол и утрамбовала темпером: — В керамику или в бумажный стаканчик? — Если позволите, я выпью здесь.

Он сел на высокий стул у стойки, расстегнул пальто, положил на дерево тонкий кожаный картхолдер и тяжелые ключи с брелоком.

Кофемашина зашипела. Я поставила перед ним чашку на блюдце и стакан воды: — Два евро сорок центов, пожалуйста.

Мужчина достал купюру в пятьдесят евро и положил ее на стойку: — Оставьте сдачу себе. За доставленное неудобство перед самым закрытием.

Я открыла кассу, отсчитала сорок семь евро шестьдесят центов, выложила столбики монет на блюдечко и пододвинула к нему: — Благодарю вас, но у нас не принято оставлять чаевые, превышающие стоимость счета. Заберите, пожалуйста.

Мужчина опустил чашку обратно на блюдце: — Вы очень строги к правилам. Редко встретишь такую непреклонность в столь поздний час.

Я взяла сухое полотенце и вернулась к поддону: — Это не строгость. Это порядок.

— Могу я узнать ваше имя? — спросил он, сделав глоток.

— Касса закрывается через семь минут, — я посмотрела на него. — Мое имя не входит в меню.

Мужчина молча сделал еще один глоток, выпил эспрессо и сгреб монеты со стойки в карман пальто.

Затем поднялся со стула: — Спасибо за кофе. Доброго вам вечера.

— Доброго вечера.

Колокольчик звякнул, дверь закрылась.

Я повернула ключ в замке, погасила верхний свет в зале и пошла в подсобку за шваброй.

Я вымыла пол, заперла стеклянную дверь кафе на два оборота и опустила наружную металлическую решетку.

На улице было сыро и пусто. Холодный воздух немного снял духоту после смены. До моего дома было всего пять минут пешком через темный сквер: старый каменный фасад, скрипучая парадная дверь и четыре крутых лестничных пролета вверх.

В своей квартире я сразу скинула ботильоны, прошла на кухню и нажала кнопку чайника.

После горячего душа усталость навалилась окончательно. Натянув старый домашний свитер и мягкие шерстяные носки, я налила чай в большую кружку и ушла в комнату. Села на диван, подтянув ноги под себя, и взяла пульт.

Экран вспыхнул. Я лениво перебирала каналы, пока на местном новостном вещателе не замерла картинка.

Камера показывала освещенные софитами гранитные ступени здания префектуры. В центре плотного кольца репортеров с микрофонами стоял вечерний посетитель кофейни. Тот же безупречный темно-синий галстук, сухое строгое лицо и уверенный, негромкий голос. В титрах внизу экрана бежала строка с длинным названием регионального комитета и сложной должностью, связанной с распределением инфраструктурных бюджетов. Он отвечал на вопросы журналистов о финансировании нового городского проекта — размеренно, четко, не меняя холодного выражения глаз.

Я не стала вслушиваться в экономические термины и цифры. Сделала глоток горячего чая, пожала плечами и нажала кнопку на пульте, переключив выпуск новостей на старый детективный сериал.

Он появился снова только через четыре дня, в четверг.

На часах было около половины седьмого. Дождя не было, но с реки тянуло промозглым туманом. В зале сидела пара за столиком у окна и мужчина с газетой у радиатора.

Колокольчик звякнул. Я подняла глаза от витрины с десертами и узнала его сразу: графитовое пальто, темно-синий галстук, та же ровная осанка.

— Добрый вечер.

— Добрый, — отозвалась я, вернув на полку поднос с выпечкой. — Двойной эспрессо?

Он кивнул.

— Воду без газа?

— Да, пожалуйста.

Он сел на тот же высокий стул на углу стойки, расстегнул верхние пуговицы пальто и положил рядом картхолдер.

Я повернулась к кофемашине, насыпала помол и утрамбовала темпером. Через минуту поставила перед ним чашку и стакан воды: — Два евро сорок центов.

Мужчина выложил на стойку точную сумму: две монеты по евро и две по двадцать центов.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Я сбросила монеты в кассу, закрыла ящик и взяла салфетку из микрофибры, чтобы протереть стекло витрины.

Он молча пил кофе, глядя прямо перед собой.

Когда чашка опустела, он поставил ее на блюдце и поднялся со стула: — Хорошего вечера.

— И вам.

Колокольчик звякнул, дверь за ним закрылась.

Я убрала чашку со стаканом в раковину и вернулась к стойке.

Тут дверь распахнулась, и вошла Нина.

Высокая, статная, всегда с безупречной осанкой и высоко поднятой головой. Ей было пятьдесят четыре — на четырнадцать лет старше меня. Когда она появлялась где-либо, ее присутствие заполняло собой все пространство: идеальная укладка, выверенный до мелочей макияж, строгий маникюр и этот ее фирменный взгляд слегка свысока. Со стороны она казалась неприступной королевой, но я знала ее настоящую: за маской уверенности скрывались мягкое сердце и бесконечные сомнения в себе.

Она подошла к стойке и легко поцеловала меня в щеку, окутывая шлейфом тяжелых цветочных духов: — Привет, дорогая. Как дела?

Не дожидаясь ответа, она окинула зал быстрым взглядом и покачала головой: — Ты с этим кафе совсем никуда не выходишь. Так нельзя. У меня есть два билета в оперу, в Гранд-Театр на площади. Дают «Медею» Керубини. Пойдем сегодня вечером.

Я нахмурилась: — Сегодня? Нина, у меня смена до восьми, я устала и…

— Возражений не принимаю, — отрезала она тоном, не терпящим споров, и положила на стойку узкую ладонь с крупным кольцом. — Закроешься на полчаса раньше, поднимешься к себе, наденешь нормальное платье — и идем. Это не обсуждается.

Мы пили кофе за крайним столиком у окна. Нина курила тонкую сигарету, стряхивая пепел в фарфоровую розетку, и не спеша пересказывала последние сплетни из верхних кварталов Вальера — кто с кем разорвал контракт, кто купил особняк на холмах и чья дочь провалила экзамены в колледж. Ее золотые браслеты сухо позвякивали при каждом движении узких запястий.

Допив свой ристретто, она глянула на циферблат часов: — В восемь тридцать я буду под твоими окнами. Никаких опозданий, в девять двери ложи закроют.

Она ушла, оставив на скатерти тонкий след духов и смятую салфетку со следом темной помады.

Я повернула рычаг кофемашины, сбросила давление пара и пересчитала кассу. Щелкнул выключатель — теплый свет в зале погас, оставив витрину в полумраке.

Дома я первым делом открыла горячую воду. Зеркало в ванной мгновенно затянуло белым паром. После десяти часов на ногах горячие струи смывали запах молочной пены, мокрого асфальта и чужих разговоров.

В спальне я распахнула створки платяного шкафа. Перебрала плечики и вытянула глухое черное платье из плотного матового крепа — узкое, строго по фигуре, длиной чуть ниже колена, с длинным прямым рукавом и открытой линией ключиц. Никаких складок, оборок или кружева — только чистый, четкий силуэт.

Достала с нижней полки коробку с классическими лодочками на тонком высоком каблуке.

У туалетного столика много времени не потребовалось: я собрала темные волосы в гладкий низкий узел, подчеркнула тушью ресницы, провела по губам матовой бежевой помадой и надела тонкие серебряные серьги. Сверху накинула прямое темное пальто, взяла лакированную сумочку и выключила свет в прихожей.

Каблуки четко и звонко постукивали шаг по каменным ступеням подъезда.

Когда я толкнула тяжелую входную дверь и вышла на темную улицу, у самого тротуара уже мягко урчал двигатель темного седана Нины. Фары разрезали влажный туман, а сквозь опущенное стекло со стороны водителя поднималась тонкая струйка табачного дыма.

Площадь перед Гранд-Театром была залита желтым светом высоких фонарей. К широким гранитным ступеням одна за другой подкатывали черные служебные машины и дорогие седаны. Швейцары раскрывали над выходящими гостями огромные черные зонты, защищая от моросящего дождя шелк вечерних платьев и плечи фраков.

Нина отдала ключи парковщику, перекинула через руку тонкую норковую накидку и взяла меня под локоть: — Держи спину. Здесь половина префектуры и весь апелляционный суд.

Внутри пахло влажным бархатом, дорогим парфюмом, воском и шампанским. Огромная центральная люстра отражалась в полированных плитах белого мрамора. Публика медленно двигалась к широкой парадной лестнице. Нина коротко кивала знакомым в толпе, на ходу бросая выверенные реплики, но не останавливаясь ни у одной из групп.

Мы поднимались на бельэтаж.

На верхней площадке, у входа в губернаторскую ложу, стояла группа из пяти человек. В центре стоял он.

Вместо пальто на нем был темно-синий смокинг и белая рубашка с плотным воротником. В руке — бокал с минеральной водой. Рядом находились двое с папками и седовласый мужчина с орденской планкой на лацкане.

Когда цокот моих каблуков раздался на верхней мраморной ступени, он повернул голову в сторону лестницы.

Его взгляд остановился на мне. Скользнул по линии черного матового платья, открытым ключицам, гладко собранным волосам и поднялся к лицу.

Седовласый мужчина продолжал что-то говорить. Один из помощников раскрыл папку и наклонился к нему, но мужчина не повернул головы.

Я шла рядом с Ниной ровным, размеренным шагом.

Когда между нами осталось несколько метров, он слегка выпрямился.

Я посмотрела прямо на него. Не задерживая взгляда и не сбавляя шага, прошла мимо, направляясь к нашему сектору.

Над головами мягко прозвучал третий звонок.

— Кто это был? — вполголоса спросила Нина, передавая контролеру наши билеты у дверей партера. — Тот, у центральной ложи. Он смотрел на тебя так, будто ты забыла вернуть ему ключи от города.

— Не знаю, — отозвалась я, входя в полумрак зала. — Просто один из вечерних клиентов.

Тяжелый бархатный занавес медленно пополз вверх, открывая аскетичные, выстроенные из темных балок декорации античного Коринфа. Оркестровая яма отозвалась резким, тревожным вступлением увертюры Керубини.

Я оперлась локтями на плюшевый бортик ложи. Музыка заполняла зал — жесткая, выверенная, лишенная сентиментальности. Когда на сцену вышла исполнительница партии Медеи и зазвучала первая ария, я перестала замечать золото лепнины и шепот на соседних ярусах. В этой партитуре не было украшательств: только чистая, концентрированная ярость и расчет.

В антракте Нина потащила меня в фойе за бокалами сухого шампанского. Вокруг снова шумела толпа, шуршали платья, звенел хрусталь. Нина на ходу перебирала лица:

— Вон та блондинка в изумрудном — новая пассия вице-президента окружного совета. А рядом бывшая жена нотариуса из Верхнего Вальера. Кажется, они даже не здороваются.

Я сделала глоток холодного брюта, скользнув взглядом по мраморным колоннам. Мужчины из правительственной ложи в фойе не было видно.

Второй акт прошел быстро. Финальные аккорды потонули в плотных аплодисментах. Занавес опустился, вспыхнул полный свет.

Мы спускались по широкой парадной лестнице в потоке зрителей, забирая пальто из гардероба.

— Тебе понравилось? — спросила Нина, набрасывая на плечи мех.

— Да, — ответила я, застегивая пуговицы своего прямого пальто. — Прекрасная постановка.

— Тогда почему ты никогда никуда не выходишь?

— Потому что мне не нужен повод, чтобы сидеть дома.

Нина хмыкнула и полезла в сумочку за ключами:

— Подожди у колонны, я заберу машину у парковщика, здесь очередь у выезда.

Она спустилась к проезжей части. Я осталась стоять на нижней ступени портика под массивным каменным карнизом, защищавшим от дождя. Воздух после духоты зала был ледяным и чистым.

Сверху раздались размеренные шаги.

Мимо прошел начальник охраны, следом — двое помощников с зонтами. В центре группы шел он. Темно-синий смокинг был скрыт под расстегнутым графитовым пальто. Он слушал говорившего рядом спутника, но на повороте к ожидавшему автомобилю сбавил шаг и остановился у края тротуара.

Его взгляд снова нашел меня.

Я в этот момент поправляла воротник пальто, стряхивая попавшие на ткань капли, и смотрела вперед — туда, где сквозь ряд машин к тротуару выруливал седан Нины.

Один из сопровождающих открыл перед ним заднюю дверь черного представительского седана:

— Прошу, месье.

Мужчина помедлил секунду, не отрывая взгляда от ступеней портика, затем коротко кивнул спутникам, сел в салон и закрыл за собой дверь.

Тонированное стекло скрыло его силуэт. Машина тронулась и растворилась в дождливой ночи Вальера.

Прошла неделя.

Город жил своей серой, монотонной осенней жизнью. Я выходила на смены, принимала заказы, вытирала стойку, дважды встречалась с Ниной на ланче, покупала свежий багет и зелень в лавке за углом, а по вечерам читала у себя на кухне под шум дождя за окном.

В четверг колокольчик над входной дверью звякнул в четверть восьмого.

Я привычно не подняла головы от поддона: — Добрый вечер. Двойной эспрессо и вода без газа?

— Сегодня нет.

Я подняла глаза.

Он стоял у стойки — без пальто, в темно-сером шерстяном пиджаке и расстегнутой на верхнюю пуговицу сорочке. Пальто висело на спинке дальнего углового столика у окна, куда он уже положил свой неизменный картхолдер.

— Тогда? — спросила я.

— Сегодня я хочу поужинать, — спокойно ответил он. — Что у вас есть?

Я бросила короткий взгляд на настенные часы над подсобкой: — Через сорок минут мы закрываемся. Кухня уже почти убрана.

— Значит, у меня есть сорок минут, — он даже не сдвинулся с места. — Что осталось?

— Киш с луком-пореем и козьим сыром. И тыквенный суп-пюре. Больше ничего горячего предложить не могу.

— Подойдет и то, и другое. И черный чай без сахара, пожалуйста.

Он развернулся и пошел к своему столу.

Я достала порцию супа, поставила ее разогреваться, отрезала ровный треугольник открытого пирога и отправила в печь. Заварила чай в небольшом керамическом чайнике.

Через пять минут я вынесла поднос к его столику. Расставила тарелки, приборы на льняной салфетке, чашку и чайник.

— Приятного аппетита.

— Спасибо.

Я развернулась, чтобы уйти за стойку, но его голос остановил меня на полушаге: — Вы всегда работаете по вечерам?

Вопрос прозвучал — ровно и просто.

Я повернулась к нему: — Почти всегда. Со среды по воскресенье.

— Вам нравится?

Я пожала плечами: — Это работа.

— И вас это устраивает?

Я впервые посмотрела на него чуть внимательнее. Он сидел, держа в руке ложку, и смотрел прямо на меня.

— Вполне, — ответила я спокойно. — Здесь тихо, понятно и никто не требует от меня больше, чем указано в чеке.

Он не ответил. Лишь едва заметно кивнул и опустил ложку в суп.

Я вернулась за стойку, взяла влажную салфетку и занялась кофемашиной. В тишине зала мерно позвякивал металл приборов о керамику. За окном шел дождь, разбиваясь о мостовую площади.

Через двадцать минут приборы смолкли. Раздался негромкий щелчок отодвигаемого стула.

Он подошел к стойке, неся в руке пустые тарелки и чайник. Поставил посуду на край нержавеющей поверхности — ровно, стопкой, как это делают люди, привыкшие убирать за собой.

Я выбила чек и положила его на блюдце: — Двенадцать евро восемьдесят центов.

Он вытащил купюру в двадцать евро, положил ее рядом и, не убирая ладони со стойки, посмотрел мне в глаза: — Как вас зовут?

Я замерла с открытым кассовым ящиком в руках. Взглянула на купюру, затем на его лицо: — А вам зачем?

Он не отвел взгляда: — Интересно.

Я отсчитала семь евро двадцать центов монетами, высыпала их на блюдце поверх чека и ровно произнесла: — Для счета это не требуется.

Мужчина задержал на мне взгляд на пару секунд. Ни раздражения, ни усмешки.

— Справедливо, — ответил он.

Он забрал монеты, повернулся, снял со спинки стула пальто и вышел на улицу.

Колокольчик над дверью сухо звякнул и затих.

Утренний свет в Вальере был пепельным. Во вторник, в свой единственный выходной, я не пошла за свежими круассанами. В руках у меня была плотная картонная папка с синей печатью префектуры: уведомление о пересмотре прав аренды нежилых помещений на площади в связи с проверкой городского фонда.

Массивное серое здание Главного управления территориального контроля нависало над набережной, ощетинившись гранитными колоннами. Внутри пахло казенным паркетом, архивной пылью и кофе из автомата.

Я провела два часа в очереди на третьем этаже, переходя от одного стеклянного окошка к другому.

— Мадам, в вашем реестровом плане не хватает подписи окружного аудитора, — сухо отчеканила женщина в очках с цепочкой, возвращая мне бумаги. — Сектор исторической застройки курирует лично комиссариат. Вам на четвертый этаж, кабинет сорок два. Прием по предварительной записи.

— У меня предписание до пятницы, — ровно ответила я. — Времени на запись нет.

— Тогда ждите в приемной. Если у месье будет окно между совещаниями.

На четвертом этаже ковролин гасил шаги. Высокие дубовые двери, тишина и массивные бронзовые ручки. За стойкой приемной сидел молодой секретарь в безупречно выглаженной сорочке.

— По какому вопросу? — уточнил он, не поднимая глаз от монитора.

— Проверка аренды, площадь Сен-Жюльен, кафе.

Секретарь взял папку, бегло пролистал и нажал кнопку селектора: — Месье, по регламенту исторической зоны прибыл представитель объекта Сен-Жюльен.

Из динамика раздался знакомый низкий голос: — Пусть войдет.

Я взяла пальто, открыла тяжелую створку и переступила порог.

Кабинет был огромным: высокие окна с видом на серую реку, книжные шкафы до потолка и массивный стол из темного полированного ореха.

Он сидел во главе стола в расстегнутом жилете поверх белой рубашки с закатанными до предплечий рукавами. Перед ним лежали кипы документов и раскрытый ноутбук.

Он поднял голову от бумаг, и его взгляд замер.

Несколько секунд в кабинете стояла абсолютная тишина. Наручные часы на его запястье сухо отсчитывали секунды. Я стояла перед ним в простом шерстяном джемпере и прямых брюках, держа в руках серую канцелярскую папку.

— Добрый день, — спокойно произнесла я, не отводя глаз. — Мне сказали, что здесь заверяют предписания.

Он медленно отложил перьевую ручку на край кожаного бювара и выпрямился в кресле.

— Добрый день. Проходите. Садитесь.

Я подошла к столу, опустилась на жесткий кожаный стул напротив и положила папку перед ним: — Требуется виза на продление срока подачи реестрового плана.

Он не стал сразу открывать бумаги. Его серые глаза цепко скользнули по моему лицу, задержались на пальцах, лежащих на коленях, и вернулись к документам.

— Вы пришли лично, — констатировал он. Голос звучал без малейшей насмешки — ровно и деловито, но в тишине кабинета каждое слово казалось весомым.

— Владелец помещения болен. Заниматься этим некому.

Он открыл папку, бегло пробежал глазами верхний лист с синей печатью, перевернул страницу. Взял ручку, размашисто расписался в нижней графе и поставил штамп из тяжелого металлического футляра.

Затем захлопнул папку и пододвинул ее ко мне.

— Срок продлен на тридцать дней.

— Благодарю вас, — я забрала документы и поднялась со стула.

— Элен.

Его голос прозвучал негромко, когда я уже взялась за бронзовую ручку двери.

Я обернулась. Он стоял у стола, опершись ладонями о темное дерево. Взгляд был направлен на первую страницу копии договора, оставшейся у него на столе, где в графе ответственного лица стояла моя подпись.

— До вечера четверга, — произнес он спокойно.

— До свидания, месье, — ответила я и вышла в коридор.

Тяжелые стеклянные двери Главного управления территориального контроля захлопнулись за моей спиной.

Я достала телефон и набрала номер месье Жака. В трубке долго раздавались гудки, затем послышался глухой старческий кашель.

— Алло, Элен? Вы получили отказ? Мне самому надо было ехать, с моим сердцем это невозможно, но эти бюрократы…

— Срок продлен на тридцать дней, месье Жак, — перебила я. — Печать стоит. У вас есть месяц, чтобы закончить аудит.

На том конце повисла тишина.

— Тридцать дней? Без предварительного вызова комиссии? Кто подписал предписание?

Я посмотрела на нижнюю строчку листа, где черными чернилами был выведен четкий росчерк.

— Один из чиновников на четвертом этаже, — ответила я. — Отдыхайте. В четверг кафе откроется по расписанию.

В среду в час дня мы сидели с Ниной в бистро на набережной. Официант поставил перед нами две тарелки с луковым супом и запотевшую бутылку минеральной воды.

Нина промокнула губы льняной салфеткой и кивнула на набережную, где через серую реку тянулись строительные леса: — Видишь правый берег? На прошлой неделе закрыли старый складской сектор. Говорят, Комитет развития выкупил землю под правительственный квартал. Мелких арендаторов просто выставили за дверь без права апелляции.

Она сделала глоток воды, ее тонкие золотые кольца тихо стукнули о край стекла: — Там всем заправляет человек, который не дает вторых шансов. Если его имя стоит под проектом — квартал снесут. С такими людьми в Вальере лучше не пересекаться даже взглядом на улице.

Я опустила ложку в суп, наблюдая за серыми волнами за стеклом, и ничего не ответила.

В четверг в шесть утра над Вальером стоял плотный речной туман.

На старом крытом рынке пахло сырой землей, свежей рыбой на ледяных прилавках и пряным чабрецом. Я обошла ряды, выбрала две головки молодого козьего сыра у фермера из Верхней долины, плотный лук-порей и три килограмма спелой тыквы.

У лавки обжарщика за углом забрала три холщовых мешка с зерном сильной обжарки. Владелец лавки, вытирая руки о фартук, загрузил коробки в багажник моего старого хэтчбека.

К семи утра я уже открывала наружную решетку кофейни. Металл загремел, впуская утренний холод.

К полудню кафе наполнилось людьми. Студенты из юридического колледжа за дальними столами спорили над конспектами, две женщины у витрины заказывали тарты с малиной, кофемашина не смолкала ни на минуту. Мелькали чашки, звенели монеты в кассовом ящике, белела молочная пена.

К семи вечера зал постепенно опустел. Ушли последние посетители с вечерними газетами.

Я взяла влажную салфетку из микрофибры и подошла к дальнему угловому столику у окна. Протерла деревянную столешницу, выровняла солонку и перечницу, затем задержала ладонь на спинке высокого стула.

За окном моросил мелкий дождь. Фары редких машин размывались на мокром стекле желтыми полосами.

Я убрала руку со стула, повернулась спиной к залу и пошла за стойку — промывать портафильтр кофемашины.

Колокольчик над дверью сухо звякнул, впуская в полутемный зал струю сырого осеннего воздуха.

Он снял тяжелое графитовое пальто, повесил его на латунный крючок у входа и неторопливо прошел через пустой зал к своему угловому столику. Сел, положил на темное полированное дерево тонкий кожаный картхолдер и поднял взгляд.