Его Хозяйка на Моих Условиях

Я уже сняла с подогрева толстостенную керамическую чашку: — Двойной эспрессо и вода без газа?

— Да.

Щелкнул замок гриндера. Металлический темпер с глухим стуком утрамбовал темный порошок в портафильтре. Группа кофемашины загудела, сбрасывая пар, и в чашку ровной плотной струей полился кофе, покрываясь ореховой пенкой. Я наполнила граненый стакан водой из графина, поставила все на круглый жестяной поднос и вышла из-за стойки.

Каблуки негромко стучали по каменной плитке.

Я опустила поднос на край его стола, расставила чашку и стакан: — Пожалуйста.

— Спасибо, Элен.

Его голос прозвучал низко и спокойно. Имя легло между нами без нажима, как давно привычный факт.

Я не задержала взгляда, сделала шаг назад и уже разворачивалась к стойке, когда он произнес: — Вы свободны в воскресенье?

Я остановилась на пол оборота. Свет низкого абажура падал на угол стола, оставляя его лицо в мягкой полутени.

— Зачем?

Он не притронулся к чашке. Руки спокойно лежали на столешнице, на манжете сорочки тускло блеснула платиновая запонка.

— Я хотел пригласить вас поужинать.

За витринным стеклом равномерно шумел дождь. По мокрому асфальту площади ползли размытые желтые полосы от уличных фонарей.

— Спасибо, но нет, — ответила я ровно, глядя прямо на него.

Несколько секунд в зале стояла полная тишина — слышно было только шипение остывающего бойлера за моей спиной.

— Вы всегда так категоричны?

— Когда знаю, чего не хочу — да.

Он едва заметно качнул головой: — Я понял.

Я повернулась и ушла за стойку. Взяла сухое льняное полотенце и принялась насухо вытирать нержавеющую панель рабочей зоны, слушая, как за дальним столиком фарфоровая чашка с легким стуком коснулась блюдца.

В воскресенье после полудня над старыми кварталами Вальера стоял плотный туман, пахнущий мокрым известняком и прелой листвой.

Под длинным навесом букинистического пассажа на улице Сен-Мерри было безлюдно. Деревянные лотки с потертыми корешками книг тянулись вдоль глухой стены старинного монастыря. Я неторопливо перебирала пожелтевшие тома с тиснеными корешками, слушая редкий перестук капель по жестяной крыше.

Тень упала на раскладку с историческими хрониками.

Я повернула голову.

Рядом стоял он. Без строгого костюма и галстука — в темно-синем шерстяном свитере с высоким воротом и расстегнутой кожаной куртке. В руках он держал небольшую раскрытую книгу в тканевом переплете.

— Вы ищете что-то конкретное? — спросил он, не отрывая взгляда от страниц. Голос прозвучал негромко, смешиваясь с шумом дождя.

— Нет, — ответила я, возвращая на место старое издание Мопассана. — Просто смотрю.

Он аккуратно закрыл книгу, положил ее обратно на лоток и повернулся ко мне. Вблизи, при холодном дневном свете, резкие линии его лица казались четче, а в темных волосах у висков отчетливо проступала седина.

— Я не привык тратить время на долгие предисловия, Элен, — произнес он спокойно, глядя мне прямо в глаза. — И хочу позволить себе сказать: вы очень красивая женщина. И мне по-прежнему интересен разговор с вами за пределами вашей стойки.

Его тон был лишен дешевого заигрывания — это было прямое, взрослое признание человека, который знает цену своим словам.

Я застегнула верхнюю пуговицу пальто и чуть склонила голову:

— Комплимент приятен, месье Деверно. Но женская привлекательность — слишком шаткий повод для того, чтобы менять свои планы на вечер.

На его губах на долю секунды промелькнуло подобие сдержанной полуулыбки — не ироничной, а оценивающей.

— Даже если этот повод продиктован искренним интересом, а не банальной галантностью?

— Особенно в этом случае, — ответила я ровно.

Я убрала руки в карманы пальто, сделала шаг назад к выходу из-под навеса и посмотрела на пустынную мостовую.

— Хорошего воскресенья, месье.

— До четверга, Элен, — спокойно отозвался он.

Я вышла из пассажа под моросящий дождь, слыша, как за спиной старый продавец шелестит страницами газеты.

В два часа дня колокольчик над дверью звякнул резко, с металлическим дребезгом.

В зал вошли трое. Впереди — плотный мужчина в сером пальто нараспашку с кожаной папкой под мышкой, за ним — двое сотрудников муниципальной полиции в форменных куртках. Немногие посетители за столиками замолчали, повернув головы.

— Администрация округа, отдел градостроительного контроля, — громко объявил мужчина в сером, даже не взглянув на людей за столиками. Он подошел к стойке и шлепнул на лакированное дерево бланк с красной полосой. — Приказ о немедленной приостановке коммерческой деятельности. Здание признано аварийным в рамках программы реконструкции. Попрошу посетителей освободить помещение.

Я не сдвинулась с места. Руки спокойно лежали на краю столешницы.

— У этого заведения есть действующая отсрочка предписания на тридцать дней, — произнесла я ровно. — Срок истекает только через три недели.

— Ваша отсрочка аннулирована чрезвычайным распоряжением префектуры от сегодняшнего числа, — с нажимом отрезал чиновник, доставая из кармана рулон желтой ленты с гербом города. — Выходите из-за стойки, мадам. Мы опечатываем вход.

— Покажите оригинал распоряжения об аннуляции.

— Я не обязан отчитываться перед обслуживающим персоналом, — мужчина повысил голос и кивнул полицейским: — Очистите зал.

Один из полицейских шагнул к столикам, неловко переминаясь с ноги на ногу: — Господа, покиньте заведение, пожалуйста.

Студенты у окна начали торопливо собирать сумки. Женщина с кофе поднялась, оставив деньги на краю стола.

Я обошла стойку и встала прямо в проходе перед входной дверью, перегородив путь инспектору.

— Вы не закроете кафе без судебного пристава и подписанного акта изъятия, — сказала я тихо, глядя мужчине прямо в переносицу. — Вы нарушаете процедуру.

Инспектор побагровел: — Вы препятствуете исполнению служебных обязанностей. Офицер, уберите ее от двери.

Полицейский сделал шаг ко мне, протягивая руку к моему плечу: — Мадам, не усложняйте…

Дверь за моей спиной мягко распахнулась.

Сквозняк взметнул края желтой ленты. В кафе вошел Арман Деверно.

Он был в строгом темном пальто и черном костюме. За его спиной на мостовой площади тихо работал на холостых оборотах представительский седан с правительственными номерами. Водитель остался у капота под зонтом.

В зале повисла мертвая тишина.

Полицейский замер с полуподнятой рукой, затем медленно опустил ее по швам. Инспектор в сером пальто побелел, судорожно втянув голову в плечи.

Деверно даже не взглянул на меня. Он прошел мимо, остановился в полушаге от чиновника и посмотрел на него сверху вниз — холодно, тяжело, без единой эмоции.

— По какому распоряжению вы здесь, Моро? — голос Деверно прозвучал негромко, но заполнил все пространство кофейни.

— Месье главный уполномоченный… — инспектор сглотнул, безуспешно пытаясь спрятать рулон ленты за спину. — Мы действовали по представлению дирекции строительного консорциума… аварийный статус фасада, пункт сорок семь…

— Пункт сорок семь требует моей личной подписи, — перебил Деверно. Тон был ровным, почти ледяным. — Вы нашли ее на этом бланке?

Моро открыл рот, но не издал ни звука.

Деверно протянул руку, взял со стойки красный бланк, не читая свернул его пополам и достал из внутреннего кармана телефон. Набрал короткий номер.

— Префектура. Соедините с начальником окружной полиции, — он говорил, не отрывая взгляда от побелевшего чиновника. — Лебрен? У меня в Нижнем секторе двое ваших людей помогают инспекции Моро нарушать тридцать третью статью территориального регламента. Заберите их. Сейчас же. И пусть финансовая инспекция заблокирует все счета фонда застройки на правом берегу до завтрашнего утра.

Он сбросил вызов и убрал телефон во внутренний карман.

— У вас две минуты, чтобы покинуть это помещение, — сказал Деверно инспектору. — И надейтесь, что к утру вы найдете другое объяснение вашему визиту сюда.

Полицейские переглянулись, синхронно приложили руки к фуражкам и выскользнули за дверь. Инспектор Моро, спотыкаясь о ножки стульев, судорожно схватил свою папку и почти выбежал на улицу.

Колокольчик над дверью звякнул и затих.

В кафе остались только двое случайных посетителей, вжавшихся в дальние стулья, и мы.

Деверно медленно расстегнул верхнюю пуговицу пальто, подошел к стойке и посмотрел на меня:

— Двойной эспрессо, Элен. И воду без газа. Если вы еще открыты.

Я молча обошла стойку, взяла холдер и утрамбовала помол. Гул бойлера и шипение пара заполнили тишину помещения. Через минуту я поставила перед ним на полированное дерево чашку с плотной ореховой пенкой и стакан с водой.

Деверно стоял, не садясь. Он сделал первый глоток и негромко произнес:

— Мой секретариат перехватил утренний реестр сорок минут назад. Я мог остановить Моро прямо из кабинета, но мне хотелось лично увидеть, как вы будете защищать это место.

Я выдержала его взгляд. Ни тени благодарности, ни малейшей неловкости.

— Я защищала не здание, месье Деверно. Я защищала свой рабочий день. И порядок, который здесь пытались сломать без спроса.

— Достойная причина, — он сделал еще один глоток кофе и опустил чашку на блюдце. — Но в этом квартале скоро станет шумно. Консорциум не отступит просто так, даже после сегодняшнего визита Моро. Они найдут другой рычаг.

— Месье Жак предоставит все акты проверки, когда вернется. А если появятся новые инспекторы — я потребую официальный ордер префектуры через окружной суд.

Деверно внимательно посмотрел на меня. В его взгляде не было снисхождения — скорее жесткий, оценивающий интерес мужчины, который привык, что перед его возможностями раскрывают двери и просят о покровительстве.

— Вы тратите слишком много сил на то, что можно решить одним звонком.

— Я привыкла рассчитывать только на свои руки и законы, которые действуют для всех одинаково, — ответила я сухо. — Чужое заступничество обходится слишком дорого. Всегда.

Он медленно достал из кармана портмоне, положил на стойку точную сумму за эспрессо без чаевых и застегнул пальто на все пуговицы.

— Вы редкая женщина, Элен.

— Я просто женщина, месье Деверно.

На его лице на секунду проступила тень уважительной усмешки — холодной, сдержанной, почти незаметной.

— До четверга.

— До свидания.

Он развернулся и вышел. За дверью негромко хлопнула дверца представительского седана. Машина тронулась, увозя человека, который держал в руках весь Вальер, но так и не смог навязать свои правила женщине за стойкой старого кафе.

Я взяла чашку, вымыла ее под горячей водой, насухо вытерла льняным полотенцем и поставила обратно на нагреватель.

Рабочий день продолжался.

В восемь вечера я повернула ключ в замке входной двери. Тяжелая металлическая решетка с лязгом опустилась, отрезая темный зал кофейни от улицы.

Я застегнула пальто, накинула шарф и развернулась к набережной.

Черный седан стоял на противоположной стороне площади под неработающим фонарем. Двигатель тихо урчал, выбрасывая в сырой воздух белесый пар. Едва я сделала несколько шагов по мокрой брусчатке, задняя дверь автомобиля открылась.

Деверно вышел на тротуар. Он был без зонта, в расстегнутом пальто, держа руки в карманах. Водителю он даже не сделал знака оставаться на месте — просто перешел пустынную дорогу и поравнялся со мной, подстраиваясь под мой шаг.

Мы прошли мимо закрытых лавок старого квартала молча. Шаги гулко отдавались от каменных стен.

У поворота на узкую лестницу, ведущую к моему дому, я резко остановилась. Повернулась к нему лицом. Дождь мелкой сеткой оседал на его темных волосах и плечах пальто.

— Что вам нужно, месье Деверно? — спросила я прямо, без раздражения, но с холодной твердостью.

Он остановился в шаге от меня. В полумраке переулка его взгляд был цепким, тяжелым и абсолютно трезвым.

— Я не привык ходить кругами, Элен. Вы редкая женщина. Вы поразили меня — своей собранностью, достоинством, тем, как вы держитесь. Мне трудно выбросить вас из головы с той самой минуты, как вы вошли в мой кабинет. И я не намерен делать вид, будто этого нет.

Я выдержала его взгляд, не отводя глаз ни на миллиметр.

— Возможно, я не только на вас так влияю, — произнесла я ровно. — Но это исключительно ваша проблема, месье Деверно. И жить с ней — тоже вам. Не мне.

Его лицо на секунду застыло. В тишине переулка было слышно только, как с карниза старого дома на мостовую срываются тяжелые капли.

Затем в глубине его глаз мелькнуло нечто вроде жесткого, азартного признания силы противника.

— С этим трудно спорить, — произнес он глухо. —. Доброй ночи, Элен.

Я развернулась и пошла вверх по каменным ступеням, не оглядываясь. На темной улице внизу за спиной хлопнула дверца автомобиля.

Я поднялась на третий этаж, повернула ключ в замке и захлопнула за собой тяжелую дубовую дверь. Повернула засов. Два полных оборота. Металл щелкнул, отрезая лестницу, улицу, сырой вечерний город.

Только стянув в прихожей мокрые сапоги, я оперлась спиной о дверное полотно и выдохнула.

Он что, следил за мной? Сидел в своей служебной машине и ждал, пока погаснет свет в витрине?

Внутри закипела холодная, злая волна. Я не дала ему ни единого повода. Ни полувзгляда, ни намека, ни лишней улыбки за стойкой. Я держала между нами дистанцию в милю — профессиональную, выверенную, глухую. Какого черта влиятельный сорокапятилетний чиновник вообразил, что может караулить меня у работы и ходить следом по переулкам, словно имеет на это хоть малейшее право?

Я прошла на кухню, не зажигая верхний свет — только лампу над плитой. Налила в медный чайник воды, чиркнула спичкой и поставила его на синий круг газа.

В квартире стояла абсолютная, плотная тишина. Пахло лавандовым мылом, старым паркетом и сухим чабрецом в глиняной банке.

Моя тишина. Мой дом.

Никаких чужих звонков с требованием отчитаться, где я задержалась на десять минут. Никаких сообщений посреди рабочего дня с претензиями. Никаких совместных налоговых деклараций, где каждая строчка превращается в повод для унизительного допроса. Никакого чужого присутствия, разбросанных грязных носков, неряшливого белья и вечного недовольного лица человека, считавшего себя центром вселенной.

Эту тишину и право дышать я буквально выгрызла зубами.

Три года. Три бесконечных, изматывающих года судебных заседаний, дележа имущества, угроз и бесконечных манипуляций. Бывший муж искренне мнил себя умнее и значительнее всех вокруг, будучи обычным эмоциональным вампиром и абьюзером. Сколько лет ушло на то, чтобы разорвать эту зависимость, вычистить из головы ядовитое чувство вины и заново собрать себя по кускам?

Слишком много. Чтобы сейчас я добровольно пустила в свою жизнь очередного мужчину, уверенного в своей неотразимости и праве брать то, что ему приглянулось.

Чайник глухо засвистел.

Я сняла его с огня, ошпарила кипятком белый фаянсовый заварник и бросила внутрь щепотку крупнолистового черного чая с мятой.

Как от него избавиться?

Он не уйдет, если начать скандалить — такие, как Деверно, только азартнее вгрызаются в сопротивление. Ему бесполезно угрожать жалобами — он сам здесь закон. Единственный способ сломать такой интерес — абсолютный, непробиваемый лед. Никаких эмоций, никакого страха, никаких оправданий.

В четверг он снова войдет в кафе.

Я просто сварю ему кофе. Молча возьму деньги. И не сделаю ни шага навстречу. Пусть сидит за своим угловым столиком хоть до закрытия — для меня он останется просто пустым местом с чашкой эспрессо.

Я взяла горячую кружку обеими ладонями, подошла к окну и посмотрела на пустую, залитую дождем улицу. Внизу никого не было.

Я сняла с блокировки экран телефона и набрала Нину.

Она ответила почти сразу, на фоне играл негромкий джаз и звякали бокалы.

— Элен? Ты чего так поздно?

Я выдохнула, обхватив чашку горячего чая пальцами, и без прикрас выложила ей всё, что произошло за день: и разгромную сцену с инспекцией Моро, и вечернюю засаду у кафе, и его признание у лестницы под дождем.

На том конце трубки повисла секундная пауза, а затем Нина присвистнула:

— Слушай… Ты в своем уме? У тебя на горизонте нарисовался мужик с колоссальным влиянием! Арман Деверно ходит за тобой по пятам! Бери, пользуйся — связи, деньги, прикрытие любого вопроса в этом чертовом городе. Чего ты кочевряжишься?

— Нет, Нина, — отрезала я, прижимая трубку к уху плечом. — Хватит. Я уже однажды «воспользовалась» статусом и красивыми обещаниями. Еле развелась потом. Три года ада и выжженная земля внутри. Я больше в эти игры не играю.

Нина помолчала, уловив мой тон, и вздохнула уже совсем иначе — без светской легкомысленности:

— Ну… тут ты права, Элен. Если тебе это дерьмо снова не нужно — руби сразу. Так и скажи ему в лицо: месье Деверно, оставьте меня в покое раз и навсегда. Такие мужики отказов не любят, но прямоту понимают лучше всего.

— Хорошо, — кивнула я сама себе в темноту кухни. — Значит, если он еще раз нарисуется — так и скажу. Слово в слово.

— Держи меня в курсе, — отозвалась Нина. — И запри нижний замок.

Я сбросила вызов, положила телефон экраном вниз на деревянный стол и сделала глубокий глоток обжигающего мятного чая. План был предельно ясен. Теперь оставалось дождаться четверга.

В четверг день тянулся свинцово и медленно.

С утра зарядил плотный серый ливень. Я работала на автомате — засыпать зерно, сбить молоко, пробить чек, убрать со стола. Внутри все звенело натянутой струной, но лицо оставалось непроницаемым.

К семи вечера город вымер. Дождь стих, оставив за окном черную сырость и мокрый блеск брусчатки.

Последняя пара ушла в девятнадцать двадцать. Я перевернула табличку на «Закрыто», подошла к стойке, достала чистое полотенце и принялась протирать рабочую поверхность кофемашины.

Колокольчик над входом звякнул ровно в девятнадцать тридцать.

Он вошел бесшумно. Снял пальто, повесил его у двери и подошел прямо к стойке. Темный строгий костюм, белая сорочка без галстука, верхняя пуговица расстегнута. Спокойный, внимательный взгляд.

— Добрый вечер, Элен.

Положила полотенце, выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза:

— Кофе не будет, месье Деверно.

Он чуть приподнял бровь, не отступая ни на шаг:

— Вот как?

— Я скажу один раз и повторять не стану, — мой голос прозвучал ровно и сухо. — Мне не нужны ваши визиты. Мне не интересны прогулки до моего дома, разговоры о моей внешности и ваше внимание. У меня нет ни малейшего желания пускать в свою жизнь вас или кого-либо еще. Оставьте меня в покое раз и навсегда.

В зале повисла плотная тишина. Было слышно только, как за стеклом с водостока срываются тяжелые капли.

Деверно слушал не перебивая. Он положил ладони на край стойки и негромко произнес:

— Я услышал каждое ваше слово, Элен. Но почему вы так категоричны?

Я молчала, глядя на него в упор.

— Я могу быть вашим другом, — продолжил он спокойно. — Я не собираюсь мешать вашей жизни, перекраивать ее или навязывать свои правила.

— Мне не нужны друзья, месье Деверно. Особенно такие, как вы.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, затем едва заметно качнул головой:

— Понятно.

Он развернулся, снял с крючка пальто, накинул его на руку и подошел к выходу. Уже взявшись за ручку двери, он обернулся:

— Доброй ночи, Элен.

Дверь тихо закрылась. Колокольчик сухо звякнул.

Я осталась одна посреди пустого, темнеющего зала.

В субботу днем колокольчик над дверью чуть не сорвался с петель.

Нина влетела в кафе, сбрасывая с плеч мокрый плащ, громко цокая шпильками по плитке. Лицо у нее пылало, глаза горели. Она быстро оглядела полупустой зал, подошла к стойке и оперлась обеими руками о дерево:

— Ты даже не представляешь, что сейчас творится в верхнем округе, — выпалила она шепотом, наклоняясь ко мне.

Я продолжала спокойно протирать металлический кувшин для молока: — Здравствуй, Нина. Тебе как обычно?

— К черту капучино, Элен! Послушай меня! — она понизила голос. — Я только что с ланча у советника префектуры. Весь финансовый комитет на ушах. Деверно устроил настоящую зачистку.

— Это его дела, Нина.

— Да послушай ты! — не унималась она. — Он не просто выставил ту проверку из твоего кафе. Он за двое суток инициировал аудит строительного консорциума, арестовал их счета и лично заблокировал весь проект реновации в нашем секторе.

Я поставила кувшин на полку: — Рада за наш сектор.

— Элен, ты не понимаешь, — Нина посмотрела на меня в упор. — За ним вообще никогда ничего подобного не тянулось. В администрации про него говорят как о куске гранита: ни фавориток, ни скандалов, ни одна женщина к нему подобраться не могла, сколько ни пытались. А тут из-за одного визита в твое кафе он разносит влиятельных застройщиков и даже глазом не моргает.

Я молча взяла со стойки стакан, наполнила его водой и поставила перед ней.

— Он чиновник, Нина. У него свои войны, свои счеты с застройщиками и свои правила. Ко мне это не имеет никакого отношения.

— Ты серьезно? — Нина опешила, разглядывая мое абсолютно спокойное лицо. — Мужчина такого уровня двигает город, а ты стоишь с видом, будто тебе просто привезли свежее молоко?

— Серьезно. Меня не интересуют чужие войны. Если хочешь кофе — садись. Если нет — не мешай работать.

Нина покачала головой, взяла стакан и тихо села на высокий барный стул: — Ты непробиваемая, Элен.

— Я просто смотрю реально на вещи, — ответила я и повернулась к кофемолке.

Во вторник утром рынок на набережной шумел голосами торговцев и скрипом тележек. Я несла в обеих руках плотные крафтовые пакеты со свежей партией обжаренного зерна, спускаясь по каменным ступеням к переулку.

Он стоял внизу у парапета.

Без машины, в расстегнутом сером пальто, держа руки в карманах. Смотрел на реку, но стоило моим каблукам стукнуть по последней ступеньке, как он повернулся и сделал шаг навстречу, преграждая дорогу.

— Месье Деверно, — я остановилась в двух шагах, не опуская тяжелые пакеты. — По-моему, в прошлый четверг мы закрыли этот вопрос.

— Вы закрыли, Элен, — его голос звучал ровно, глубоко, без малейшей тени обиды за прошлый разговор. — А я привык доверять фактам. Вы живете одна, держите оборону от всего города и тратите жизнь на то, чтобы никого к себе не подпустить. Поужинайте со мной сегодня. Без обязательств, без разговоров о префектуре. Просто один вечер.

Я посмотрела на него. На его выглаженное пальто, на уверенный разворот плеч, на лицо человека, который искренне верит, что любую стену можно пробить терпением и авторитетом.

И в этот момент в голове щелкнуло.

Его нельзя прогнать вежливостью. Его нельзя испугать грубостью — грубость он принимает за вызов. Но есть одна вещь, которую такой человек не переварит органически.

Я медленно опустила один пакет на парапет, сложила руки на груди и посмотрела ему прямо в зрачки — с легкой, ледяной насмешкой.

— Вы действительно не понимаете, месье Деверно? — произнесла я негромко. — Мои представления об отношениях мужчины и женщины… скажем так, сильно отличаются от тех, к которым вы привыкли в своих кабинетах. И ни на какие другие я не согласна.

Он чуть прищурился, явно не ожидая такого захода: — Я готов выслушать ваши условия.

— Сомневаюсь, что готовы, — я сделала полушаг ближе, понизив голос, чтобы каждое слово било наотмашь. — Мне не нужны ваши ужины. Мне не нужна ваниль, букеты, красивые ухаживания и разговоры о чувствах. Мне нужен песик.

Лицо Деверно дрогнуло.

— Что? — переспросил он, словно не расслышал.

— Вы согласны быть моим песиком, Арман? — я произнесла его имя отчетливо, с убийственным спокойствием. — Без права голоса, без своего мнения, у моих ног. А если будете вести себя хорошо и слушаться хозяйку — я, так и быть, подарю вам красивый кожаный ошейник.

Воздух между нами словно выкачали насосом.

Надо было видеть его лицо. Маска невозмутимого хозяина города сползла мгновенно. Глаза потемнели от шока и дикого, ошеломленного неверия — словно его только что на глазах у всей набережной ударили наотмашь железной перчаткой. Челюсти Деверно сжались так, что на скулах вздулись желваки. Он смотрел на меня так, будто перед ним стояло нечто за гранью человеческой логики.

Несколько секунд стояла мертвая тишина.

Затем он медленно, не проронив ни единого звука, выпрямился во весь рост. Окинул меня тяжелым, остекленевшим взглядом, в котором смешались ярость и абсолютный ступор, резко развернулся на каблуках и зашагал прочь по набережной, даже не оглянувшись.

Его широкая спина быстро скрылась за поворотом улицы.

Я стояла у парапета, чувствуя, как холодный речной ветер бьет в лицо.