Осколки Падших. Чёрные шины

Распределитель гонок был ходячим кризисом среднего возраста. Толстая золотая цепь утопала в волосах на груди, торчащих из распахнутой изумрудной рубашки, поверх которой был надет костюм шоколадного цвета. На толстых пальцах сверкали перстни с бриллиантами, столь безвкусными, что они могли ослепить водителя на встречке.

Он провёл рукой по загорелой лысине и медленно осмотрел толпу. Его руки сжали микрофон с такой жадностью, будто он боялся, что кто-то вырвет его вместе с куском его власти.

— Ну что, отбросы Асторна! — проревел Зик гнусавым голосом в микрофон, и толпа ответила одобрительным гулом. — Готовы ли вы увидеть, как металл рвется в клочья, а магия жжет асфальт? Сегодня ночью кто-то станет легендой! А кто-то — грудой хлама на свалке!

Его лицо, вечно недовольное, исказилось в гримасе, которую он, видимо, считал обаятельной улыбкой. Покрасневшие щёки тряслись, маленькие глазки-щелочки сверкали масляным блеском в свете неоновых прожекторов. Он стоял на подиуме и топтал её своими грязными кроссовками, как клоун, которому позволили выйти на арену. Но я знала: этот клоун держит в руках удавку, накинутую на шеи большинства гонщиков здесь.

— Сегодняшний приз — не только слава. Пятьдесят тысяч кредитов тому, кто выживет и придет первым.

Толпа завопила ещё сильнее, засвистела, захлопала. Где-то справа взлетела петарда, рассыпавшись искрами над головами, и воздух наполнился едким дымом.

Пятьдесят тысяч.

Моё сердце ёкнуло и забилось где-то в горле. Сумма, от которой пересохло во рту и похолодели пальцы, сжимающие край куртки. Рука сама собой дернулась к карману, где лежал сложенный вчетверо счёт за папино лекарство. Я сжала его, не глядя, просто нащупала шершавую бумагу.

Я знала его наизусть — каждую цифру, каждый штемпель аптеки в Верхнем городе. Двадцать три тысячи за курс. Плюс долг Хенриксу за прошлый месяц — ещё восемь. Плюс оплата сиделки. Плюс аренда дома, которую мы не платили три месяца, и хозяйка, которая вчера снова звонила с угрозами.

Пятьдесят тысяч не решали всех проблем. Но они давали передышку, оставляя возможность дышать, а не просто выживать от гонки до гонки.

Мне нужны были деньги. Если говорить честно, то тем, кто родился в Нижнем городе, они были нужны всегда, как воздух.

Я копила. Резала себя на части, отказывала себе в еде, в новой одежде, в отдыхе. Работала у Хенрикса с утра до ночи, брала дополнительные смены, чинила чужие машины за копейки, только чтобы добавить ещё несколько монет в жестяную банку, спрятанную под кроватью.

Я помнила, как вчера вечером ко мне пришёл подпольщик — старый знакомый Хенрикса. Тощий парень с вечно бегающими глазами, которого я знала только по кличке «Чаки». Он нашёл меня в гараже, когда я чинила старенький пикап. Я даже не услышала, как он подошёл — он появился из ниоткуда, как призрак.

— Есть место, — сказал он, не здороваясь. Его голос был тихим, но в нём слышалась уверенность человека, который знает цену каждой информации. — На шоссе Блицера. Завтра ночью. Один из гонщиков... выбыл.

— Выбыл? — я отложила гаечный ключ и вытерла руки тряпкой. — Как выбыл?

Чаки усмехнулся, и в его улыбке было что-то, что заставило меня похолодеть.

— Неважно. Место свободно. Тысяча кредитов — и ты на старте. Приз — пятьдесят тысяч.

Я молчала, сжимая тряпку в руках. Я знала, что значит «выбыл» в этом мире. Я знала, что парень, который должен был участвовать, теперь лежит где-то в канаве или в реке Стикс, или в контейнере на свалке, и его никто не будет искать. Я знала цену этого места. Но я также знала, что другого шанса у меня не будет.

— Я согласна, — сказала я.

Чаки кивнул, будто и не сомневался.

— В полночь. Будь готова.

Он ушёл так же бесшумно, как и появился.

Моё сердце колотилось, руки дрожали, я не спала всю ночь, прокручивая в голове трассу, повороты, возможные обгоны. Я выбрала не знать кто дал мне шанс заработать больше.

Потому что в мелких уличных гонках, где я последнее время гоняла, ничего не заработать. Там максимум — две-три тысячи, если повезёт и если ты готов рискнуть шеей ради жалких грошей. А вот на подконтрольных трассах, особенно тех, где хозяйничают «Чёрные Шины», можно было надеяться на выигрыш выше. Настоящие деньги. Десятки тысяч. Возможность вырваться. Ну или на то, что тебя заметят и возьмут в команду.

Уже с 16 лет я понимала, что единственный быстрый вариант заработать большие деньги — по-настоящему большие, а не жалкие крохи, которые проглатывает аренда и еда — был в подпольных гонках. Либо на тотализаторе, делая ставки и надеясь на удачу.

Я никогда не надеялась на удачу. Удача — это фикция, которую придумали богатые, чтобы бедные не чувствовали себя совсем никчёмными. Удача не платит по счетам. Удача не дышит за тебя, когда лёгкие отказывают. Удача — это просто слово для тех, кто признает, что их жизнь зависит от чужих решений.

Я выбрала контролировать то, что могу. Руль. Газ. Тормоз. Траекторию. Адреналин, который разгоняет кровь быстрее любого лекарства. Это был единственный вариант и, к сожалению, нелегальный вариант. Но в Нижнем городе закон — это то, что могут обеспечить те, у кого есть оружие и деньги. А у меня не было ни того, ни другого. Только скорость.

Все знали, как устроена эта финансовая машина в подпольном мире Асторна. От контрабанды артефактов до поединков между гоночными командами — всё это была одна большая паутина, в центре которой сидели жирные пауки, плетущие свои сети из денег, страха и человеческих жизней. Каждый гонщик был мухой, которая залетела в эту паутину в надежде на сладкий нектар. Каждый зритель — мухой, которая платила за удовольствие смотреть, как другие гибнут.

Зик.

Жирный паук в центре паутины из бензина и амбиций. Он стоял на своей шаткой сцене и улыбался, обнажая жёлтые, прокуренные зубы. Его пиджак, дешёвый, блестящий, трещал по швам, когда он жестикулировал. Он походил на сбитый синтезатор — слишком много блеска, слишком много шума, никакого вкуса. Но именно на таких, как он, и держался этот карточный домик под названием «подпольные гонки». Если бы Зик исчез, на его месте через неделю появился бы другой. Та же рожа, другое имя. Система была отлажена до скрежета.

Схема была проста.

Тысяча кредитов за право выйти на трассу и стать разменной монетой. Но эти взносы — мелочь, капля в бензобаке. Весь жир стекал со ставок. Толпа, обдирающая друг друга в азарте, команды гонщиков, делящих между собой коридоры влияния, богатые уроды вроде папочки Нико, спускающие состояние на «верняк».

Зик был лишь громкой воронкой, через которую всё это стекало в нужные карманы. Менеджер подпольного цирка, который и сам не забывал снять пенки.

И все мы, стоящие здесь на старте, знали главное правило: ни одна воронка не висит в воздухе сама по себе. Она прикручена к чему-то большому и черному. Шоссе Блицера, как и половина ночных трасс Асторна, контролировали «Чёрные Шины». Это не было тайной. Их контроль был невидимым, как гравитация: ты не видел его, но он определял траекторию всего, что двигалось. Они не просто участвовали — они регулировали.

Через таких, как Зик. Через взносы. Через негласные правила, нарушение которых означало не просто проигрыш, а исчезновение с трассы. Навсегда.

Я никогда не видела их главаря.

Кассий Рейн был для меня таким же мифическим существом, как драконы в детских сказках. Но я чувствовала его присутствие. В том, как Зик нервно оглядывался на тёмные вышки, где иногда вспыхивал огонёк сигары. В том, как судьи на трассе молчали, когда кто-то из «своих» нарушал правила. В том, как исчезали гонщики, которые пытались играть по-своему.

Плати отступные, играй по их правилам — и живи. Вернее, выживай.

Ухмылка Зика, его дешевый пафос — всё это было частью шоу. Он наживался на наших амбициях, на нашем страхе, на нашем «а вдруг?». На таких, как Нико, он зарабатывал особенно охотно. Потому что папочкины сынки всегда платили больше — и за участие, и за то, чтобы их имя прокричали на всю трассу, и за то, чтобы статистика «случайно» выглядела чуть лучше.

Нико думал, что он звезда. На самом деле он был просто наживкой для таких же богатых идиотов в толпе, которые ставили на «своего».

Я вносила свою тысячу с горьким осадком на языке. Это были кредиты, отобранные у еды, у лекарств, у надежды на спокойный завтрак. Это был налог на отчаяние.

Но это был и билет. Единственный шанс влезть в эту пищевую цепочку не просто в роли планктона, а в роли того, кто может укусить. Выиграть — означало не просто забрать приз. Это означало заявиться. Попасть в поле зрения. Может, даже получить предложение, от которого невозможно отказаться.

Или от которого придется бежать, стирая в порошок резину своих покрышек.

Зик и Нико играли в свои показные игры — паук и пестрая муха. А где-то в тени, холодные и безразличные, как акулы, кружили «Чёрные Шины». И мне предстояло пронестись между ними, не дав раздавить себя ни чужому тщеславию, ни алчности, ни закону тени.

Я была здесь не для их игр. Я была здесь, чтобы забрать свою долю из этого гнилого пирога. И чёрт с ними, со всеми.

«Паук» начал зачитывать имена, и гонщики один за другим выходили к своим машинам под рев толпы.

— Знакомьтесь, мясо для мясорубки! Слева — наша огненная фурия, королева поджаренных покрышек, на своей пылающей Subaru WRX— ТОРИ!

Блондинка в белом огнеупорном комбинезоне, стоя рядом с красной Subaru WRX, из выхлопной трубы которой вырывались языки пламени, послала в толпу воздушный поцелуй. На её руке сверкал золотой браслет с алым артефактом огня.

— Эта девушка умеет разогреть не только свой двигатель!

Её губы, подведенные алой помадой, растянулись в улыбке, в которой было больше звериной ярости, чем кокетства. Она провела ребром ладони по горлу в дерзком, отточенном жесте, который в подпольном мире означал одно: «Я тебя прикончу».

Толпа, понявшая жест, взревела еще громче. Его взгляд пробежался по её фигуре и упал на следующего участника, лицо расплылось в самой противной ухмылке.

— А вот и наш принц гламура, король позерства на розовой Porsche! Восходящая, по его собственному мнению, звезда — Нико ди Лаурентис! — Зик продолжил наигранно деловым тихим голосом. — Он просил произнести это полностью.

Когда организатор гонок выкрикнул имя Нико, и он на мгновение расправил плечи, приготовившись принять положенные овации.

— Надеюсь, твой спойлер сможет удержать твое раздутое эго от взлета в небо! — Бесстрашный механик блондинки с безумной улыбкой сказал это ему прямо в глаза.

Сначала на идеально загорелом лице Нико возникло непонимание, будто он услышал речь на незнакомом языке. Его улыбка, широкая и ослепительная для воображаемых камер, застыла, превратившись в оскал. Губы, такие безупречные секунду назад, плотно сжались в тонкую белую нить. Голубые глаза, обычно холодные и насмешливые, вспыхнули чистым, ничем не разбавленным бешенством. В них не было и тени того гламурного фасада — только голая, детская ярость обиженного принца, которому посмели перечить.

В Нижнем городе никто не любил богатеев. Большая часть из гонщиков нуждалась в кредитах, еде и крыше над головой, но не они. Дети из Верхнего города приезжали на подпольные запрещенные гонки для развлечения. Они тратили сумасшедшее количество кредитов на покупку артефактов для подобных гонок.

Тот что был на запястье Нико, скорее всего стоил по меньшей мере парочку таких как у него Porshe.

Бесило меня это?

Ответ — да.

Хотела ли я всю свою злость на таких «золотых» мальчиков выместить на Нико?

Ооо да!

Он резко, почти машинально, бросил взгляд на свою свиту. Его охранники замерли, напрягшись, готовые по первому сигналу броситься на Зика. Оператор на секунду опустил камеру, не зная, продолжать ли съемку этого унижения.

Нико сделал шаг вперед, как будто собираясь что-то крикнуть, броситься на импровизированный подиум, но толпа уже хохотала.

Этот смех — громкий, грубый — казалось обжег его сильнее, чем любые слова. Нико остановился и больше не смотрел на Зика.

Нет.

Вместо этого его взгляд, как раскаленное жало, метнулся через машину и вонзился в меня. Моя насмешка была первой искрой, а теперь этот механик раздул из нее публичное кострище.

«Проклятье! И зачем я ему это сказала?!»

Я закусила губу, чтобы не рассмеяться и таким образом не усугубить ситуацию. Обиженный «золотой» мальчик мог стать моей проблемой.

В глазах Нико застыло немое, но абсолютно четкое обещание: «Это ты! Ты во всем виновата. Ты за это заплатишь.»

Я отвела взгляд, уставившись на организатора гонок, который уже перешёл на следующего гонщика справа от меня.

— Рядом — наш повелитель воздушных потоков, мастер дрифта на своей серебристой Mazda RX-7 — АЛЕЙ! Я жду, что твои фокусы сегодня кого-нибудь не убьют слишком быстро!

Алей даже не пошевелился, когда голос Зика, грубый и гнусавый, выкрикнул его имя. Он стоял, прислонившись к серебристому боку своей Mazda RX-7, руки в тонких перчатках были скрещены на груди. Его лицо, узкое и с резкими, почти птичьими чертами, оставалось невозмутимым маской под темными стеклами очков.

Алей слегка, почти незаметно, наклонил голову — не кивок в ответ, а скорее едва уловимое движение, будто он ловил эхо этих слов, измеряя их вес и глупость.

Затем медленно выпрямился, оттолкнувшись от машины. Он провел ладонью по гладкой поверхности крыши Mazda, последний, уверенный жест хозяина. В салоне, в ответ на его невысказанную команду, беззвучно зажглись голубоватые руны на приборной панели, и воздух вокруг колес слегка заколебался, словно над раскаленным асфальтом.

— Вит! Наш молодой и дерзкий на чёрной Ferrari F488... своей мамиии! — Зик особенно выделил последнее слово, как бы приглашая всех обратить на это внимание. — Чёрт! Страховка этой малышки стоит дороже следующей тачки.

Молодой пухлый парень в дорогом комбинезоне, стоявший у своей идеально отполированной, черной, как смоль, Ferrari, вздрогнул, будто от удара током. Было видно, как он пытается втянуть голову в плечи, съежиться.

«Мамина радость», «папин кошелек» — эти неозвученные, но витающие в воздухе ярлыки, казалось, физически давили на него.

Он был не гонщиком на старте, а мальчиком, которого застали за игрой во взрослые игрушки на самой нежеланной публике. На щеках, гладких и ухоженных, выступили пятна яркого, багрового румянца – не от злости, а от жгучего, всепоглощающего стыда.

Взгляд его, растерянный и мокрый, метнулся по сторонам — к Тори, которая лишь цинично усмехнулась, к Алею, абсолютно безучастному, затем ко мне.

В его глазах читалась не детская обида, а панический ужас взрослеющего щенка, впервые вытащенного из теплой конуры в жестокий двор. Он не был готов к такому зубастому смеху. Он рассчитывал на овации, на уважение, а получил пинок под зад в самое эго.

Вит попытался изобразить презрительную усмешку, но получилась лишь жалкая гримаса — верхняя губа задрожала. Он кивнул в сторону Зика, этот кивок должен был означать «да я вообще не парюсь», но выглядел как нервный тик. Потом он резко, почти выпрыгивая, нырнул в салон своей Ferrari, захлопнув дверь с таким видом, будто хлопал дверью перед носом у всего мира.

Зик повернулся в мою сторону, и его взгляд пополз по мне, словно жирная улитка, от моих старых конверсов до губ.

— И следующая О-хо-хо! Новичок! Лира на прости господи, э-э-э... что это у тебя, детка? На тачке для вывоза мусора? Не переживай, после гонки я лично помогу тебе... расслабиться.

Я почувствовала, как воздух сгустился. Со сцены потянулись невидимые, липкие щупальца.

Это была не метафора.

Я увидела их внутренним взором — тонкие, как паутина, нити марионеточной магии, исходящие от массивного бриллианта в перстне на его пальце.

Артефакт манипулятора.

Они ползли ко мне, к другим гонщикам, пытаясь впитаться в кожу, чтобы накачать страхом, сомнением, жаждой одобрения толпы. Чтобы мы стали послушными зверьками в его цирке.

— Мечтать не вредно, Зик. Чтобы до меня дотронуться, тебе понадобится твой гребаный бриллиант в виде взятки хирургу, который пришьет твои оторванные руки. — Произнесла я как можно громче, когда одна из этих нитей, самая наглая, дотронулась до моего виска.

Ледяной укол паники, чужой и навязанной, рванулся к мозгу.

Я внутренне сжалась, готовясь к бою. Но тут же, из глубины груди, отозвалось тепло моего собственного артефакта. Камень под курткой не просто дрогнул — он вздохнул. И, словно крошечная, но ненасытная черная дыра, втянул в себя эту ледяную щупальцу.

Это было мгновенное и странное ощущение: вспышка холода внутри, которая тут же растворилась, поглощенная мягким теплом.

Щупальце магии Зика не просто оборвалось — оно было резко, беззвучно съедено.

На трибуне Зик, выкрикивая свою насмешку, вдруг споткнулся на слове.

— ...на винтажном Ford GT40!

Его глаза, маленькие и заплывшие, внезапно округлились. Он смотрел прямо на меня, но не как на объект насмешки, а как на необъяснимую аномалию. Его палец с перстнем дернулся, будто от внезапного ожога. Он схватился за руку, стиснул кулак, будто проверяя, цел ли артефакт.

В его взгляде мелькнуло не просто удивление, а чистый, животный шок, быстро сменившийся прищуром дикой любознательности.

Он увидел что-то. Что-то, что не должно было так среагировать.

Что-то, что может поглощать направленные эмоции, как черная дыра поглощает свет.

Он замолчал всего на секунду, но это была красноречивая, звенящая пауза. Потом, с придыханием, которое уже не было игрой, быстро досказал, смазывая концовку:

— Похлопаем ее храбрости, что ли. Или глупости...

Его магия, давящая на других, вокруг меня расступилась, образовав пузырь тишины и странного внимания. Толпа, не чувствуя больше привычного эмоционального пинка, отреагировала вяло — смесь свистов и редких хлопков.

Я, пользуясь моментом и его замешательством, послала ему жест рукой, известный в любом языке Вселенной.

В толпе засмеялись.

Но делала я это уже глядя ему прямо в глаза, с холодным вызовом.

«Видел? А теперь попробуй еще раз.»

Зик фальшиво ахнул, делая вид, что оскорблен, но его взгляд уже бежал от меня, быстрый, испуганный. Он больше не шутил.

Он поспешно перевел внимание на следующего гонщика, но я видела, как он украдкой, с неподдельным ужасом, еще раз глянул в мою сторону.

«Что... что это было?»— пронеслось в голове, заглушая шум.

Сердце бешено колотилось, но уже не только от адреналина перед гонкой.

От осознания: в этом артефакте, в этом наследстве отца, таилось нечто большее. Нечто, что только что, на глазах у всех и в полной тишине, заставило дрогнуть самого Зика.

Я поймала взгляд Лео. Он поднял сжатый кулак в жесте поддержки.

«Соберись, Лир. Твоя гребаная гонка».

Его брови были чуть сведены — он заметил мою бледность, мой потерянный взгляд. Зик сделал драматическую паузу, его голос стал зловещим.

— Но хватит шуток! Время для настоящей легенды! Гонщика, от одного взгляда которого закипает масло в моторах! Перед которым дрожит асфальт. Тень, пожирающая победы. Встречайте — Дориан Торн и его «Тень»!

Толпа взорвалась. Все головы, включая мою, повернулись в одну сторону.

Из-за спины Зика, будто из самой тьмы, выкатился черный Nissan GT-R R35. Он казалось, не отражал свет, а поглощал его. Никаких кричащих спойлеров, никаких сияющих рун.

Только идеальные, смертоносные линии.

И тогда я увидела его.

Дориан вышел из машины, оперся о дверцу, скрестив руки. Высокий, с черными волосами, которые падали на лоб, не скрывая взгляда цвета холодной стали, с резкими, словно высеченными из гранита чертами лица.

Я невольно проследила за линией, уходившей от его уха вниз, под воротник куртки. Казалось, по его шее скользнула тень, но это были чернила татуировки.

На нем была простая темная куртка без эмблем, но все знали, чей он.

И он был чертовски красив. В том опасном, неправильном смысле, который так притягивал мой вечно непутевый вкус. Мрачный тип до тошноты: красивый, опасный и явно с кучей проблем.

«Стоп! — тут же одернула я себя, чувствуя, как что-то сжимается внизу живота. — Он из «Черных Шин». Надо обходить таких стороной. Проклятье, какой же он.»

Он не смотрел на толпу, не поднимал руку, не улыбался. Девушки кричали его имя, но он смотрел сквозь них, будто они были частью пейзажа.

Торн был другим. Не крикливым пижоном, как остальные. От него исходила аура абсолютного контроля, тихой, неоспоримой силы.

И странное, необъяснимое чувство — тяготение. Будто мой артефакт, спрятанный под курткой, был маленьким магнитом, а он — огромным полюсом.

Готова была поставить свои новые тормозные колодки, что Зик никогда бы даже не посмел протянуть свою магию к нему.

Его взгляд, холодный и тяжелый, медленно скользил по строю гонщиков Тори, Алею, Вито и на секунду задержался на мне...

Серые глаза встретились с моими зелёными. Всего на одно мгновение.

В них не было ни высокомерия, ни насмешки. Только холодная, аналитическая оценка. Взгляд, который видел насквозь. Мой страх, мое отчаяние и дикий, яростный огонь, горевший внутри.

Мир сузился.

Шум толпы отступил, словно кто-то выключил звук.

Я почувствовала необъяснимое притяжение, словно между нами натянули невидимую струну. Теплая волна пробежала по сосудам.

А потом мой артефакт на груди отозвался.

Коротким, багровым ударом, словно голодный зверь, учуявший соперника. Боль пронзила грудину, заставив меня едва слышно ахнуть.

Дориан не дрогнул. Лишь его взгляд стал чуть более пристальным, будто он поставил на мне невидимую метку.

Он что-то почувствовал. Так же, как и я.

«Проклятье. Что это было? Почему мой артефакт реагирует на него? Что за дерьмо он прячет?»

Это длилось всего мгновение. Он первый отвел глаза, развернулся и бесшумно скользнул в салон своей «Тени».

— Лир! Эй, Земля вызывает Лиру! — Лео положил руку мне на плечо, выведя из ступора. — Ты белая, как полотно. Что случилось?

— Да так ничего. Духота тут, — я встряхнула головой, заставляя себя дышать глубже.

«Соберись. Ты здесь не для того, чтобы глазеть на местных знаменитостей».

— Смотри, осторожней с подвеской на третьем повороте, там яма, — он понизил голос. — И держись подальше от этой блондинки. От нее пахнет паленой магией за километр.

— От всех здесь пахнет паленой магией, Лео. Это как визитка.

— Гонщики, по местам! — проревел Зик.

И вот мы все выстроились в линию рядом с нашими железными сердцами. Я — между нервным Нико на Porshe и Алеем на Mazda.

Я скользнула в кокпит «Звезды», захлопнув дверь.

Завела мотор. Рев наполнил салон, заглушая внешний шум. Это был мой медитативный гул.

Пальцы обхватили тёплый бордовый камень-артефакт на цепочке и он ответил еле заметной вибрацией. Я тихо прошептала ему:

«Не подведи меня!»

Я поймала свое отражение в зеркале заднего вида — уставшие глаза, стиснутые зубы, решимость.

Через минуту начнётся борьба, но вопреки всем законам природы, эта минута всегда длилась намного дольше. За это время сердце ускоряет ритм, ладони потеют, оставляя на руле влажные отпечатки, а в голове проносится сотни разных исходов событий.

Первый огонек на светофоре зажегся красным. Сердце ответило ему тяжелым ударом.

«Только не облажайся. Только не облажайся, Лира».

Второй. Я прикусила нижнюю губу и мертвой хваткой вцепилась в руль.

«Соберись, проклятье. Это всего лишь гонка. Всего лишь еще один гребаный заезд в этом дерьмовом городе».

Третье деление светофора. Сердце заколотилось, выбивая ритм моего личного апокалипсиса.

«Я должна выиграть.»

Горькая правда Асторна в том, что у слабых нет шансов.

Четвертое. Мускулы напряглись до предела.

А я не намерена быть слабой.

Пятое деление. Гаснет.