Отложенные

Серия «Северный предел»

Отложенные

Книга четвёртая

Глава 1. Очередь у Старой Перевозной

Ночь в Студёном Броде держалась дольше, чем положено февралю. Снег на Старой Перевозной лежал синим, как металл под копотью, и даже фонари у лавки светили не вниз, а вбок, будто берегли свет для своих. Марина проснулась до звонка на башне, села на край кровати и несколько секунд слушала дом. Печь дышала ровно. Где-то в глубине, под полом, щёлкнуло дерево. Зола не пришла.

Это было первым чужим знаком за утро.

Она оделась быстро, по-дорожному, хотя дороги сегодня не было. Старый свитер, тёплая юбка, шерстяные чулки, серый платок на плечи. На кухне пахло вчерашним хлебом и травяным дымом. На столе уже стояла кружка, и чай в ней был не горячий, а рабочий, такой, который можно пить, пока читаешь бумагу.

Прасковья сидела у окна, не поворачиваясь.

- Рано встали, - сказала Марина.

- Поздно, - ответила Прасковья. - Арина лавку открыла до света.

Марина поставила кружку и подошла к стеклу. За занавеской, на узкой полосе двора, двигались тени. Сначала она решила, что это покупатели за хлебом к Соломии, но тени не расходились. Они стояли.

- Сколько их? - спросила она.

- С рассвета было семеро. Сейчас, кажется, двенадцать. Может, больше. Кто-то подошёл с моста.

В груди неприятно кольнуло, знакомо, как перед оглашением в суде. После Светлогорска она ждала письма, ждала проверки, ждала вежливой подлости от Палаты. Очередь у ворот она не ждала.

Марина вышла во двор, не допив чай. Холод схватил горло так резко, что пришлось остановиться на крыльце и вдохнуть через нос. У калитки стояли люди, молчаливые, чужие и свои вперемешку: старуха в мужском полушубке с узлом бумаг, мужчина лет сорока с мальчиком в шапке не по размеру, женщина в хорошей шерсти, двое совсем молодых, один с перевязанной рукой, другой с пустым холщовым мешком. И ещё несколько лиц, которые не сразу запоминаются, но потом приходят во сне.

Арина была у столика под навесом. Перед ней лежала тетрадь в жёстком переплёте и деревянная дощечка с мелом. На дощечке ровно, в две строки: «По одному. Без крика. Бумаги сначала».

Увидев Марину, Арина коротко кивнула, будто отчитывалась о кассе.

- Я записала по именам, - сказала она тихо, когда Марина подошла. - Кто без имени, того отдельно. Кто с детьми, пропускаем раньше. За приём денег не брала.

Марина посмотрела на страницу. Почерк Арины стал плотнее, взрослее: меньше завитков, больше воздуха между строк.

- Ночью кто-то стучал? - спросила Марина.

- Стучали. Я не открыла. Под утро пришли тихо.

Из очереди выступила старуха с узлом.

- Хозяйка, я с ранья. Мне только спросить. Там у нас...

Голос сорвался. Она не заплакала, просто уткнулась глазами в снег, будто искала на нём свою фамилию.

Марина подняла ладонь.

- По одному. Я приму всех, кого успею. Сегодня без обещаний. Только разбор бумаг и запись дел. Поняли?

Мужчина с мальчиком кивнул первым, слишком быстро, как в канцелярии. Женщина в шерсти смотрела на Марину внимательно, не моргая. Руки у неё были в хороших перчатках, без пятен муки, без трещин от воды. Для этой улицы слишком аккуратно.

Марина это отметила и не показала.

Первой прошла старуха. На кухне стало тесно от её овчины и влажного снега. Она развязала узел, достала три листа и икону в потёртой ткани.

- Это дедовская запись, - сказала она. - Нам в приходе сказали, что если к вам, то вы знаете, где смотреть. Он был, потом его... ну... как будто не было.

Марина взяла листы, быстро просмотрела поля, подписи, штампы. Чернила разного возраста. Бумага одна и та же. Подпись на втором листе слишком прямая для дрожащей руки писаря семидесятых годов. Пахло воском, не церковным, служебным.

- Кто вам это собирал? - спросила Марина.

Старуха замолчала.

- Я сама, - сказала она через паузу.

Лидия, сидевшая у печи, подняла взгляд. Сухой, точный, без жалости.

- Сами - это где, баба Нина? - спросила она. - В какой конторе?

Старуха дёрнулась.

- На постое у северного моста. Там человек сидел. Сказал, поможет разложить по порядку, чтоб у вас не было отказа.

Марина положила листы на стол, не складывая. В груди стало холоднее, чем во дворе. Постой у северного моста был слишком близко, чтобы быть случайностью.

- Мы примем дело, - сказала она. - Но сегодня решения не будет.

Старуха закивала так, будто ей уже дали решение, и это было хуже всего.

Пока она пила чай на краю лавки, Арина впускала следующих. До полудня кухня превратилась в живую канцелярию: мокрые рукавицы на подоконнике, гул голосов в сенях, мел на дощечке стирается быстрее, чем успевает сохнуть, хлеб на столе режут тонко, чтобы хватило на всех.

Мужчина с мальчиком принёс справку о рождении отца, в которой отчество дважды разное. Женщина в шерсти принесла аккуратную папку, слишком аккуратную для семейного архива, и говорила правильными словами: «процедура пересмотра», «основание», «право на восстановление». Слова были из палатовской бумаги, не из жизни. Марина приняла дело, записала, попросила прийти через три дня. Женщина улыбнулась вежливо, глазами не улыбнулась.

К обеду явился Резник из ратуши. Серый, как всегда, в пальто с блестящими локтями, с портфелем под мышкой.

- Я неофициально, - сказал он в дверях, стряхивая снег. - По городу пошёл слух, что вы принимаете всех без регистра. Это вам боком выйдет.

- Спасибо, что предупредили, - ответила Марина. - Сделаем журнал приёма в двух экземплярах. Один у меня, один в ратуше.

Резник посмотрел на Аринину тетрадь, на очередь у окна, на Лидию у печи и вздохнул.

- Вы сами себе открыли лавину, Марина Сергеевна.

- Я открыла дверь, - сказала она. - Лавину открыли раньше меня.

Резник не спорил. Перед уходом он тихо добавил:

- Из Светлогорска пришло уведомление. Завтра занесу. Формулировка мягкая. Значит, будет больно.

После него на кухне на минуту стало тихо. Только нож стукнул о доску, когда Арина резала хлеб.

К вечеру люди не закончились, но свет закончился. Марина вышла во двор, потерла виски и посмотрела на калитку. Там осталось трое: парень с перевязанной рукой, молчаливый старик и человек в тёмном пальто, которого она не помнила в утренней очереди. Лицо обычное, такое, что через час забудешь. Он стоял в стороне, не подходил, не просил, только смотрел на дом.

- Вас как записать? - крикнула Арина от стола.

Человек не ответил. Повернулся и ушёл к мосту, не оглядываясь.

Старик прошёл последним. Принёс одну бумагу, сложенную вчетверо, и сказал, что это не его дело, а «передали тем, кто знает». Фамилию не назвал, имени тоже. Пока Марина отвечала Арине у двери, старик вышел.

Когда она вернулась к столу под навесом, лист лежал посередине, как чужая монета на ладони.

Зола появилась без звука. Чёрная, с белыми лапами в снегу, шрам через нос тонкой тенью. Она подошла к столу, села перед листом и поставила лапу на край бумаги. Не рвала, не играла. Просто держала.

Марина протянула руку.

Зола коротко ударила когтями по доске. Не по пальцам. Предупреждение.

Прасковья, вышедшая следом, остановилась на крыльце.

- Голой рукой не бери, - сказала она. - Ткань принеси.

Марина сняла с плеча платок, сложила вдвое и только тогда подцепила лист. Бумага была сухая, но под пальцами через ткань шёл тонкий холод, как от дверной ручки в пустом доме.

На обороте ничего не было видно. На просвет тоже. Лидия поднесла лампу ближе, Арина придержала край платка. В узком круге света проступил штамп, бледный, почти вытертый:

ОТЛОЖЕНО ДО ВНЕСЕНИЯ

На улице хлопнула калитка.

У порога, в свежем снегу, темнела маленькая синяя крупинка воска.

Глава 2. Бумага без владельца

К утру лист из-под лапы Золы лежал на кухонном столе между двумя кирпичами соли, как больной между сторожами. Марина спала три часа и проснулась от того, что в доме было слишком тихо. Ни стука ведра во дворе, ни скрипа лестницы, ни Арининого голоса в сенях. Только печь и стрелка часов.

Лидия уже сидела у окна, в шерстяной кофте, с длинным карандашом и чистым листом перед собой.

- Я переписала строку со штампом, - сказала она. - Три раза. Везде одно и то же. Не «до подтверждения», не «до проверки». До внесения.

Марина кивнула и развернула вчерашнюю бумагу на ткани. Лист был простым: ведомость на две колонки, поле для рода, поле для места, поле для примечания. Почерк аккуратный, будто писал человек, который привык быть невидимым.

В середине, в графе о рождении, стояла фамилия, которую Марина помнила по светлогорскому реестру: Орловы, ветка четвёртая, северный приход. Ни даты, ни подписи регистраторского стола, только круглая печать, смазанная по краю.

- Кто оставил? - спросила Лидия.

- Старик из очереди. Имя не сказал.

- Значит, не старик оставил. Старик передал.

Марина ответила не сразу. Сначала взяла лупу, поднесла к печати, медленно провела по окружности. В глубине оттиска, под красной краской, проступали крошечные точки синевы, как пыль на стекле.

Синий воск.

- Прасковья! - позвала она.

Травница вошла из сеней, не торопясь, с миской горячей воды.

- Что ещё?

- Печать с синей крошкой. Не церковная.

Прасковья посмотрела, щурясь.

- Служебная. Светлогорская. И не свежая.

- Насколько?

- Месяца два, может три. Печать старше листа.

Марина почувствовала неприятный укол в затылке. Лист писал один человек. Печать ставил другой. И ставил на бумагу, которая тогда ещё не содержала этих строк.

Она поднялась.

- Надо идти к Кузьме.

Кузница встретила их железным паром и запахом масла. Кузьма Игнатьич работал у горна, широкие ладони в саже, фартук в старых прожогах. Увидев Марину с тканью в руках, он не улыбнулся, только кивнул на чистую доску.

- Кладите.

Марина развернула лист. Кузьма взял тонкий нож, не касаясь бумаги, и чуть поднял верхний угол.

- Бумага городская, - сказал он. - Из складов ратуши. По волокну видно.

- И?

- И у вас её в доме быть не должно. Вы такой не закупаете.

Марина коротко выдохнула.

- Ещё что?

Кузьма поднял лист к окну.

- Вода на нём гуляла. Сначала печать, потом сушка над паром, потом текст. Кто-то вытягивал старый оттиск и садил на новую строку.

Лидия сидела молча, пальцы сжаты в кулак. Марина видела это напряжение и понимала, что это не только про подделку. Это про её собственную историю. Про жизнь, где человек доказывает, что он был.

Из кузницы они пошли на северный мост. На постое пахло капустой, мокрой древесиной и чужим табаком. Хозяин, рябой мужик с осторожными глазами, сначала делал вид, что не понимает, о чём речь.

- Я тут людей принимаю, не бумаги, - буркнул он. - Кто чего у вас там внёс, мне без надобности.

Марина положила на стол две монеты.

- Нам нужна книга постоя за последние пять дней. Официально можем через ратушу. Тогда у вас закроют двор до проверки.

Хозяин посмотрел на монеты, потом на Марину.

- Это угроза?

- Это выбор.

Он ушёл в заднюю комнату и вернулся с толстой книгой в кожаном переплёте. Полистал, ткнул пальцем в запись.

- Вот. «Антон П.». Комната на втором. Два дня. Принимал народ. Говорил, что из канцелярии.

Лидия нагнулась к книге.

- Это не ваш почерк.

- Не мой. Он сам вписал, я после только печать поставил.

- Печать где? - спросила Марина.

Хозяин пожал плечами.

- Унёс. Сказал, вернёт в ратушу.

Марина опустила ладонь на стол, чтобы не показать, как в ней дёрнулся гнев.

- А выглядел как?

- Никак. Обычный. Вежливый. Платил вперёд. На третий день исчез.

На выходе из постоя их встретил ветер с реки. Лидия остановилась у моста.

- «Антон П.» - это нарочно, - сказала она. - Слишком удобно. Чтоб мы подумали про Семирядского.

- Знаю.

- Значит, нас ведут.

Марина посмотрела на воду. Лёд ещё держался у берега, но середина уже дышала тёмным.

- Нас не просто ведут. Нас ставят в позицию, где любой шаг плохой.

- Что выберешь?

Марина ответила после паузы:

- Вынесу это в ратушу. Официально. Пусть будет запись.

- Резник испугается.

- Испугается. И всё равно подпишет.

К вечеру на кухне снова собрались свои: Марина, Лидия, Арина, Прасковья. На столе лежали четыре бумаги: подложный лист, выписка из книги постоя, записка Арины из очереди, короткий акт Кузьмы о бумаге и печати.

Арина села ближе к лампе, положила ладони на край стола и посмотрела на Марину так, будто просила не тишины, а времени.

- Мне надо будет отдельно показать тебе кассу, - сказала она. - Там странно. Я сначала думала, сама накосячила.

Марина кивнула.

- Покажешь утром. Сейчас добиваем бумаги по листу и постою.

Прасковья постучала ногтем по столу.

- Правильно. Не валите разное в одну кучу. Этого и ждут.

- Нас за это всё равно возненавидят, - тихо сказала Лидия.

- За порядок ненавидят быстро, - ответила Марина. - Зато он держит, когда врут.

Когда все разошлись, Марина осталась на кухне одна. Печь гудела низко, будто внутри сидел человек и дышал через зубы. Она сложила бумаги в папку, перевязала шнуром, положила рядом ключ из материнской шкатулки и только тогда заметила, что на последнем листе, где была выписка из постоя, внизу появилась новая строчка.

Её не было час назад.

«Материалы, ранее использованные частным лицом для пересмотра записи, подлежат описи».

Строка была написана тонким серым чернилом, тем же, что в светлогорских уведомлениях.

Марина медленно подняла голову.

В сенях никто не стоял. Дверь была закрыта.

Зола сидела у порога и смотрела не на Марину, а на папку с бумагами.

Глава 3. Временное положение

Резник пришёл в полдень, когда у лавки снова стояли люди. Не в ратушном пальто, а в простом дорожном, будто шёл не по службе, а к знакомым на чай. Но портфель держал на ремне, как щит.

- Можно в дом? - спросил он.

- Можно, - ответила Марина. - Только недолго. У нас приём.

На кухне он достал из портфеля плотный конверт с тёмно-зелёной полосой по краю. Печать Светлогорской Палаты, круглая, без вензелей, ровная, как глаз стеклянной пуговицы.

- Это уведомление о введении временного положения, - сказал Резник. - По пересмотру исключённых, изъятых и отложенных родовых записей.

Лидия перестала писать и подняла голову.

- Отложенных? - переспросила она.

- Да. Термин включён официально.

Марина взяла конверт, вскрыла ножом, вынула четыре листа и приложение на двух страницах. Плотная бумага, сдержанный язык, ни одной грубой формулировки.

Первые пункты звучали почти как победа. Палата признаёт необходимость пересмотра закрытых записей. Создаёт рабочий порядок. Гарантирует защиту заявителей от необоснованных отказов. Обязует местные учреждения принимать документы без задержек.

На третьем листе начиналась настоящая часть.

Частные источники памяти, в том числе родовые дома, могут участвовать в процедуре исключительно как вспомогательные поставщики сведений.

Марина перечитала строку дважды. Пальцы не дрогнули, но внутри что-то скрипнуло, как плохо подогнанная дверца.

- Дальше, - сказала Прасковья.

Марина перевернула страницу.

Материалы, ранее использованные частным лицом для пересмотра записей, подлежат обязательной описи уполномоченными служащими Палаты.

Лидия коротко выдохнула.

- Уже написали. До того, как пришли.

Резник опустил взгляд.

- Я понимаю, как это выглядит.

- Это не «как выглядит», - сказала Марина. - Это и есть.

Она дочитала до приложения. Там, в мягкой канцелярской форме, было ещё одно: дом Стожарских указан отдельным пунктом как «потенциальный частный источник вспомогательной памяти с расширенным архивным объёмом».

Не «независимый свидетель». Не «сторона процесса». Источник. Вспомогательный.

Марина положила бумаги на стол.

- Когда это вступает? - спросила она.

- С завтрашнего дня.

- Когда проверка?

- В течение десяти дней. Возможно раньше.

Арина поставила на стол тарелку с хлебом и солонкой. Руки у неё были холодные.

- Значит, они придут в архив? - спросила она.

- Придут, - ответила Марина.

- К коробке тоже?

Резник сжал губы.

- По формулировке могут попросить доступ к предметам, имеющим архивное значение.

Прасковья хмыкнула.

- Попросить могут много чего.

Марина поднялась.

- Резник, мне нужен официальный журнал приёма дел при доме. Зарегистрированный в ратуше сегодня.

- Сегодня?

- Сейчас.

- Не успеем.

- Тогда завтра утром в двери у меня будет Палата, а в городе слух, что мы прячем бумаги. Не успеем не подходит.

Резник несколько секунд молчал, потом кивнул.

- Нужны два свидетеля.

- Лидия и Арина.

- И пошлина.

Марина повернулась к Арине.

- В кассе хватит?

Арина уже открывала шкаф.

- Хватит. Но останется впритык.

- Значит, хлеб сегодня берём у Соломии в долг.

Из кухни они вышли втроём: Марина, Резник, Лидия. Арина осталась на приёме, с дощечкой и новой строкой мелом: «Приём до заката. Документы без обещаний». Люди у ворот читали, морщились, но стояли.

Ратуша пахла чернилами, мокрыми валенками и старым клеем. В коридоре было тесно, как на почте перед праздником. Резник провёл их через боковую дверь к своему столу.

- Пишите, - сказал он Марине, подавая бланк. - «Журнал учёта дел, принимаемых домом Стожарских в порядке первичного разбора».

Марина писала аккуратно, без лишних слов. Лидия подписала как свидетель. Вторую подпись поставил Резник.

- Арининой нет, - заметила Марина.

- Довезёте до вечера, - ответил Резник. - Иначе акт не закрою.

Пока он подшивал лист в реестр, дверь кабинета открылась. На пороге стоял человек в светлом дорожном пальто, вежливый, сухой, с чистыми перчатками. Внутрь он не вошёл, остался на доске порога, будто и так имел право быть в разговоре.

- Простите, господа, - сказал он. - Я из Светлогорска. Управление пересмотра. К кому по вопросу предварительной описи?

Резник побледнел едва заметно.

- Приём по записи, - отрезал он.

Человек улыбнулся.

- Разумеется. Я запишусь. Фамилия Юшков. Старший служащий.

Он положил на край стола визитку и вышел так же тихо, как вошёл.

Марина взяла карточку. На обороте карандашом было приписано:

«Вежливость ускоряет процедуру».

Вечером в доме собрались все, кто должен был услышать новость сразу: Глеб Заостровский, Соломия Андреевна, Кузьма Игнатьич, Арина, Лидия, Прасковья, Марина.

Глеб приехал с границы позже остальных, с инеем на воротнике. Сел у печи, не снимая перчаток.

- Читал, - сказал он, когда Марина закончила. - Хорошо написано. Значит, очень плохо.

- Они зовут это «сотрудничеством», - сказала Соломия.

- Они зовут это «вспомогательной функцией», - поправила Марина.

Кузьма медленно кивнул.

- Если подпишешь, дом станет складом при Палате.

- Если не подпишу, попытаются взять силой через процедуру.

Глеб снял перчатку и взял кружку с кипятком. Через минуту Марина увидела, как вода перелилась ему на пальцы.

- Обжёгся, - сказала она.

Он посмотрел на руку, словно увидел её впервые.

- Уже?

Прасковья отвернулась к окну.

- Граница тянет. Не время мериться кто прав. Время ставить правила.

Марина разложила бумаги на столе.

- Завтра вывешиваем порядок приёма дел. Отдельно фиксируем подложные случаи. Отдельно - сомнительные документы. Копии в ратушу ежедневно. Ни одной бумаги без акта.

Лидия кивнула.

- И отдельная папка на «отложенных».

- Да.

Соломия постучала по столу костяшками.

- Я дам вам в лавку ещё хлеба и муки. В долг на неделю. Но слухи уже пошли. На рынке говорят, что у Стожарских теперь можно купить справку.

Арина резко подняла голову.

- Кто говорит?

- Все понемногу. Значит, кто-то кормит хорошо.

Марина записала в блокнот: «Слух о продаже справок - источник через рынок». Закрыла блокнот, посмотрела на Глеба.

- Граница?

- Сегодня ночью был сбой, - ответил он. - Не проход. След. Как будто запись о переходе появилась раньше шага.

Лидия побледнела.

- Опять «до внесения»?

Глеб кивнул.

- На льду у столба нашли бумажную крошку с тем же штампом.

После его слов в кухне стало холодно, хотя печь горела ровно.

Перед сном Марина пошла в архив. Взяла новую папку, вывела на корешке: «ОТЛОЖЕННЫЕ», поставила дату. Когда открыла шкаф, чтобы убрать туда уведомление Палаты, обнаружила ещё один конверт, которого утром не было.

Тонкая бумага, печать Светлогорска, личная помета: «М. Стожарской. В руки».

Внутри - короткое письмо.

«Уважаемая Марина Сергеевна.

Учитывая ваше практическое участие в делах пересмотра, приглашаем вас к неформальной встрече для согласования статуса дома Стожарских в новом порядке.

С уважением, Сомов».

Дата стояла завтрашняя.

Глава 4. Касса не сходится

Утром Арина пришла на кухню с кассовой книгой под мышкой и с таким лицом, с каким люди несут не отчёт, а нож.

- Не сходится, - сказала она.

Марина подняла голову от письма Сомова.

- На сколько?

- На восемь серебром и две медью. Мелочь. Но не ошибка.

Она раскрыла книгу, положила рядом накладные, короб с монетами и свернутую тряпицу с жетонами. Пальцы у неё дрожали от злости, не от страха.

- Я пересчитала вчера ночью, потом встала раньше и пересчитала снова. Потом подняла три дня. Не сходится только там, где были те, с «синим воском».

Марина подвинула книгу к себе. В строках, между обычными записями о хлебе, свече, соли и нитках, стояли чужие покупки: «воск печатный синий», «бумага реестровая», «перо тонкое служебное». Почерк не Арины, но похож так, чтобы спорить было трудно.

- Кто имел доступ?

- Никто. Книга всё время при мне или под прилавком.

- Под прилавком как запирается?

Арина поджала губы.

- Никак. На крюк.

Марина закрыла книгу.

- С этого дня замок.

- Уже купила.

Марина посмотрела на неё внимательнее. Тёмные круги под глазами. Волосы собраны второпях. На правом рукаве мука, на левом чернильное пятно.

- Ты спала?

- Час.

- Сегодня после полудня поспишь.

- Не посплю. У нас очередь.

В этом упрямстве было больше хозяйки, чем в любой красивой речи.

Перед открытием Марина вывесила на дверь правила приёма. Коротко, без мягкости:

1. Дом Стожарских принимает документы для первичного разбора.

2. Дом не обещает восстановление записи.

3. Оплата берётся только за копирование, бумагу и работу с делом.

4. Поддельные документы фиксируются актом и передаются в ратушу.

5. Проситель имеет право получить копию акта.

Под последней строкой мелко: «Порядок зарегистрирован в ратуше».

Первые полчаса люди читали молча. Потом началось.

- То есть вы ещё и деньги берёте? - крикнул кто-то из середины.

- За бумагу и копии, - ответила Марина.

- А если денег нет?

- Тогда принимаем без копий. Но в порядке очереди.

- Это Палата вас научила?

- Палата меня ничему не учила.

Голоса поднялись. Кто-то шепнул про «продажу справок». Кто-то, наоборот, встал на защиту: «Пусть порядок, а то в толпе не пробьёшься». Двор гудел, как котёл перед закипанием.

В этот момент у калитки остановился экипаж без герба. Из него вышел вчерашний Юшков, вежливый, чистый, с папкой под мышкой.

- Доброе утро, - сказал он. - Я по вопросу предварительной описи.

Марина не пригласила его в дом.

- По записи через ратушу.

Юшков улыбнулся.

- Разумеется. Но я могу оставить перечень предметов, которые мы попросим подготовить заранее. Чтобы вам было легче.

Он протянул лист. Перечень был длинный и очень точный: архивные книги, родовые папки, переписка по делам вычеркнутых, акты дома, кованая коробка, шкатулка с ключом, частные заметки хозяйки.

Марина вернула лист обратно.

- Последние два пункта не предметы описи.

- Это решит комиссия.

- Комиссия решит на месте.

Юшков на секунду задержал взгляд на её лице, потом кивнул:

- Как скажете. Тогда до встречи.

Он сделал шаг к калитке и вдруг, будто между прочим, добавил:

- Кстати, в случае добровольного согласования статуса часть архивов может быть исключена из обязательного осмотра.

Марина почувствовала, как во дворе стало тише. Люди слышали каждое слово.