Я выбрала любовь , хотя это опасно

ГЛАВА 1. ТАНЕЦ У РЕКИ

Свобода — это не место, где ты

находишься, а состояние души,

которое ты выбираешь, даже когда

весь мир говорит тебе, что ты

должна быть в клетке.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо над королевством Ронденмар в густые оттенки малинового, золотого и фиолетового. Лучи уходящего светила просачивались сквозь кроны старых дубов, создавая на траве причудливые узоры из света и тени, которые танцевали вместе с ветром. Река Терн, извиваясь серебряной лентой среди бескрайних полей пшеницы, отражала угасающее небо, превращаясь в зеркало, в котором мир казался перевёрнутым и почти нереальным. Это было одно из тех мгновений, когда природа словно замирала в ожидании чего-то важного, когда воздух становился гуще, а звуки — мягче, будто весь мир готовился к чему-то, что должно было изменить ход истории.

Кассандра стояла босиком на прохладной траве, чувствуя, как каждый стебелёк касается её кожи, словно природа сама приветствовала её. Она подняла руки к небу и позволила себе раствориться в этом мгновении. Ветер играл с её длинными каштановыми волосами, которые были распущены и спадали на плечи мягкими волнами — так она никогда не позволяла себе ходить в замке, где каждая прядь должна была быть уложена по строгим правилам этикета. На ней было простое льняное платье светло-зелёного цвета, которое сшила для неё соседка, вдова Марта. Оно было грубым на ощупь, совсем не похожим на те шёлковые и бархатные наряды, которые она носила в прошлой жизни. И это было чудесно. Она чувствовала, как ткань касается её кожи, как ветер проникает сквозь неё, и это ощущение было более реальным, чем все роскошные платья, которые она когда-либо носила.

Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Воздух пах речной свежестью, мокрой травой, полевыми цветами и чем-то ещё — чем-то неуловимым, что она никогда не чувствовала в замке. Запахом свободы. Запахом жизни, которую она сама выбрала. Никаких духов с примесью лилий и амбры, которыми пропитывались покои замка Торонт, никакого тяжёлого запаха воска от свечей и благовоний, которые использовали для маскировки запахов старого камня и сырости. Здесь воздух был настоящим. И она была настоящей. Впервые за двадцать два года она чувствовала, что дышит полной грудью, что каждый вдох наполняет её не просто воздухом, а жизнью, смыслом, свободой.

Она начала танцевать. Сначала медленно, неуверенно, будто тело вспоминало движения, которые были подавлены годами сдержанности и страха. Её руки дрожали, когда она поднимала их, и она чувствовала, как мышцы напрягаются, словно забыли, что такое двигаться свободно. Но постепенно она увлеклась, позволив себе двигаться так, как чувствовала. Её руки описывали плавные дуги в воздухе, ноги легко ступали по траве, и она кружилась в этом бесконечном поле, под этим бесконечным небом, чувствуя себя частью чего-то большего. Она была не герцогиней, не пешкой в политических играх, не дочерью, которая должна была оправдывать ожидания. Она была просто женщиной. Женщиной, которая танцевала у реки на закате. Женщиной, которая наконец позволила себе быть собой.

Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Это были слёзы облегчения. Слёзы радости. Слёзы освобождения. Она не плакала так ни разу в своей жизни — даже в детстве, когда умерла её мать, даже когда отец объявил о её помолвке с наследным принцем. Тогда она сдерживалась, потому что ей говорили, что леди не плачут. Она должна была быть сильной, она должна была быть идеальной, она должна была быть примером для младшей сестры. Но здесь, в этой деревушке, где никто не знал её настоящего имени и титула, она могла плакать сколько угодно. Она могла кричать, если хотела. Она могла смеяться громко и не бояться, что кто-то осудит её. Она могла быть собой.

Она кружилась и кружилась, пока земля под её ногами не начала вращаться вместе с ней, и она не почувствовала, что парит. В этот момент она была свободна. По-настоящему свободна. Свободна от ожиданий, от страхов, от необходимости быть идеальной. Она была просто Элисией — простой девушкой, которая делала чернила и танцевала у реки. Она была никем и одновременно всем. Она была той, кого никто не знал, и это давало ей силу, которую она никогда раньше не чувствовала.

Золотистые поля пшеницы простирались вокруг неё на много миль, колыхаясь под лёгким ветром, словно море, в котором можно было утонуть с головой. Высокая пшеница доходила ей почти до пояса, и когда она танцевала, её платье касалось колосьев, и они издавали тихий, сухой шелест, похожий на шёпот тысяч голосов. Этот шёпот был как музыка, как песня природы, которая аккомпанировала её танцу. Вдали виднелись холмы, покрытые изумрудной зеленью, а за ними — тёмная полоса леса, где, по слухам, жили лесные духи и древние магические существа. Лес был старым, как время, и хранил в себе тайны, которые никто не мог разгадать. Говорили, что там водятся единороги, что в глубине леса есть поляна, где исполняются желания, и что те, кто заблудился в этом лесу, могут выйти из него совсем другими людьми — если вообще выйдут.

На берегу реки возвышался старый дуб — огромный, величественный, с ветвями, которые простирались в разные стороны, словно руки, обнимающие мир. Его кора была покрыта мхом и лишайниками, а корни, толщиной с руку взрослого мужчины, уходили глубоко в землю, связывая его с древней историей этих мест. Говорили, что дубу было больше пятисот лет, что он видел приход и уход королей, войны и мир, любовь и предательство. Под его кроной искали убежище влюблённые, под ним назначали встречи тайные агенты, а иногда к нему приходили просто те, кто хотел побыть в тишине и покое. Кассандра полюбила этот дуб с первого дня, когда увидела его. Он казался ей хранителем, который видел её страдания и теперь наблюдал за её освобождением. Она часто сидела под ним часами, чувствуя его силу и мудрость, и он, казалось, отвечал ей тихим шелестом листьев, словно говорил: «Ты в безопасности. Ты дома».

Она остановилась на мгновение, чтобы перевести дыхание, и посмотрела на своё отражение в реке. Вода была такой прозрачной, что она видела каждый камушек на дне — гладкий, отполированный веками, будто сама природа растила их для того, чтобы кто-то однажды ступил на них босыми ногами. Но лицо, которое она видела в отражении, всё ещё было чужим. Овальное, с острым подбородком, тёмными глазами, которые всегда смотрели с вызовом, и губами, привыкшими к недовольной гримасе. Это было лицо Эстеллы — её младшей сестры, которая теперь носила её тело и жила её жизнью. Кассандра смотрела на это отражение и пыталась привыкнуть к нему, пыталась увидеть в нём себя. Но каждый раз, когда она смотрела в воду, она видела чужую женщину, которая смотрела на неё с той же растерянностью, которую чувствовала она сама.

Кассандра вздохнула и отвела взгляд. Она привыкала к этому новому лицу. Постепенно, день за днём, она начинала видеть в нём себя — не потому, что черты менялись, а потому, что душа, которая смотрела из этих глаз, была её собственной. Она знала, что рано или поздно она вернёт своё тело, но пока она была благодарна за возможность начать всё сначала. Она была благодарна за то, что могла быть Элисией, могла быть никем, могла быть свободной.

Она снова начала танцевать, на этот раз медленнее, более осознанно. Она двигалась под мелодию, которую пел ветер, под ритм, который задавала текущая вода. Её руки поднимались и опускались, как крылья птицы, и она чувствовала, как каждый мускул её тела расслабляется, как напряжение, которое она носила в себе годами, начинает таять. Она была подобна цветку, который наконец распустился после долгой, холодной зимы. Она была подобна птице, которая вырвалась из клетки и впервые почувствовала ветер под крыльями. Она была подобна реке, которая нашла путь к морю после долгих лет блуждания.

Где-то вдалеке слышался лай деревенской собаки, звон колокольчика на шее пасущейся коровы, редкий смех детей, играющих у околицы. Обычная жизнь. Простая жизнь. Та, о которой Кассандра когда-то могла только мечтать, сидя в своей золотой клетке — герцогском поместье Торонт. Она думала о том, как жила раньше, и это казалось ей сном — плохим сном, от которого она наконец проснулась. Каждое утро начиналось с того, что её будила служанка, которая помогала ей одеться в сложное платье с корсетом, который сжимал рёбра так сильно, что она едва могла дышать. Затем следовал завтрак в строгом соответствии с этикетом, где каждый взгляд, каждое слово были выверены. После — бесконечные уроки этикета, танцев, истории, политики. Вечером — балы или приёмы, где она должна была улыбаться незнакомым людям, говорить правильные вещи и никогда, никогда не показывать своих истинных чувств.

Теперь всё было по-другому. Каждое утро она просыпалась от того, что первые лучи солнца касались её лица, и могла лежать в постели столько, сколько хотела. Она могла завтракать простым хлебом с мёдом и молоком, не боясь нарушить правила. Она могла ходить босиком по траве, не беспокоясь о том, что кто-то осудит её. Она могла быть собой. И это было самым ценным, что она когда-либо имела.

— Элисия! — донёсся до неё звонкий детский голос, вырывая её из размышлений.

Кассандра — нет, теперь она была Элисией — открыла глаза и обернулась. К берегу реки бежала маленькая девочка с рыжими волосами, собранными в два торчащих хвостика. Это была Мира, дочь местной травницы, госпожи Ирмы. Ей было лет семь или восемь, и она была одним из самых ярких созданий, которых Кассандра когда-либо встречала. Мира была любопытной, непосредственной и бесконечно доброй — качества, которые были так редки в мире, откуда Кассандра пришла. Она всегда улыбалась, всегда была полна энергии, всегда готова была задавать вопросы и узнавать новое. Её глаза сияли жизнью, и Кассандра часто завидовала этой способности видеть мир таким ярким и прекрасным.

— Элисия, ты опять танцуешь одна? — Мира остановилась в нескольких шагах от воды, запыхавшаяся, с горящими глазами. Её хвостики растрепались от бега, а на платье были зелёные пятна от травы. — Можно я с тобой? Я тоже хочу танцевать! Я смотрела на тебя из окна и думала, что ты выглядишь как фея.

Кассандра улыбнулась — легко и свободно, той улыбкой, которую она никогда не позволяла себе в замке. Там улыбки были отточенными, вежливыми, сдержанными, — те, что показывают ровно столько, сколько требуется по этикету. Здесь она могла улыбаться так, как чувствовала, не думая о том, кто и как это воспримет.

— Конечно, Мира. Иди сюда. Я научу тебя танцевать так, как танцует ветер.

Девочка скинула свои потрёпанные башмачки и с визгом вбежала в воду. Холод заставил её подпрыгнуть, но она тут же рассмеялась и закружилась, пытаясь повторить движения, которые только что видела. Она была неуклюжей, но в её неуклюжести было столько искреннего счастья, что Кассандра почувствовала, как её собственное сердце наполняется теплом. Мира не боялась быть смешной, не боялась упасть, не боялась сделать ошибку. Она просто танцевала, потому что это приносило ей радость. И Кассандра завидовала этой способности — способности быть свободной от страха быть осуждённой.

— Ты так красиво танцевала, — сказала Мира, выдыхая воздух. — Как принцесса. Или как фея из сказок, которые мама рассказывает. Ты знаешь сказку о девушке-авантюристке, которая была крестьянкой и стала рыцарем? Мама говорит, что эта сказка основана на реальных событиях, и что когда-то давно жила девушка, у которой был артефакт, и она стала самой могущественной воительницей в королевстве. Я хочу быть такой, как она, когда вырасту. Я хочу иметь артефакт и совершать подвиги.

Кассандра рассмеялась. Она знала эту легенду — все в Ронденмаре знали её. Это была история о девушке по имени Мираэль, которая родилась в бедной семье, но обладала артефактом — медальоном, который давал ей силу видеть будущее. С помощью этого артефакта и своего стратегического ума она стала верным и могучим рыцарем королевства. Это была история о том, что даже самый скромный человек мог подняться, если у него было мужество и сила духа. Кассандра часто думала об этой легенде и о том, как она сама оказалась в центре подобной истории — только её артефактом было карманное зеркало, а её силой — способность видеть правду сквозь иллюзии.

— Я не принцесса, Мира, — мягко сказала она, опускаясь на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с девочкой. — Я просто... я просто люблю танцевать. Это помогает мне думать. Это помогает мне чувствовать себя живой.

— О чём? — Мира наклонила голову, в её глазах загорелось любопытство, свойственное только детям. Они видели мир в его истинной сути, без масок и условностей. — Ты грустная? Ты иногда такая грустная, Элисия. Я вижу. Даже когда ты улыбаешься. Моя мама говорит, что глаза — это зеркало души, и когда я смотрю на твои глаза, я вижу в них что-то... что-то, чего я не могу объяснить. Что-то глубокое, как река.

Кассандра замерла. Эта маленькая девочка с рыжими хвостиками видела больше, чем все придворные лорды и леди, с которыми она общалась годами. Они видели маску, а Мира видела душу. Это и пугало, и одновременно согревало где-то глубоко внутри. Кассандра поняла, что даже здесь, в этой деревушке, где она пыталась спрятаться, её истинная сущность проступала сквозь маску Элисии, как свет сквозь трещину в стене.

— Немного грустная, — призналась она тихо, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Но я стараюсь не грустить. Здесь так красиво, как можно грустить в таком месте? Посмотри на небо, на воду, на эти поля. Как можно грустить, когда мир так прекрасен?

Она обвела рукой горизонт: бескрайние поля пшеницы, старый дуб, возвышающийся над всем, словно страж этого мира, и её маленький домик у самого леса — её домик. Домик, в котором она жила уже три недели и который всё ещё казался ей чудом. Три недели — так мало и так много. Три недели свободы, которые изменили её больше, чем все двадцать два года, проведённые в замке. Она всё ещё не могла поверить, что это реальность, что она действительно может просыпаться каждое утро и не бояться того, что её ждёт впереди.

— А почему ты улыбаешься, когда танцуешь? — спросила Мира, прыгая по воде и разбрызгивая капли, которые сверкали в лучах заката, как бриллианты. — Ты будто разговариваешь с кем-то невидимым. Ты будто шепчешь секреты ветру. Ты будто прощаешься с кем-то.

Кассандра снова улыбнулась. Девочка была права. Когда она танцевала, она чувствовала, что говорит с собой — со своей настоящей собой. Той, которую похоронили под слоями этикета, обязательств и страха разочаровать семью. Танцы у воды, наедине с ветром и закатом, были её тайным диалогом с душой, с той свободной и бесстрашной Кассандрой, которая жила в ней в детстве, но была похоронена заживо под тяжестью ожиданий.

— Я танцую для себя, — сказала она. — И для ветра. И для этого дуба, который слушает меня так же внимательно, как ты сейчас. Он мой самый старый и мудрый друг, Мира. Он видел столько людей, столько историй, и он никогда никому не рассказывает их. Он хранит тайны лучше любого человека.

Мира захихикала, зажимая рот ладошкой, и её смех был похож на перезвон колокольчиков.

— Ты странная, Элисия. Но хорошая. Можно я буду приходить к тебе танцевать? Мы будем танцевать вместе? Мама говорит, что я неуклюжая, но с тобой у меня получается лучше. Ты не смеёшься надо мной, когда я падаю, ты просто говоришь «вставай и продолжай», и я встаю и продолжаю. Ты мне как старшая сестра, Элисия. У меня нет старшей сестры.

— Конечно, Мира. Приходи, когда захочешь. Ты всегда желанный гость в моём доме. И ты не неуклюжая, ты просто учишься.

Кассандра протянула руку и погладила девочку по голове. Теперь она понимала, почему простые люди так ценят свои семьи и общины. Здесь, в деревушке Крайние Холмы, никто не оценивал тебя по титулу или состоянию. Здесь судили по делам. Она помогала соседям с травами, потому что знала немного о лечебных свойствах растений — это было частью её образования, которое она получала в замке, где всё сводилось к тому, чтобы быть полезной для семьи. Она делала чернила для местного писаря и для лавочников, и за это её приняли. Просто приняли. Без условий, без ожиданий, без требований быть лучше, выше, совершеннее.

Когда Кассандра только оказалась здесь, три недели назад, она была в ужасном состоянии. Она бежала из замка Торонт, не оглядываясь, в теле своей младшей сестры, с одним лишь маленьким карманным зеркалом в кармане и с несколькими серебряными монетами, которые она нашла в кармане платья, надетого на неё — на Эстеллу. Она не знала, куда идти, у неё не было плана, не было цели. Только инстинкт — бежать, прятаться, выживать. Но ноги сами привели её сюда, в эту деревушку на окраине королевства, где никто не задавал вопросов и где она могла начать всё заново.

Она выбрала этот путь не потому, что была смелой. Она выбрала его потому, что у неё не было выбора. И потому, что глубоко внутри она понимала: судьба даёт ей шанс начать всё сначала. Шанс, которого она никогда бы не попросила, но который приняла с открытым сердцем, потому что даже в самые тёмные моменты она знала, что должна двигаться вперёд, должна жить. Она должна была доказать самой себе, что может существовать вне стен замка, вне титулов и обязанностей.

Кассандра вздохнула и опустила взгляд на воду. Её отражение искажалось рябью, которую создавали ноги Миры, но она знала, что видит там не своё лицо. Она видела лицо Эстеллы — овальное, с острым подбородком, тёмными глазами, которые всегда смотрели с вызовом, и губами, привыкшими к недовольной гримасе. Сама Кассандра была светлее: мягкие черты, большие серые глаза, которые часто казались задумчивыми, и спокойная, почти меланхоличная улыбка. Теперь её лицо было чужим. И ей предстояло привыкнуть к этому. Она должна была научиться смотреть в зеркало и видеть не сестру, а себя.

«Но я привыкну, — сказала она себе, поднимая голову и глядя на закат, который окрашивал небо в новые оттенки. — Я привыкну, потому что у меня нет выбора. И потому что я, наконец, свободна».

В тот день, когда ритуал Эстеллы сработал, Кассандра проснулась в теле сестры и почувствовала не панику, а странное облегчение. Это было похоже на то, как если бы с её плеч сняли тяжёлый груз, который она носила всю жизнь. Она долго стояла перед зеркалом в комнате Эстеллы, вглядываясь в это новое лицо, и вдруг поняла: она может исчезнуть. Она может стать никем. И это «никто» было самым заманчивым, что она когда-либо представляла.

Она оделась в простую одежду, нашла немного денег и выскользнула из замка через кухонный выход, которым пользовалась только прислуга. Она знала о нём потому, что всегда была наблюдательной и помнила каждую деталь своего дома. Никто не остановил её. Эстелла в её теле уже начала разыгрывать спектакль, и все были заняты новой «Кассандрой», которая вдруг стала такой резкой и властной. Никто не заметил, как тихая и незаметная Эстелла покинула замок. Это была идеальная возможность, и Кассандра воспользовалась ею, не оглядываясь назад.

Кассандра почти засмеялась, вспомнив это. Её сестра всегда мечтала быть ею — старшей, более удачливой, более приближенной к трону. Эстелла завидовала её положению, её предполагаемой красоте и вниманию, которое она получала от родителей и от Ксавьера, наследного принца. Но Кассандра никогда не хотела всего этого. Она хотела сидеть в библиотеке с книгой, гулять по саду без сопровождения фрейлин, просто дышать свободно. А вместо этого она была герцогиней-невестой, пешкой в политической игре, игрушкой, которую можно было использовать для укрепления союзов.

Теперь всё закончилось. Она была Элисией. Простой, почти нищей девушкой, которая живёт в маленьком домике у реки и делает чернила. Она могла быть кем угодно, и никто не требовал от неё быть идеальной. Никто не говорил ей, как одеваться, что говорить, как улыбаться. Никто не оценивал каждый её шаг и не обсуждал за спиной. Она была свободна. И это было лучше любого титула.

— Элисия, а почему ты не замужем? — вдруг спросила Мира, вырывая её из мыслей. — Ты красивая и добрая. Если бы я была мужчиной, я бы на тебе женилась. Ты бы научила меня танцевать, и мы бы каждый вечер танцевали у реки, а потом пили чай с мёдом и смотрели на звёзды.

Кассандра фыркнула, едва сдерживая смех. Слова Миры были такими непосредственными и искренними, что они согревали её душу, как тёплое одеяло в холодную ночь.

— Потому что я хочу быть свободной, Мира. Замужество — это... это сложно. Иногда это клетка, даже если клетка золотая. Иногда это означает, что ты должна быть не той, кем хочешь быть, а той, кем тебя хотят видеть другие. Я не хочу быть чужой мечтой. Я хочу быть собой.

— А что такое золотая клетка? — нахмурилась девочка, её брови сошлись на переносице, и она выглядела такой серьёзной, что Кассандра с трудом сдерживала улыбку. — Клетка — это для птиц. А люди не могут жить в клетках.

— Это когда у тебя есть всё, что можно купить за деньги, но нет того, что нельзя купить, — объяснила Кассандра, глядя на закат. — Когда ты должна делать то, что от тебя ждут, а не то, что хочешь сама. Когда ты окружена людьми, но чувствуешь себя одинокой. Когда ты носишь красивое платье, но не можешь дышать в нём.

Мира помолчала, переваривая слова, а потом сказала с детской прямотой, которая свойственна только детям, — они видят суть вещей, не обременённые сложностями взрослой жизни:

— Тогда не выходи замуж за того, кто посадит тебя в клетку. Выйди за того, кто будет танцевать с тобой у реки. Выйди за того, кто будет смеяться с тобой и не будет говорить тебе, что ты должна быть другой. Мама говорит, что настоящая любовь — это когда ты можешь быть собой, и тебя всё равно любят. Мой папа умер, когда я была маленькой, но мама говорит, что он любил её такой, какая она есть, даже когда она злилась или плакала. Я хочу такую любовь.

Кассандра замолчала. Простые слова ребёнка ударили её в самое сердце, проникнув сквозь все барьеры, которые она выстроила вокруг себя. За того, кто будет танцевать с ней у реки. Кто будет видеть в ней не пешку и не политический актив, а женщину. Женщину с её мечтами, страхами, с её потребностью в тишине и свободе. Она думала о Ксавьере — о том, что когда-то, десять лет назад, он был именно таким. Он увидел в ней не просто герцогиню, а девочку, которая боялась танцевать, и протянул ей руку. Но тогда она была слишком молодой, слишком напуганной, чтобы понять, что он мог быть тем, кого она искала.

Она хотела сказать что-то в ответ, но в этот момент ветер изменил направление, и она услышала звук копыт. Кто-то ехал по дороге, что вела к реке. Этот звук был редким в деревне — здесь почти все ходили пешком, и только торговцы иногда проезжали на телегах. Конь — это было нечто особенное. Значит, кто-то важный. Кто-то, кто мог нарушить её покой.

Кассандра настороженно подняла голову. Её первым инстинктом было спрятаться. За три недели в деревне она научилась быть незаметной, избегать лишних взглядов. Только сейчас, когда она разговаривала с Мирой, она на мгновение забыла об осторожности. И теперь это могло стоить ей всего, что она построила.

Она повернула голову в сторону дороги и увидела всадника. Он был далеко, но даже на таком расстоянии она могла разглядеть, что это не простой путник. Конь был чёрным, крупным, явно боевой породы, с серебряной сбруей, украшенной гербом — изображением льва, стоящего на задних лапах, с короной на голове. Это был герб королевской семьи Бауэн. Всадник сидел прямо, уверенно, как человек, привыкший повелевать. Плащ на нём был тёмно-синим, почти чёрным, и развивался на ветру. Даже не видя лица, Кассандра почувствовала — этот человек опасен. Или, по крайней мере, он здесь не просто так.

— Мира, беги домой, — тихо сказала она, не сводя глаз с всадника. Её голос был спокойным, но в нём звучала сталь, которая появлялась у неё только в моменты реальной опасности. — Беги и скажи маме, что к нам кто-то приехал. Быстро. И не говори никому, что ты видела меня здесь. Никому. Поняла?

— Но ты... — начала Мира, и в её глазах появился страх, который она не могла скрыть. Она видела, как изменилось лицо Элисии, как оно стало серьёзным и напряжённым.

— Беги, Мира. Сейчас. Я справлюсь. Всё будет хорошо.

Девочка, почувствовав тревогу в голосе, послушно выбежала из воды, натянула свои потрёпанные башмачки и побежала к деревне, оглядываясь через плечо, пока не скрылась за поворотом дороги. Кассандра осталась стоять у воды, глядя на приближающегося незнакомца. Её сердце билось быстрее — она не знала почему, но внутри неё зашевелился древний инстинкт опасности, который, как она думала, она давно похоронила под слоями учтивости и сдержанности.