Укрощение строптивого доктора

Глава 8

В операционной меня встретила привычная прохлада – здесь всегда поддерживали температуру чуть ниже комнатной, чтобы хирургам было комфортно работать под жарким светом ламп и в плотных халатах. Я вошла следом за Алиевым, удерживая руки перед собой в стерильной позиции «молитвы».

Медсестра-анестезистка проводила меня удивленным взглядом поверх маски, но промолчала. В царстве Алиева вопросы задавал только один человек, и это была точно не она.

Когда я облачилась в стерильный халат и натянула перчатки, звук хлопнувшего латекса на запястьях прозвучал подобно выстрелу стартового пистолета.

— Вставайте вторым ассистентом, Алина, — Алиев уже занял позицию у стола, над которым нависала огромная, похожая на НЛО тарелка бестеневой лампы. — Ваша задача – держать поле. И ради бога, не дышите мне под руку.

Я подошла к столу. Пациентка, крупная женщина лет пятидесяти, была скрыта под зелеными простынями, оставляя нашему вниманию лишь квадрат кожи на животе, густо смазанный йодом до цвета темного янтаря.

— Скальпель.

Тон Алиева изменился мгновенно. Исчезла надменность, исчез сарказм. В голосе зазвенела сухая, предельная концентрация. Марина, опытная операционная сестра, вложила инструмент в его ладонь еще до того, как он закончил фразу.

Первый разрез прошел пугающе легко. Кожа разошлась под острым лезвием мягко и сочно, словно перезрелый персик, обнажая яркую, пульсирующую плоть. Я тут же промокнула выступившую кровь марлевой салфеткой. Алиев даже не кивнул. Он работал в высоком темпе, экономя каждое движение. Казалось, он заранее просчитал всю операцию на десять ходов вперед, как гроссмейстер.

Мне достались крючки – тяжелые металлические инструменты для разведения краев раны. Работа статичная, неблагодарная и изматывающая: нужно стоять неподвижно часами, удерживая натяжение, пока мышцы спины наливаются свинцом, но при этом следить за каждым действием хирурга, чтобы не перекрыть ему обзор.

— Глубже, — скомандовал он.

Я потянула металл на себя, открывая доступ к брюшной полости. Первым ассистентом стоял молодой ординатор Костя – парень толковый, но сегодня он явно нервничал. Его руки в перчатках подрагивали, и он то и дело суетился, пытаясь предугадать желания шефа, но все время невпопад.

В операционной повисла плотная рабочая тишина, которую нарушали лишь ритмичный писк кардиомонитора, шипение отсоса и короткие команды Алиева:

— Коагулятор. Зажим. Еще. Вижу сосуд.

Стоя плечом к плечу с Костей, я видела, как Алиев работает.

Боже, что это были за руки.

Здесь, под ярким светом ламп, он преображался. Его пальцы двигались с невероятной, почти неестественной точностью, обходя нервные окончания и сплетения сосудов. Он вязал узлы так быстро, что взгляд едва успевал фиксировать мелькание нити.

Мое раздражение на него улетучилось, сменившись чистым профессиональным восторгом. Я видела, как он импровизирует в моменты, когда анатомия пациента преподносила сюрпризы, и эти решения были виртуозными.

Внезапно ситуация изменилась. Опухоль, которую мы удаляли, оказалась спаяна с крупным сосудом, чего не показали снимки КТ. Кровь хлынула в рану, мгновенно скрывая операционное поле.

— Черт, — выдохнул Алиев. — Марина, зажим Бильрота. Живо!

Костя запаниковал. Он сунулся с отсосом прямо под руку Алиеву, пытаясь убрать кровь, но сделал только хуже – задел инструментом край сосуда. Кровотечение усилилось.

— Убери руки! — рявкнул Алиев. — Ты мне сейчас артерию порвешь!

Костя отшатнулся, бледный как полотно. Его руки тряслись так, что инструменты в них мелко звякали друг о друга.

Алиев на секунду поднял глаза. Взгляд у него был страшный.

— Пошел вон отсюда! — проорал он ему буквально в лицо. — Алина, меняйтесь местами.

— Что? — выдохнула я.

— Вставай первым ассистентом! Быстро! — приказал он, не терпя промедления. — Костя, бери крючки или вали отсюда к чертовой матери, мне плевать! Смирнова, сюда!

Я метнулась на место ординатора. Времени на страх не было. Я видела алую лужу, в которой тонул зажим.

— Отсос, — скомандовала уже я, перехватывая трубку.

Я работала аккуратно, убирая кровь именно там, где нужно, освобождая Алиеву обзор, но не мешая его движениям.

— Зажим, — Алиев протянул руку.

Марина замешкалась. Я схватила инструмент со столика и с силой вложила кольца в его ладонь и сразу под нужным углом.

Щелк. Кровотечение остановилось.

— Сухо, — выдохнул Алиев через секунду. — Шьем. Викрил, тройка.

Костя, красный от стыда, стоял на моем прошлом месте и держал крючки, а я осталась стоять справа от Алиева. На месте первого ассистента.

Следующие сорок минут превратились в какой-то безумный танец. Мы работали в пугающем унисоне. Я перестала ждать команд. Просто видела, куда движется его рука, и заранее готовила поле. Он только собирался попросить салфетку, а я уже осушала края раны. Он тянулся за ножницами, а я подавала их кольцами вперед, вкладывая в пальцы.

Мы словно подключились к одной нейросети. Исчезли медсестра Смирнова и заведующий Алиев. Остались четыре руки, которые спасали жизнь. Я чувствовала жар его тела, его локоть периодически касался моего, и это не мешало – наоборот, это помогало чувствовать ритм.

— Ножницы, — бросил он.

— Держи, — я подала.

— Лигатуру.

Марина не успевала за нами. Я сама брала нити, сама отрезала концы, сама ассистировала при наложении швов.

Когда последний узел на коже был завязан, Алиев отбросил пинцет в лоток. Инструмент звякнул о металл, ставя резкую, финальную точку в операции.

— Закончили, — объявил он, отступая от стола и срывая маску с лица. — Всем спасибо. Пациентку в реанимацию. Костя... — он посмотрел на понурого ординатора. — В морг, на практику. Учиться анатомии и лечить нервы.

Он стянул перчатки вместе с халатом и вышел, даже не взглянув на меня.

Я осталась у стола, чувствуя, как гудят ноги и ноет спина, но усталость перекрывало горячее, пьянящее чувство триумфа. Я справилась. И я стояла первым номером.

— Ну ты даешь, Алина, — Марина качала головой, собирая инструменты. — Вы с ним прям спелись. Обычно на таких кровотечениях он матом кроет, стены дрожат. А тут... тишина. Ну почти.

Я улыбнулась и направилась к выходу. Руки все еще подрагивали от напряжения.

В предоперационной Алиев стоял, прислонившись спиной к кафельной стене и закрыв глаза. Его грудь тяжело вздымалась, словно он только что пробежал стометровку. Сорванная маска болталась на шее, а на лбу блестела испарина. В этот момент он не был похож на бога хирургии – скорее на боксера, который чудом устоял в двенадцатом раунде.

Я подошла к раковине смыть тальк.

— Зачем вы это сделали? — спросила я, не глядя на него. — Вы ведь сильно рисковали.

— Я обещал, — ответил он, не открывая глаз. — Я сказал: найдете ошибку – встанете первым ассистентом.

Я выключила воду и повернулась к нему, вытирая руки бумажным полотенцем.

— Но вы же не могли знать, как пойдет операция, — возразила я. — Там было массивное кровотечение. Костя растерялся, а если бы этого не произошло? Вы не могли знать наверняка. И тем более это было безумие – ставить медсестру на такую позицию в критический момент только из-за какого-то пари.

Алиев наконец оторвался от стены. Он проигнорировал мой вопрос о рисках, словно не услышал его вовсе. Подошел к соседней раковине, включил ледяную воду и начал с остервенением тереть лицо, смывая напряжение последних часов.

Потом он выпрямился, стряхнул капли с рук и посмотрел на меня. Взгляд был цепким, тяжелым. Он скользил по моему лицу, словно пытаясь прочитать что-то.

— Руки у вас стоят слишком правильно, — произнес он задумчиво. — И реакция... никакой лишней суеты.

Он сделал шаг ближе, вынуждая меня чуть запрокинуть голову.

— Интересно, Алина, — тихо проговорил он, и в его голосе прозвучала опасная нотка. — За что же вас на самом деле отчислили из медицинского? Неужели правда за неуспеваемость? Потому что сегодня я видел кого угодно, но только не двоечницу.

Я сглотнула, чувствуя, как его проницательность подбирается к моим самым темным секретам.

— В жизни всякое бывает, Тимур Русланович.

— Бывает, — согласился он, не сводя с меня глаз. — Но я обычно узнаю правду. Рано или поздно.

Он резко отвернулся, скомкал полотенце и бросил его в урну.

— Месяц, — бросил он уже у выхода. — Пари в силе.

И дверь за ним закрылась.

______________________

Дорогие мои, уже по традиции продолжаю вас знакомить с участниками литбома "Неизлечимо влюблены".

Сегодня приглашаю вас в классную эмоциональную историю от Марты Вебер и Марии Владыкиной "Неотложка для разбитого сердца".

Читать по ссылке: https://litnet.com/shrt/kc57

Глава 9

Стоило двери за Алиевым закрыться, как магия момента рассеялась. Драйв, на котором я держалась, испарился, словно кто-то дернул рубильник, и тело вдруг налилось такой тяжестью, будто гравитация в этой комнате усилилась вдвое. Плечи отяжелели, а желудок напомнил о себе требовательным урчанием – последний раз я видела еду вчера вечером, и это был печальный бутерброд с сыром.

Я стянула шапочку, позволяя волосам рассыпаться по плечам. Пряди намокли и неприятно липли к шее. Сейчас, глядя на свои руки, на которых остались красные следы от тугих манжет перчаток, я чувствовала себя кем угодно, только не триумфатором. Скорее — марафонцем, который добежал до финиша и обнаружил, что забыл, зачем бежал.

Дорога к раздевалке казалась бесконечной. Я шла по длинному коридору хирургии, вдыхая привычный коктейль из запахов дезинфекции, лекарств и едва уловимого аромата больничной еды, которую уже начали развозить по палатам.

Впереди показалась знакомая фигура в синем халате. Санитарка тетя Паша, бессменный страж чистоты нашего этажа, яростно натирала пол шваброй. Казалось, у неё личные счеты с каждой пылинкой. Увидев меня, она оперлась на черенок, как на посох, и прищурилась.

— А Костик-то наш пулей пролетел, — сообщила она вместо приветствия. Голос у неё был громкий, рассчитанный перекрывать шум каталок. — Лицо красное, глаза бешеные. Чуть ведро мне не опрокинул, ирод. Слышала, Алиев его от стола отлучил?

Я вздохнула, прислонившись плечом к прохладной стене. Сплетни здесь передвигались быстрее света.

— Операция сложная была, теть Паш, — уклончиво ответила я. — Главное, пациентка стабильна.

— Ой, да ладно тебе темнить, — она махнула рукой. — Весь этаж уже гудит. Говорят, ты там чудеса творила. Смотри, девка, Костя парень злопамятный, да и папаша у него в министерстве сидит. Такие обид не прощают.

— Я просто делала свою работу, — я попыталась улыбнуться, но вышла гримаса усталости. — Пойду, а то упаду прямо на ваш чистый пол.

— Иди, иди. Там в ординаторской Марина пирогов принесла. Поешь, а то краше в гроб кладут.

Ординаторская встретила меня густым, уютным духом домашней выпечки и крепкого чая. Это было сердце отделения, место, где иерархия немного размывалась, уступая место простой человеческой потребности выдохнуть. Работающий телевизор тихо бубнил новости, на столе громоздились папки, кружки и контейнеры с едой.

Когда я вошла, гул голосов на мгновение замер. Взгляды десятка глаз скрестились на мне. Я ожидала чего угодно — осуждения, насмешек, вопросов. Но увидела скорее настороженное любопытство. Я была тем самым элементом, который нарушил привычное течение жизни в их аквариуме.

— Явилась, пропажа, — Марина, уже переодетая в уютный флисовый костюм, помахала мне кружкой. — Живая?

— Относительно, — я прошла к свободному стулу и буквально рухнула на него.

— Держи, — она подвинула ко мне пластиковый контейнер с румяными пирожками. — С капустой и яйцом. Стратегический запас.

За соседним столом Стас, наш анестезиолог, меланхолично размешивал сахар в чашке. Он выглядел так, будто познал дзен и теперь ему абсолютно все равно, что происходит вокруг.

— Ну, Смирнова, — протянул он лениво. — Умеешь ты устраивать шоу. Я думал, Алиев тебя следом за Костей отправит. Он бардак в операционной ненавидит больше, чем проверяющих из облздрава.

— Пришлось рискнуть, — я взяла пирожок, чувствуя, как рот наполняется слюной. — Там артерия кровила. Ждать было некогда.

— Рисковая ты, — покачал головой Виктор Петрович, старейший хирург отделения, откладывая кроссворд. Он смотрел на меня поверх очков с отеческой строгостью. — Дело благородное, конечно, пациента спасать. Но субординация — штука железная. Сегодня ты зажим подала поперек батьки, а завтра что? Скальпель перехватишь?

— Я знаю свое место, Виктор Петрович, — спокойно ответила я, прожевав кусок. — И предпочитаю подавать инструменты, а не использовать их. Так спокойнее и мне, и пациенту.

— Вот и умница, — он удовлетворенно кивнул. — Амбиции — это хорошо, но в частной клинике любят порядок. Знай свой маневр, и проживешь дольше.

Разговор потек в привычное русло. Обсуждали график дежурств, новую медсестру в приемном, цены на бензин. Я сидела, пила сладкий чай, слушала их голоса и чувствовала, как напряжение понемногу отпускает. Меня приняли. С оговорками, с настороженностью, но приняли. Я стала частью этой странной, уставшей, циничной семьи.

Идиллию нарушил звук открываемой двери. Уверенный, властный толчок, от которого дребезжат стекла.

Разговоры смолкли мгновенно, словно кто-то щелкнул выключателем.

В проеме стояла женщина. Высокая, безупречная блондинка. Её белый халат сидел по фигуре так идеально, словно его шили у итальянского портного, а не выдавали на складе. Укладка волосок к волоску, сдержанный макияж, подчеркивающий холодную голубизну глаз.

На бейджике золотом горело: «Регина Витальевна Ланская. Заведующая отделением кардиологии».

Она обвела ординаторскую взглядом, в котором читалась брезгливость королевы, случайно зашедшей в хлев. Её глаза скользнули по коробкам с пиццей, по старым кружкам, по нашим лицам.

— Станислав, — её голос был низким, глубоким и бархатным, но в нем звенела сталь. — У меня в третьей палате пациент с пароксизмом. Будьте любезны, когда закончите свою... трапезу, зайдите.

— Уже иду, Регина Витальевна, — Стас поспешно вскочил, вытирая рот салфеткой. Он выглядел виноватым школьником.

Она кивнула и уже собиралась развернуться, но вдруг её взгляд зацепился за меня. Я сидела с недоеденным пирожком, в мятом после смены костюме, уставшая и растрепанная. Полная противоположность её глянцевому совершенству.

Регина задержалась. Она вошла внутрь, и цокот её каблуков прозвучал в тишине как удары молотка судьи.

— Новенькая? — спросила она, глядя на меня сверху вниз.

— Медсестра Алина, — ответила Марина за меня, и в её голосе прозвучали защитные нотки. — Хирургия.

— Ах да, — Регина чуть приподняла бровь. — Та самая… Наслышана уже.

Она подошла ближе.

— Тимур Русланович вечно играет в демократию, — произнесла она, обращаясь ко мне, но глядя куда-то сквозь, словно я была прозрачной. — Но всему есть предел. Интересно, когда уже отдел кадров начнет серьезнее подходить к... внешнему виду сотрудников при трудоустройстве?

Она картинно поморщилась, скользнув взглядом по моему растрепанному хвосту и отсутствующему макияжу.

— А то понабирают по объявлению... Имидж клиники – это не пустой звук, милочка. Мы продаем элитные услуги, а не шаурму на вокзале.

— Я здесь, чтобы лечить людей, а не украшать собой холл, — ответила я спокойно, глядя ей в глаза.

— Твоя работа – быть незаметной тенью и выполнять назначения, — её губы тронула легкая, брезгливая улыбка. — А когда тень выглядит так... неопрятно, это ложится пятном на репутацию всего отделения. И кстати… Алиев не любит долго играть с одной и той же игрушкой, они ему быстро надоедают.

В комнате повисла звенящая тишина. Все ждали моей реакции.

— Спасибо за совет по стилю, — я улыбнулась ей в ответ, вежливо и отстраненно. — Я обязательно учту его в свободное от работы время.

В её глазах мелькнуло раздражение – она ждала испуга или хамства, но не вежливости.

— Надеюсь, — бросила она и развернулась, обдав меня шлейфом духов. — Станислав, я жду.

Когда дверь за ней закрылась, ординаторская коллективно выдохнула.

— М-да, — протянул Стас, собирая фонендоскоп. — Попала ты под раздачу, Смирнова.

— Кто это? — спросила я, провожая взглядом закрывшуюся дверь.

— Регина Конева, — шепотом пояснила Марина. — Кардиолог от бога и стерва от дьявола. И, по совместительству, бывшая жена Алиева.

— Жена? — брови сами поползли вверх.

— Гражданская. Жили вместе года три, дело к свадьбе шло. Красивая пара была, оба карьеристы, оба звезды. Разбежались громко, но она до сих пор ведет себя здесь как хозяйка. Алиев для неё – то ли трофей, то ли собственность. Она очень болезненно реагирует на любые новые лица в его орбите. Особенно женские.

— И особенно на тех, кого он сам выделяет, — добавил Виктор Петрович. — А то, что он тебя на место первого ассистента пустил – это, считай, красная тряпка. Будь осторожна, девочка. Регина воюет тихо, но бьет больно. С расписанием намудрит, премию срежет, жалобу напишет.

Я посмотрела на остатки пирожка. Аппетит пропал. Отличный расклад. Мало мне было самодура-начальника, проблем с деньгами и больного отца. Теперь в уравнении появилась еще и ревнивая бывшая с комплексом королевы.

______________________

Дорогие мои, уже по традиции продолжаю вас знакомить с участниками литбома "Неизлечимо влюблены".

Сегодня приглашаю вас в классную интригующую историю от Викториии Вестич "Бывшие. Противопоказано влюбляться".

Читать по ссылке: https://litnet.com/shrt/eq-o

Глава 10

Следующие два дня превратились в затяжной прыжок в бездну трудовых будней. Алиев продолжал проверять меня на прочность, и эта проверка напоминала курс выживания в диких джунглях, только вместо лиан были капельницы, а вместо хищников – капризные пациенты.

Новый рабочий день неизменно начинался с запаха хлорки, который, казалось, въелся в поры моей кожи.

Седьмая палата встречала меня недовольным гудением. Там лежал депутат областного собрания с обострением холецистита. Он требовал особого отношения, и каждое мое появление сопровождалось списком претензий.

— Девушка! — его голос, тягучий и требовательный, догонял меня даже у выхода. — Подушка сбилась. Одеяло колется. Вода теплая, мне не нравится, принесите ледяной, но без льда.

Я поправляла, приносила, улыбалась дежурной улыбкой, за которой пряталось глухое раздражение. Вена у него была капризная, прячущаяся, и каждый укол превращался в саперную операцию. Я чувствовала, как по спине течет струйка пота, когда искала пульсацию под слоем отечной ткани, а он комментировал каждое мое движение, угрожая звонком главврачу.

Пятая палата была другой. Там пахло старостью и лекарствами. Бабушка Анна Петровна, божий одуванчик с ясным взглядом голубых глаз, регулярно пыталась уйти домой «кормить Мурзика». Я ловила её у лифтов, мягко разворачивала и вела обратно, слушая бесконечные истории про этого самого кота. В такие моменты я чувствовала себя не медсестрой, а сиделкой, психологом и внучкой одновременно.

Перевязочная жила своей жизнью. Я ненавидела это место всей душой, но меня словно нарочно отправляли сюда раз за разом, испытывая мое терпение. Я снимала пропитанные сукровицей бинты, обрабатывала края ран, накладывала свежие повязки. Руки работали на автомате, движения были отточенными и быстрыми. Пациенты морщились, шипели, кто-то тихо стонал, и я говорила с ними, заговаривала зубы, отвлекая от боли.

Алиев присутствовал в моей жизни постоянно, но появлялся он исключительно в моменты моего позора. У него словно был встроенный радар на мои неудачи. Стоило мне зацепиться карманом за дверную ручку и с треском порвать халат, споткнуться о ведро санитарки или рассыпать по коридору гору упаковок с физраствором, как он тут же вырастал из-под земли.

Он не ругался, не отчитывал, а просто останавливался, скрестив руки на груди, и медленно, с убийственной многозначительностью качал головой. Или, что было еще хуже, кривил губы в едва заметной, издевательской ухмылке, глядя, как я, пунцовая от стыда, пытаюсь собрать свое достоинство вместе с инвентарем. И уходил, так и не проронив ни слова, оставляя меня наедине с желанием провалиться сквозь землю.

В четверг, ближе к обеду, отделение взорвалось суетой. Из третьей палаты раздался крик санитарки.

Я оказалась там через секунду.

Иванов, грузный мужчина после резекции желудка, лежал поперек кровати. Лицо серое, покрытое крупными каплями пота, губы синюшные. Ортостатический коллапс – он слишком резко встал, и сосуды не успели среагировать.

Время сжалось в тугую пружину.

— Тонометр! — крикнула я санитарке, хватая безвольную руку пациента.

Пульс был нитевидным, едва ощутимым под пальцами. Я убрала подушку, опустила головной конец кровати, поднимая ноги выше уровня сердца. Кровь должна прилить к мозгу.

Пока бежал дежурный врач, я уже вскрыла ампулу с кордиамином. Руки действовали сами, опережая мысли. Жгут, поиск вены, хлопок по локтевому сгибу. Вена спалась, спряталась, но я нашла её на ощупь. Игла вошла мягко, поршень шприца подался вперед.

Иванов судорожно вздохнул, его веки дрогнули. Цвет лица начал меняться с землистого на бледно-розовый.

В дверях появился запыхавшийся дежурный врач, а за его плечом я увидела Алиева.

Тимур Русланович стоял, прислонившись к косяку, и внимательно смотрел на мои руки. Он видел всё: как я убираю шприц, как проверяю зрачки пациента, как успокаиваю его тихим голосом.

— Стабилизировался, — констатировала я, выпрямляясь и встречаясь с ним глазами.

Алиев медленно кивнул. Один раз. Видимо, это было высшей похвалой, на которую он был способен. Потом он развернулся и ушел, растворившись в коридоре.

К вечеру я чувствовала себя выжатой досуха. Ноги гудели, отдавая тупой болью в каждом шаге. Форма, утром свежая и хрустящая, теперь казалась второй кожей, пропитавшейся моим потом.

Я сидела на посту, заполняя журнал учета, и мечтала о душе. Буквы плясали перед глазами.

— Алина!

Я подняла голову. Леночка, секретарь, стояла над столом, сияя свежестью и благоухая цветами.

— Собрание, — объявила она тоном глашатая. — Через пять минут в конференц-зале. Шеф велел быть всем.

— По какому поводу банкет? — я закрыла журнал.

— Будут новости какие-то.

Мы потянулись в зал вереницей уставших теней. Врачи тихо переговаривались, медсестры обсуждали график отпусков. Атмосфера была тягучей, пропитанной ожиданием конца рабочего дня.