Операция "Свадьба" или Фальшивый жених для училки

Глава

Глава 1

Нюша

Вот и закончился еще один учебный год. Мои восьмиклассники выросли, возмужали и, мне хотелось думать, что поумнели.

Я стояла у доски, сжимая в руке указку, и смотрела на свой восьмой «Б». Они сидели за партами непривычно тихие — без телефонов, без шепотков, без записок.

Даже вечный двоечник Смирнов, который всю четверть пытался сдать мне устное сочинение в формате «а давайте я расскажу, как проходить уровни в компьютерной игре», сегодня выглядел почти приличным.

— Ну что, — сказала я, и голос чуть дрогнул. Я прокашлялась. — Последний урок в этом учебном году. Я хочу пожелать вам…

— Анна Владимировна, только без слез, — перебила меня Катя Зуева с первой парты. — А то вы разреветесь, и мы вместе с вами, а нам еще фоточки красивые нужно сделать.

Я усмехнулась, Катя всегда, словно читала мои мысли.

— Хорошо. Без слез. Я просто хочу сказать, что вы были… невыносимыми. Иногда. Особенно в феврале, помните? Когда все заболели, и мы учили причастия по Zoom, а у Смирнова в комнате мама пылесосила и никто не мог понять, где подлежащее, а где определение.

Класс засмеялся, а Смирнов виновато потупился.

— Но, — продолжила я, — вы были лучшими. Потому что вы — мои. И я буду скучать все лето. Правда.

Я не заплакала. Сдерживалась из последних сил, но не заплакала.

После урока мы фотографировались в холле, и девочки подарили мне букет пионов, а мальчики пожали руки и все с радостными визгами выбежали из школы. Я вышла на улицу, села на скамейку у крыльца и выдохнула.

Лето.

Три месяца без диктантов, без сочинений, без проверок в полночь и без вопроса «А что будет, если не сдать ОГЭ?». Три месяца — мои. Я планировала читать, гулять, выспаться наконец и, может быть, даже…

Телефон зазвонил.

Я глянула на экран. «Бабушка Вера».

Улыбнулась. Еще не хватало, чтобы кто-то испортил этот момент. Я представила, как бабушка сейчас скажет: «Нюшенька, приезжай, клубника в парнике уже поспела», и я откажусь, потому что хочу неделю проваляться на диване.

— Алло, бабуль, привет!

— Нюшенька, — голос бабушки был слабым. Очень слабым, таким, от которого у меня внутри всё оборвалось. — Внученька, милая…

— Бабуль, что случилось? — я вскочила со скамейки. Пионы упали на землю.

— Я умираю, детка, — бабушка говорила с паузами, будто каждый звук давался ей с трудом. — Сердце… Совсем плохо. Приезжай, проститься.

— Бабуль, я сейчас, я быстро, — слова путались, я уже бежала к входу в школу. — Я возьму отпуск, завтра же приеду!

— Сегодня, — прошептала бабушка. — Приезжай сегодня, Нюшенька.

И положила трубку.

Ураганом влетела к директору, уговорила отпустить меня раньше графика и написала заявление на отпуск.

Я не верила тому, что услышала. Моя бабуля, задорная и полная сил, просто не могла собраться умирать! Ей лет то всего ничего, семьдесят пять. Жить и жить!

Я гнала от себя дурные мысли, когда влетела в квартиру и начала кидать в сумку все подряд: джинсы, футболки, зарядку, книгу, аптечку, валидол (для бабушки), корвалол (для себя). Я не верила в болезнь бабушки, когда ехала в электричке и смотрела на проплывающие за окном поля и леса и считала минуты.

Всю дорогу провела, как на иголках, позвонила маме, но она как-то странно реагировала на мой сбивчивый рассказ о том, что бабуля “при смерти”.

— Все правильно дочь, — спокойно ответила мне мама, — поезжай, навести, заскучала, небось, наша София Ильинична.

— Да как ты можешь так спокойно говорить? — пыхтела я в трубку. — Ее же в больницу нужно, врачей, обследования…

— Вот приедешь, сама посмотришь, что случилось, а там решим, что делать, — совсем не меняя интонации проговорила мама, — все, дорогая, я убегаю, у меня пилатес, — пропела она в трубку, — бабуле привет, — и отключилась.

Я вышла вышла из автобуса и увидела бабушкин дом, такой же, как всегда: голубые ставни, резные наличники, палисадник с цветами, которые только набирали цвет. И ничего в нем не было умирающего.

Толкнула калитку, побежала по дорожке и распахнула дверь. Бабушка стояла посреди кухни. Живая. Здоровая. Румяная. В новом платье в горошек. И нюхала пироги.

— Нюшенька! — закричала она и бросилась меня обнимать. — Приехала! А я испекла твои любимые, с вишней!

Я застыла в дверях.

— Бабуль… Ты сказала, что умираешь.

— Ну да, — бабушка отмахнулась, как от назойливой мухи. — Сердце побаливало. А сейчас отпустило. Видишь, как хорошо, — она развела руки и даже покружилась вокруг себя. — Раздевайся, проходи. Мы гостей ждем.

— Каких гостей? — спросила я, еще не придя в себя.

Бабушка уже суетилась у стола: расставляла тарелки, раскладывала приборы, поправляла салфетки. Она выглядела счастливой. Подозрительно счастливой.

— Моя подруга Маргарита Тихоновна придет. Со своим внуком, Федором. Хороший парень, спортсмен. Вы друг другу понравитесь.

У меня внутри что-то екнуло.

— Понравимся? Зачем? — я с недоумением посмотрела на эту старую аферистку.

Бабушка подняла на меня глаза. Хитрые, прищуренные. Такие я знала с детства — именно с ними она говорила: «Нюша, я дам тебе образцы всех сочинений на следующий год, если ты будешь все лето мне помогать в огороде».

— Нюшенька, — сказала она ласково, — тебе пора замуж. А Федя — хороший мальчик. Мы с Маргаритой решили, что вы отличная пара. К осени сыграем свадьбу.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Ты… ты меня обманула? Ты не больна? Ты все это подстроила? — мой голос дрожал от негодования.

— Нюша, не драматизируй, — бабушка нарезала хлеб. — Нарезку лучше поставь на стол, она в холодильнике.

Я не успела ответить.

Дверь распахнулась, и в кухню ворвался голос, громкий, как пожарная сирена:

— Софья Ильинична, а вот и мы! Принимайте гостей!

В дверях стояла маленькая кругленькая старушка с ярко-рыжими волосами (наверное, крашеными, потому что такой рыжины не бывает в природе) и радостно улыбалась. Это, очевидно, и была Маргарита Тихоновна.

А за ее спиной стоял какой-то бугай …

Я подняла голову. Выше. Еще выше.

И уперлась взглядом в подбородок. Потом в губы. Потом в глаза — серые, внимательные, очень недовольные. Он был огромным.

Не просто высоким. Огромным. Широкоплечим, с руками, которые явно привыкли не к указке и доске, а к шайбе и клюшке. Он занимал собой весь дверной проем и когда шагнул вперед, мне показалось, что в доме стало тесно.

— А это Феденька, — пропела Маргарита Тихоновна. — Мой внучек.

Феденька смотрел на меня без всякого восторга. Я смотрела на него — тоже.

— А это Нюша, — сказала моя бабушка голосом, каким обычно объявляют победителя лотереи. — Моя внученька. Учительница, между прочим. Русский язык и литература. Очень начитанная.

Федор хмыкнул. Я скрестила руки на груди.

— Очень приятно, — выдавила я.

— Взаимно, — так же “радостно” ответил он.

Никто не поверил ни одному слову.

Бабушки переглянулись. Я заметила этот взгляд — быстрый, заговорщицкий, многозначительный.

— Какая красивая пара, — сказала Маргарита Тихоновна.

— Правда? — бабушка приложила руку к сердцу. — Я вот тоже сразу об этом подумала. Как на картинке.

— А давайте за свадебку? К осени? — хлопнула в ладоши и довольно потерла руки Маргарита.

— К осени? Думаешь, не рано? — задумалась моя ба.

— Самое то. Пока молодые притрутся, пока привыкнут, — Марго махнула рукой, плюхнулась за стол и впилась зубами в пирожок.

Я стояла и слушала это, как если бы получила двойку на экзамене — с осознанием, что это происходит не со мной, но доказать обратного не могу.

— Подождите, — сказала я севшим враз голосом. — Мы не…

— Не? — бабушка подняла бровь.

— Не знакомы. И Вообще. Я не хочу замуж! Я вижу этого человека первый раз в жизни.

— Ничего, — отрезала Маргарита Тихоновна. — Познакомитесь. У вас целое лето впереди.

Федор, который все это время стоял как памятник самому себе, вдруг сделал шаг назад. Осторожно так, будто собирался сбежать.

— Мебель, значит, нужно помочь передвинуть, — он исподлобья смотрел на свою бабушку, которая, как ни в чем не бывало, жевала пирожок, — я, пожалуй, пойду, — начал он.

Сделал еще один шаг назад и наступил коту на хвост.

Кот — бабушкин Барсик, три килограмма наглости и перхоти — заорал так, будто его резали. Федор дернулся, задел локтем стопку тарелок на краю стола, и одна из них, та самая, с голубой каемочкой, которую бабушка берегла для особых случаев, полетела на пол.

Я не знаю, что случилось раньше: тарелка, которую уронил он, разбилась или я выпустила свою, которую держала в руках.

Наверное, одновременно.

Потому что пол под нами покрылся белыми черепками, кот забился под диван, а бабушки синхронно всплеснули руками.

— Ой, — сказала Маргарита Тихоновна и потерла подбородок.

— Хорошая пара, — повторила моя бабушка, глядя на осколки. — Очень хорошая пара.

Глава 2

Нюша

Осколки мы, с моим “незадачливым женихом”, убирали в полном молчании.

Федор пылесосил, вернее, пытался, но бабушкин пылесос советских времен мало что в себя всасывал, зато издавал такие звуки, будто собирался взлететь или взорваться. Я собирала крупные осколки и складывала их в ведро. Барсик не вылезал из-под дивана и периодически оттуда шипел, адресно, в сторону Федора.

— Невзлюбил он тебя, — сказала я, не удержавшись.

— Я тоже не в восторге, поверь, — буркнул Федор и выключил пылесос. — Твоя бабушка говорит, что это была ее любимая тарелка.

— Сервиз «Гжель». Сорок лет хранила, — с сожалением отметила я.

— Переживет, — равнодушно пожав плечами, ответил он.

— Вообще-то, она планировала подарить его мне на свадьбу, — фыркнула я, сдувая упавший на глаза локон.

Федор поднял на меня глаза. Серые, усталые, с каким-то странным выражением, в которых отражалось то ли сочувствие, то ли паника.

— Надеюсь, не на нашу, — как-то нервно сказал он.

— Не волнуйся, — я равнодушно пожала плечами, собрала осколки веником на совок и с грохотом высыпала в мусорное ведро, — ни на какую не будет.

Бабушки в это время сидели за столом и пили чай. Спокойно так, будто ничего не случилось. Чинно и благородно. Будто две минуты назад драгоценный сервиз не украсил наш пол бело-синими лепестками.

— А вы молодцы, ребята, — удовлетворенно проговорила Маргарита Тихоновна, откусывая пирожок. — Работаете слаженно, как настоящая семейная пара.

Федор резко выпрямился и с укоризной посмотрел на свою бабушку. Я заметила, как у него сжалась челюсть. Мужчины это умеют — сжимать челюсть так, что становится ясно: внутри закипает вулкан, который вот-вот рванет.

— Бабуль, — сказал он тихо. — Мы можем поговорить?

— Конечно, милый, — Маргарита Тихоновна похлопала по свободному стулу рядом с собой. — Садись, чай пей.

— Не здесь, — буркнул он и кивнул головой в сторону выхода.

Маргарита понятливо вздохнула, кивнула моей бабуле, поднялась и вышла за ним.

Я осталась на кухне с моей Софьей Ильиничной, которая смотрела на меня с таким выражением, будто я была не внучкой, а долгожданным призом в лотерее.

— Бабуля, — начала я. — Ты серьезно?

— В смысле, серьезно? — она налила мне чаю. — Пей, дорогая, бледная ты что-то.

— Я не бледная. Я в шоке, — я села напротив. — Ты обманула меня. Сказала, что умираешь, я примчалась через всю область, а ты…

— А я жива и здорова. И тебя люблю, — бабушка протянула мне пирожок. — Ешь. Худая вон, как щепка.

— Бабуля, я не буду есть пирожки, когда меня хотят выдать замуж за незнакомого бугая!

— Он не бугай. Он спортсмен. Директор школы, между прочим. И хороший мальчик, я его знаю с пеленок.

— Я его не знаю! — мой голос сорвался на фальцет. — Я вообще не хочу замуж! И тем более не хочу, чтобы мне бабушка выбирала жениха, как в восемнадцатом веке!

Бабушка вздохнула. Долго. Протяжно. Мне даже показалось, с каким-то недовольством мною.

— Нюша, — сказала она негромко. — Тебе двадцать три года.

— Я в курсе, спасибо, — огрызнулась я и отхлебнула чай из чашки.

— Ты ни разу не приводила в дом ни одного молодого человека, — бабуля смерила меня строгим взглядом.

— Потому что у меня не было ни одного! — вздохнула я и опустила глаза.

— А почему не было? — бабушка посмотрела на меня поверх очков. — Ты красивая, умная, с работой. Не пьешь. не куришь. В голове все ровно.

— Спасибо за комплимент, — я покачала головой. Вот не была я готова изливать душу перед бабулей.

— Я к тому, что ты слишком много работаешь. Школа, вечная проверка тетрадей, бесконечные планы, собрания, экзамены. Когда тебе жить, Нюша? Когда мужа искать?

— Я не ищу мужа, — я уставилась в чашку. — Я не хочу мужа.

— А детей? — подняла бровь Софья Ильинична.

— Детей тоже не хочу, — я была не в настроении и всячески это показывала.

Бабушка промолчала. Но этот молчаливый взгляд — он говорил громче любых слов. Я знала этот взгляд с детства: он означал «ты еще маленькая, ничего не понимаешь, но я тебя прощаю».

— Ладно, — сказала я, чтобы прекратить это. — Давай не сейчас. Я устала с дороги, хочу в душ и спать.

— Душ сломался, — бабушка отхлебнула чай. — Баню топи. Федя поможет.

— Не надо мне помогать, — я встала. — Я сама. Я учитель русского языка, а не инвалид! Я сама справлюсь с баней.

— Справлялась бы с мужиком, — пожала плечами бабуля и начала убирать со стола.

Я схватила сумку и вышла из кухни, громко хлопнув дверью.

В сенях никого не было. Федор и Маргарита Тихоновна, видимо, закончили свой разговор и ушли к себе.

Я выглянула в окно. Небо заволокло тучами и начался ливень. Ну какая баня в такой дождь? Нос из дому высовывать не хочется. Тяжело вздохнула, прижалась лбом к холодной стене и закрыла глаза. Погода на улице абсолютно точно соответствовала моему внутреннему состоянию.

Пару дней. Я пробуду здесь всего пару дней, а потом придумаю что-нибудь: срочный вызов в школу, конференция, олимпиада, апокалипсис — что угодно, лишь бы уехать. Лишь бы скорее вернуться в свою спокойную размеренную жизнь.

Я вернулась в дом, зашла в свою комнату, упала на кровать, не раздеваясь, и заснула под стук дождя за окном.

Знакомимся с героями

Анна, она же Нюша (для самых близких), 23 года

Учитель русского языка и литературыНежная тургеневская барышня, которая пока не встретила своего

"мистера Дарси"

Федор, 29 лет

В прошлом профессиональный хоккеист,

а сейчас директор детской спортивной школы. Свободолюбив и холост

Ну и главные зачинщицы операции "Свадьба":

Софья Ильинична, бабуля Нюши, 70 лет

Маргарита Тихоновна, бабушка Федора, 72 года

Глава 3

Нюша

Утро началось с ударов. Методичных. Тяжелых. Слишком громких для деревенской тишины, которую я так любила.

Удар. Пауза. Удар.

Я лежала с открытыми глазами и пыталась понять, что происходит. Может, дятел? Но дятлы так не стучат. Может, сосед дрова колет? Но дрова колют с другим ритмом — там треск, там эхо, а тут что-то глухое, упругое, похожее на…

Я села на кровати.

Второй день в деревне. Второй день под одной крышей с бабушкой, которая меня обманула, заманила и теперь пытается выдать замуж за человека, который…

Удар. Пауза. Удар.

Я натянула джинсы, футболку, сунула ноги в резиновые галоши и вышла на крыльцо.

Солнце только вставало, трава была еще мокрой от росы, пахло утром, свежестью и немного дымом. Я зажмурилась на секунду и вдохнула полной грудью.

Замерла на секунду и открыла глаза. То, что я увидела, заставило меня замереть.

Во дворе у соседей, а точнее, у Маргариты Тихоновны, бабушки Федора, было что-то похожее на спортивную площадку. Небольшой пятачок, застеленный каким-то белым толстым пластиком.

И на этом пластике стоял Федор. Без футболки. В одних спортивных штанах — темных, низко сидящих, с какими-то полосками по бокам.

Он бил шайбой по воротам. Маленькие черные кругляши летели с такой силой, что ударялись о сетку с глухим звуком. Удар. Шайба влетала в угол. Пауза. Федор подбирал новую. Удар. В другой угол.

Он двигался легко, несмотря на размеры. Я всегда думала, что огромные мужики неповоротливые, медленные, как бегемоты. Но Федор будто танцевал на этом пластике так, будто был на коньках, хотя на ногах у него были обычные кроссовки.

Я перевела взгляд на его широкую спину. Мышцы перекатывались под кожей при каждом ударе.

Руки — жилистые, сильные, с проступающими венами на предплечьях.

Я стояла и смотрела. Завороженно, как смотрят на пожар — страшно, но не оторваться.

Удар. Шайба влетела в левый верхний угол.

Федор выпрямился, откинул голову назад и провел рукой по лицу, смахнул пот. Или усталость. Или и то, и другое.

Солнце ударило ему в спину, высветив каждую мышцу, подчеркнув каждый мускул.

Я сглотнула. В этот самый момент он повернул голову и увидел меня.

В резиновых галошах с цветочками, с немытой головой, с растрепанными после сна волосами, которые торчали во все стороны, как солома. И с открытым ртом, потому что я забыла его закрыть.

Федор замер. Я замерла на полувздохе.

Секунду мы смотрели друг на друга, потом его губы дрогнули. Чуть-чуть. В усмешке.

— Хэллоу, — махнул рукой он.

Голос у него был хриплый, то ли после тренировки, то ли специально, чтобы меня добить.

— Доброе утро, — ответила я и поняла, что сейчас должна сказать что-то колкое, ядовитое, умное, потому что я — учитель русского языка, а он — просто хоккеист, который даже не умеет нормально разговаривать.

Но вместо этого я сказала:

— Вы решили всю деревню оповестить, что приехали в гости к бабушке?

Он усмехнулся.

— Просто тренируюсь. Семь утра, мое время, — он оперся на клюшку и усмешкой смотрел на меня.

— Семь утра — это время для нормальных людей спать, — недовольно фыркнула я и сдула со лба непослушный локон.

— Для учителей? — он поднял руку и почесал свой живот. Ну как живот, нечто с полным набором кубиков и ярко выступающих косых мышц.

Медленно так почесал, с явным удовольствием наблюдая, как мой взгляд проследил за его рукой.

— Для всех, — сквозь зубы процедила я, а он наклонился, подобрал шайбу и покрутил ее в руке. Шайба в его ладони выглядела детской игрушкой.

— Ты должна была сказать «для всех, кто не лупит по воротам в семь утра», но постеснялась.

— Я не стесняюсь, — выплюнула я и вздернула подбородок

— Стесняешься. Я видел твое лицо, ты смутилась, — он явно издевался надо мной.

Я покраснела. Проклятье. Проклятье, проклятье, проклятье. Как девчонка малолетняя, которая впервые увидела парня без футболки.

— Мое лицо выражало крайнюю степень раздражения, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты разбудил меня.

— А ты меня — вчера, когда орала на бабушку про замужество. Я слышал твой ор даже на своем участке.

— Во-первых, подслушивать нехорошо, — я скрестила руки на груди.

— А во-вторых? — он вертел шайбу в руках, перекатывая ее между пальцами, как фокусник.

— Во-вторых, я не орала. Я громко объясняла свою позицию.

Федор хмыкнул. Потом наклонился, подобрал еще одну шайбу, выпрямился и вдруг — я не знаю, зачем он это сделал, — улыбнулся.

Не усмехнулся. Не хмыкнул. А улыбнулся — открыто, почти по-мальчишески, с ямочкой на щеке, которую я не заметила вчера, потому что вчера он сверлил меня взглядом исподлобья.

— А ты забавная, — сказал он. — Когда не злишься.

— Я всегда злюсь, — ответила я. — Это мое нормальное состояние.

— А я думал, нормальное состояние учителя — это вечная собранность.

— Это состояние — в течение учебного года. А летом мы злимся и набираемся сил для следующего учебного года.

Он засмеялся. Смех у него оказался низким, раскатистым, громким.

И я, черт бы меня побрал, снова залюбовалась. На этот раз — его лицом. Красивый, гад. И знает это.

Но потом я взяла себя в руки. Прямо физически: сжала кулаки, выпрямила спину и надела на лицо выражение «строгая учительница, которая сейчас вызовет к доске и поставит двойку».

— Федор, — сказала я ледяным голосом. — Ты можешь тренироваться сколько угодно, но постарайся делать это тише. У нас, знаешь ли, не стадион, а частный сектор. Есть люди, которые спят.

— Ты уже не спишь, — он прищурился и огляделся вокруг, — соседи вроде тоже.

— Но могла бы спать, если бы не эти… — я махнула рукой в сторону его ворот, шайб, пластикового льда, его голого торса, его плеч — варварские звуки.

Федор посмотрел на меня. Внимательно. Так, будто читал по лицу.

— Тебе не нравятся звуки? — спросил он.

— Нет.

— А сама стояла и смотрела три минуты.

У меня внутри все оборвалось.

— Я… — голос сел. — Я стояла и ждала, когда ты перестанешь бросать и грохотать, чтобы сделать замечание.

— Три минуты ждала?

— Я давала тебе шанс остановиться самостоятельно.

Федор кивнул, будто поверил, но глаза смеялись.

— Ладно, — сказал он. — Буду тише. Извини, что разбудил.

— Спасибо, — я развернулась и пошла в дом.

Шла медленно, чувствуя на спине его взгляд. Знала, что он смотрит, но не оборачивалась.

Зашла на веранду, закрыла дверь, прижалась к ней спиной и выдохнула.

Сердце колотилось где-то в горле.

— Анна, — сказала я себе одними губами. — Ты учитель. У тебя есть указка, доска, двадцать пять оболтусов в классе, Достоевский и гордость. А у него — клюшка, шайбы и мышцы. Между вами нет ничего общего. И не будет.

Я повторила это три раза. Четвертый не понадобился, потому что в дверь постучали. Я вздрогнула и открыла.

На пороге стоял Федор. Теперь в футболке (жаль, успел надеть) и с шайбой в руке.

— Держи, — он протянул ее мне. — На память.

— Зачем мне шайба?

— Чтобы кидаться в меня, если я снова разбужу. Или если скажу, что ты на меня смотрела.

Я взяла шайбу, она была холодной, гладкой, тяжелой — неожиданно тяжелой для такого маленького предмета.

— Да не смотрела я, — соврала, не моргнув глазом.

— Конечно, — он кивнул. — Завтрак через полчаса. Маргарита Тихоновна блины печет и велела позвать.

И ушел. Я осталась на пороге с шайбой в руке. Смотрела на нее. Потом на его удаляющуюся фигуру.

— Как же меня угораздило, — прошептала я и поклялась себе, что больше никогда не буду смотреть в его сторону.

Глава 4

Нюша

Завтрак у Маргариты Тихоновны начался мирно. Блины, сметана, варенье. Бабушки улыбались, Федор молчал, я делала вид, что меня здесь нет.

— Нюшенька, передай Феде варенье, — сказала моя бабушка, протянув мне пиалу с малиновым вареньем.

Я передала. Молча. Не глядя.

— Федя, поблагодари Нюшу, — добавила Маргарита Тихоновна, с улыбкой глядя на внука.

— Спасибо, — буркнул он и погрузил в варенье сложенный трубочкой блин.

— Пожалуйста, — буркнула я и отвернулась, уставившись в окно.

Бабушки переглянулись. Довольные. А потом всё пошло под откос.

— Какие вы красивые, — мечтательно сказала Маргарита. — Сидите рядом — ну вылитая пара.

— Свадебку бы осенью сыграть, — подхватила моя бабушка. — Урожай как раз соберем, такой праздник закатим.

— Бабуль, мы не будем играть свадьбу, — я положила вилку и выдохнула, — и давайте, наконец, закроем эту тему.

— Сейчас не будете, — согласилась она и сделала большой глоток чая. — А осенью будете.

— Я вообще никогда не буду! — вспылила я. — Я устала уже тебе это повторять!

— Нюша, не говори глупостей, — бабушка отмахнулась. — В твоем возрасте уже пора.

— В моем возрасте? Мне двадцать три! — взвизгнула я и сжала кулаки.

— Вот именно. Самое время, — бабушка была непробиваема.

Федор сидел молча и как ни в чем не бывало жевал блин, не обращая никакого внимания на нашу перепалку.

— А ты что молчишь? — набросилась я на него. — Скажи своей бабушке, что не собираешься на мне жениться.