Линдт и Шпрюнгли

Рудольф

Было начало мая, липы только начали распускаться, нежно-зеленый дымок окутывал дома. Рудольф мчался из школы домой, несся со всех ног, будто за ним гнались черти. Сегодня ему было не до прогулок. Обычно он делал крюк, спускался на Солнечную набережную поглазеть на Лиммат, на лодочников, как они по узким сходням – в Цюрихе такие узкие длинные деревянные настилы звались вайдлингами – перекатывали на берег бочки, спускали ящики, солому и мешки. Обычно он задерживался на набережной часами, там никогда не бывает скучно. Но сегодня – скорее домой! Пара уток пролетела над рекой – он проводил их взглядом. Пока птицы планировали свое приземление на другом берегу, он уже шмыгнул в переулок Маркт-гассе и распахнул дверь в кондитерскую Фогелей, да так, что колокольчик на входе зашелся звоном. В кондитерской была лишь Берта – круглолицая, румяная, с маленькими ручками, едва ли больше, чем у самого Руди, однако же вдвое пухлее. Берта раскладывала цюрихские сладости на поднос из белого фарфора с золотой каемкой.

– Приветик, Руди, ты что, прогулял последний урок сегодня? – заговорила Берта. – Ты обычно никогда так не торопишься домой.

Вот же досада! Только не подать виду! Вместо Берты, раскладывавшей конфеты, Рудольф надеялся наконец снова увидеть в магазине мать. Он уже ухватился за ручку задней двери, когда Берта снова его окликнула:

– Она поправится, вот увидишь. Скоро поднимется, и все будет по-старому. Ты уж ей только помоги там.

Рудольф юркнул через внутренний двор и взлетел по лестнице в квартиру. А вот в последнее время он матери помогал? С тех пор как она заболела, он всякий день терзается этим вопросом. Ничего не приходило в голову, наоборот – он каждый день задерживался в школе. Может, мать из-за этого так переживала, что заболела? Но она же никогда его не ругала. Отец – тот да. А мать – она никогда.

В кухне стояла кастрюля с остатками супа, на столе – два ломтя хлеба. Но Рудольф был вовсе не голоден. Он осторожно отворил дверь в спальню, впрочем, она и так была приоткрыта. Лицо матери белело среди подушек, почти такого же цвета, и прозрачное, словно тонкая бумага. Видно было, как кровь бежит по венкам. Капли пота на лбу, глаза закрыты, только веки дрожат, будто она знает: в комнате кто-то есть. Склянка с тимьяновой микстурой на ночном столике – пуста. Рудольф открыл шкаф, где мать хранила травяные экстракты собственного приготовления, а там ни одной полной склянки. Дверца скрипнула, когда Рудольф закрывал шкаф. Мальчик испуганно вздрогнул, но мать не проснулась. Только дышала с тихим свистом. Когда же она наконец поправится? Вот бы скорее уже, скорее бы снова подавала ему обед, грела ему суп и слушала обо всем, что произошло с сыном в школе и по пути домой. А он ведь видел серебристых цапель в городском старинном рву – те отыскивали себе среди водорослей лягушек пожирнее и вылавливали свою добычу длинным острым клювом. А на реке один лодочник так перегрузил свою лодку, что вода пошла через край. Они выбросили ящик на берег, а тот раскололся, из него выскочила свинья в коричневых пятнах и с порванным ухом, она с визгом помчалась в сторону Вердмюле. И кому же теперь все это рассказать? Получается, как будто впустую живет ребенок. Никому же не интересно, всем плевать, с тех пор как мать болеет. Отец в пекарне. Брат Давид – на стройке на набережной Зиля, а Берте этой Рудольф вообще ничего не хотел рассказывать. Получается, только матери – больше некому.

Рудольф похлебал ложкой остывший суп, откусил хлеба. Побежал в свою комнатку, достал из-под кровати жестяную коробочку, похожую на мыльницу, сдул пыль с крышки и положил жестянку в карман. Прежде чем выйти из дома, еще раз заглянул к матери. Она спала, дышала по-прежнему не то хрипло, не то со свистом, теперь чуть тише, но сына этот звук очень тревожил. Он сбежал по лестнице и пересек внутренний двор, зашел в магазин через задний вход, поздоровался с госпожой редакторшей Хуртер, что болтала с Бертой, пока та заворачивала в бумагу четыре кусочка кремового торта и упаковывала щедрую пригоршню ореховых рогаликов и свежих вафельных трубочек с кремом.

– Поел уже, Руди? – крикнула ему вслед Берта. – Куда пошел-то?

– Надо кое-что купить для мамы, – бросил в ответ Рудольф и захлопнул за собой дверь.

Всего-то – перейти на другую сторону переулка, только вот лучше, чтобы никто его не заметил. А потому – сначала вверх по переулку до другого – Мюнстер-гассе, и через Кребс-гассе снова вниз.

Мальчик вошел в аптеку «Слон» со двора и тут же почувствовал в носу тот особый запах старого дерева и сушеных трав, что хранились в аккуратно подписанных выдвижных ящичках стенных шкафов и в коричневых глазурованных керамических баночках с крышками. Аптека хоть и звалась «Слоном», но над прилавком висели: справа – здоровая, бурая в крапинку щука, а слева – чучело крокодила, немногим больше щуки, только зубов побольше, конечно. Аптекарь Флюкигер с рецептом в руке стоял на приставной лесенке и искал что-то в одном из ящичков.

– Приветствую, мастер Флюкигер, – заговорил Рудольф.

Аптекарь сдвинул круглые очки на кончик носа и поверх стекол оглядел мальчика.

– Да это же младший Шпрюнгли! Что привело тебя сюда? Ты не заболел?

– Нет, мама болеет, – отвечал Рудольф, – у нее тимьяновая микстура кончилась, а ей надо, чтоб кашель лечить.

Аптекарь спустился с лесенки, крокодил закачался из стороны в сторону. Крокодил – не рыба, а плавает хорошо, объяснил как-то раз мастер Флюкигер, когда Рудольф приходил сюда с матерью. Мальчик был тогда маленький и долго потом сидел на берегу Лиммата и высматривал крокодилов в реке. Старший брат потом еще подсмеивался. Отговорки, мол, все это, просто Рудольф боится воды.

– Кашляет маменька, говоришь? Давно? – спросил аптекарь.

– Две недели уже. Она все время спит, и вся такая белая, и дышит с таким странным звуком.

– Температура есть? Лоб горячий, когда трогаешь?

– Не знаю… Отец говорит, жар спал, но мама слаба и не встает.

Аптекарь принес из подсобки большую бурую бутыль, процедил микстуру через мелкое сито и перелил в склянку поменьше.

– Слаба, значит, хм? Вероятно, надорвалась. У доброй женщины столько забот: магазин, хозяйство, вот и вы, дети. Мало ей своих тревог, так она еще и соседям умудряется помогать, чуть что у кого стрясется – бегут к ней. Матушка твоя – сущий ангел и в лечебных травах разбирается не хуже меня.

Аптекарь обтер склянку мягкой тряпицей.

Рудольф достал жестяную коробочку из кармана брюк и поставил на прилавок.

– Погоди-ка, слаба мать, говоришь? – Аптекарь подошел к столику, на котором стояла большая ступка из латуни, и поманил Рудольфа. – Гляди, у меня тут как раз эксперимент.

Мальчик не доставал до края прибора и не мог заглянуть внутрь, потому фармацевт подвинул для него стремянку. Рудольф забрался на ступеньку и увидел в ступе коричневый порошок. Пах он как-то чуднó, горьковато.

– Что это за лекарство? – поинтересовался парнишка.

– Какао, – объяснил Флюкигер, – добывают из жареных какао-бобов. Я тут с ним опыты провожу. Перетираю его совсем мелко в ступке, добавляю сахара, снова перетираю все вместе, а затем замешиваю с горячей водой. Вкусно получается, поначалу непривычно, своеобразно так, но потом привыкаешь.

– И оно может снова поставить маму на ноги? – уточнил Рудольф.

Аптекарь кивнул:

– Только с водой больно уж жидко получается. Понимаешь?

– Ага. А нельзя просто так есть этот порошок ложкой?

– Можно, – согласился аптекарь, – но это невкусно и вызывает сильный кашель. Я пробовал.

Он позвал Рудольфа в подсобное помещение. Здесь аптекарь готовил лекарства, смешивал мази и извлекал экстракты из целебных растений. Над очагом в тигле кипела жидкость. Рудольф узнал этот горький запах – судя по всему, полыни: мать заваривала ее вместе с чаем, если у кого-то были судороги или вздутие живота. Аптекарь снял с огня кастрюльку и поставил на тигель, в котором было вроде как масло, только пахло совсем иначе. Он зачерпнул из ступки немного какао-сахарной смеси, добавил чуть-чуть расплавленной масляной массы и быстро перемешал все деревянной лопаткой. Затем он выдавил комковатую массу в деревянную форму.

– Смотри, вот эти уже остыли. – Фармацевт вытряхнул из формы кружок из какао, разломил и дал попробовать Рудольфу.

Все равно горький какой-то, хоть и с сахаром. И когда откусываешь, на языке какие-то крошки, будто песок.

– Что скажешь? – осведомился аптекарь.

– Ну, – задумался Рудольф, – для выпечки слишком несладко и как будто с песком.

Все-таки Рудольф – сын кондитера.

– А как лекарство?

– Для лекарства сойдет. Все лучше, чем полынь, ее только когда живот скрутит и можно пить.

– Я смотрю, ты успел кое-чему научиться и у отца, и у матери, – ухмыльнулся Флюкигер.

– Но если вы лепите эти талеры из какао, стало быть, это лекарство. От чего оно?

– От слабости и утомления. Возвращают силы и желание жить. Да еще и вкусные.

– Тогда я беру все ваши талеры, все, что есть. Вылечу маму, и она будет снова полна сил.

– Ишь ты, шустрый, для этого нужно много настоящих талеров. Какао стоит дорого, а мое лекарство на какао-масле – весьма затратное и кропотливое изделие. Боюсь, в одиночку никто себе такого позволить не может. Да и я еще не слишком доволен результатом. Грубо и как будто песок на зубах.

– Но маме же это поможет.

Как же так! Зачем было все это тут показывать, давать попробовать, а потом отпускать с пустыми руками! А мать так и будет болеть! Рудольф сглотнул. Открыл свою коробочку и высыпал на прилавок все ее содержимое. Самым ценным в этой кучке были две монетки по двадцать сантимов каждая, остальное – совсем мелочь. Рудольф заметил сочувственный взгляд аптекаря и закусил губу. Флюкигер вздохнул:

– Повезло тебе, что моей Гертруды нет сегодня в аптеке, уж она бы меня отругала.

Он взял две двадцатки, остальное не тронул. Поставил на прилавок склянку с тимьяновой микстурой и завернул в бумагу два шоколадных талера.

– Бери скорее. Гертруда вот-вот вернется. Матушке поклон! Надеюсь вскорости увидеть ее снова здоровой в переулке и в кондитерской.

Рудольф засопел, сгреб склянку с микстурой, талеры и свою жестяную коробочку.

– Ну, будь здоров! Заходи как-нибудь, расскажешь, как подействовали мои талеры, – попрощался аптекарь.

Рудольф кивнул. Ухватился за ручку двери, выдавил из себя «спасибо», а в Кребс-гассе украдкой утер слезу. Ничего себе, какие дорогие эти шоколадные талеры! И эта масса – кто же так смешивает? До сих пор как будто песку полон рот. Если бы за дело взялся его отец, уж он-то перемешал бы эту массу как следует, да она бы сама в форму укладывалась. Добавил бы еще пару специй, чтобы жевать было приятно. Папенька бы точно что-нибудь придумал. У древних мексиканцев, говорит мастер Флюкигер, шоколад был напитком царей и жрецов. А вот в Цюрихе нет никаких царей, да и жрецы, то есть священники, какие-то не такие. Зато в Цюрихе есть крупные фабриканты, а у них есть прядильные и ткацкие фабрики, и денег – целая куча, так во всяком случае утверждает друг, Хайни. Вот это было бы дело!

Катарина

Вот уже дважды маменька заходила в горницу и шепотом сообщала Катарине, что к вечеру точно быть грозе. Катарина слушала, но ничего не отвечала. Оба деревянных молоточка прыгали по поперечно натянутым струнам трапециевидных цимбал, словно пьеса играла сама собой, совершенно без участия Катарины. На самом деле Катарина знала эту музыку наизусть, только в одном месте иногда сбивалась или немного фальшивила. Никто не замечает, но отец-то знает. Так что лучше подучить еще, от греха подальше.

– Гроза? Правда? – наконец отозвалась дочь. – Но сегодня так тепло, ни ветерка. Откуда же взяться вдруг грозе?

Мать порой и вправду будто чуяла, как трава растет. И всегда тревожилась, прежде всего о муже и о дочери. Гроза? Сегодня? Ни облачка на небе.

– Вот увидишь, будет гроза.

– Да с чего ты взяла-то? Почему именно теперь? – Катарина сердито сжала в ладонях палочки.

– Вот я чую. Неспокойно мне.

– Ах! – Катарина отмахнулась и принялась снова барабанить палочками по струнам, все быстрее и быстрее.

Но мать не отставала.

– Катрина, будь добра. Кто знает, сколько отцу сидеть там на башне во время грозы. Отнеси ему еды, он ведь почти ничего с собой не взял.

Ах вот оно что!

– Но мне нужно песню до воскресенья выучить, отец же иначе скандалить станет, стоит мне только ошибиться.

– Успеешь еще, выучишь, детка. Поторопись, вернешься до грозы. Поспеши и захвати курточку.

– Куртку? В такую жару?

Ох уж маменька с этими ее предчувствиями! Право, это уж слишком. А впрочем, сегодня что-то особенно тяжко шла музыка, совсем не выходило собраться. Все оттого, что Катарина все думала о нем. О студенте. Вот уже два года она служит в швейной мастерской Висс, сперва была просто помощницей, а с недавних пор стала подмастерьем. А сегодня вечером, после работы, когда она вышла из ателье на Ноймаркт и повернула в переулок, он с ней заговорил. У нее с передника соскользнула подушечка для иголок, шелковый шнурок развязался, а студент подушечку поднял и отдал Катарине. И не просто так, а с поклоном.

– Неужели барышня и сама такая же колючая, как чертополох, вышитый на ее подушечке для иголок? – смущенно осведомился студент, краснея ушами.

Катарина с легким книксом взяла игольницу и снова привязала ее шелковым шнурком к переднику. Знала бы она заранее, что встретится нынче с молодым человеком, оставила бы передник в ателье, не пришлось бы теперь смущаться. Худенький паренек в узких полосатых брюках и приталенном сюртуке снова приподнял свой уже не новый цилиндр.

– Соломон Фер, – представился юноша, – студент-юрист.

Голос у него был такой же тонкий, как и его ноги.

– Катарина Амманн, – улыбнулась девушка, – меня все зовут Катриной.

– А здесь чем занимаетесь? – Студент кивнул на фасад здания.

– Учусь у госпожи Висс в швейной мастерской.

А после она сказала, что ей пора домой, где ее уже ждет маменька.

– Прощайте! – И она убежала, на поясе у нее подпрыгивала подушечка для иголок.

Только повернув в Шпигель-гассе у Дома-на-правой-стороне [2], она остановилась и быстро оглянулась. Студент остался позади, глядел ей вслед. Катарина хотела уже было поднять руку и помахать ему, но решила, что так негоже. Она бы задержалась у витрин магазинов в Шпигель-гассе, но сегодня сердце у нее слишком стучало. Она побежала вверх по переулку и примчалась домой много раньше обычного. И совершенно запыхавшись.

Рудольф

Рудольф промчался по Кребс-гассе вверх, тут же спустился по Маркт-гассе, распахнул дверь кондитерской Фогелей, так, что колокольчики заголосили, будто на пожаре, поздоровался с покупательницами, что слетелись сюда душевно поболтать после обеда. Госпожа Фогель тоже была здесь. Ей и ее мужу принадлежал дом номер пять по переулку Маркт-гассе и эта кондитерская, где отец Рудольфа служил подмастерьем.

– Как здоровье твоей матушки, Руди? – осведомилась госпожа Фогель.

– Вот, лекарство несу, – отозвался Рудольф и вынул из кармана склянку с микстурой.

О талерах – ни слова. Это тайна – его и господина аптекаря.

Рудольф, как всегда, перепрыгивал через две ступеньки, крепко сжимая в кармане склянку, чтобы не выпала и не разбилась. Стоило ему открыть дверь в квартиру, он уже понял: что-то изменилось. С улицы доносились тихие звуки. Рудольф прислушался. Усталый стук копыт в соседнем переулке, во дворе рядом хозяйка или горничная выбивала ковер, а подальше вверх по холму по дороге на Ноймаркт крутился точильный камень, кто-то точил ножи и ножницы. Все это можно было расслышать, только если в комнате матери открыто окно. Может, даже она сама открыла. Рудольф просунул голову в дверь – мать лежала в кровати, но не спала, окно и вправду было приоткрыто. Она увидала сына и улыбнулась.

– Мам, я тебе лекарство из аптеки принес. – Мальчик поставил коричневую склянку на столик у кровати.

– Мастер Флюкигер записал на наш счет? – Мать протянула сыну руку.

– Я заплатил, – отвечал он, – из моей копилки.

Достал из кармана маленький сверток, развернул, отломил кусочек шоколадного талера и поднес матери к губам.

– Что это?

– Лекарство. Попробуй.

Она открыла рот, сын положил ей кусочек на язык. Мать осторожно пожевала.

– Ух ты, вкусное лекарство, – объявила она, – не то что мой экстракт тимьяна. И меня оно вылечит?

– Обязательно, – заверил Рудольф, – аптекарь обещал. Тимьян помогает от кашля, а вот этот талер возвращает силы и радость жизни.

– Так говорит Флюкигер?

– Ты ему разве не веришь?

– Верю, верю. Он же изучал медицину в университете, экзамен сдавал, диплом имеет. Раз он сказал – значит, правда. А как зовется это лекарство?

– Шоколад, так сказал мастер Флюкигер.

– Шоколад, и не напиток, а еда, – пробормотала мать, – для меня? Я же не принцесса, Руди, я всего лишь жена кондитера.

– Ты моя мама, – Рудольф вздернул нос, – и ты должна выздороветь.

Мать погладила сына по руке.

– Ты меня вылечишь, малыш. Кажется, новое средство уже действует. Но все-таки лучше не сразу.

Рудольф удивленно поглядел на мать. Она что – и дальше собирается болеть, лежа в кровати?

– Просто я хочу еще кусочек! – Мать ущипнула сына за щеку.

А пальцы у нее и вправду снова сильные. Сын потер щеку и ухмыльнулся.