Семь историй

Посвящается Ивану Фролову. Благодаря тебе эта книга увидела свет. Спасибо, что вытаскивал меня из всех творческих кризисов и верил в мой успех даже тогда, когда я опускала руки.

История первая. 1/3 мидий и 2/3 креветок

Сорок три года назад женщина на грани потери сознания уловила из последних усилий голос: «Поздравляю, у вас девочка».

Девочка с большими серыми глазами получила имя Алла. Она росла: читала сказки, каталась на велосипеде, училась в школе, раскладывая карандаши в пенале от светлого к темному, проводила бессонные ночи над учебниками и справочниками в институте. Вот уже семнадцать лет творила чудеса, превращая кривые зубы людей, боящихся беззаботно смеяться и на фотографиях, и в жизни, в идеальные улыбки, которым бы позавидовала сама зубная фея.

В кабинете, старательно вымытом санитаром, со светло-голубым креслом по центру Алла чувствовала себя даже лучше, чем дома. Здесь было ее место, она знала все и не допускала ошибок. А это было очень важно. Любые промахи Алла воспринимала словно поражение в войне. За свои сорок три года она ошиблась восемьдесят четыре раза, включая случай с просроченными сливками и неудачное свидание с байкером на первом курсе института. Все восемьдесят четыре случая Алла помнила, но никогда о них не говорила.

– Я достаточно уважаю себя, чтобы не терпеть рядом с собой в квартире еще кого-то, – произнесла Алла, умело орудуя во рту удивленного таким высказыванием мужчины. Она с легкостью профессионала заменила дугу на более жесткую. Мужчина поежился от мысли, что снова придется питаться супом-пюре в ожидании того дня, когда он снимет эти чертовы брекеты и сможет улыбаться, не вспоминая, как в школе на его парте кто-то постоянно рисовал бобра с подписью «Макс».

– Я, может, и рада была бы, но от мужчин же одни проблемы. Я вот по дороге домой захожу в кафе, заказываю себе легкий салат и дома отдыхаю, а не готовлю щи-борщи целыми вечерами, – продолжила Алла.

Мужчина только вращал глазами, не имея возможности протестовать или выразить хоть какое-то возмущение.

Медсестра многозначительно промолчала. Сложно соглашаться, когда вечером дома ждет супруг, который сам готовит и которого не приходится терпеть. Но вступать в дискуссию медсестра не стала, лишь молча подала инструменты.

Вечером Алла открыла дверь и включила свет. Помыла осенние сапоги шоколадного цвета, поставила их сушиться в правом углу прихожей на уже включенный теплый пол. Тщательно вымыла руки. Переоделась и достала из морозилки треть мидий и две трети креветок, а из холодильника – бутылку белого сухого вина. Через восемнадцать минут она выложила на тарелку слева мидии, полив их соусом, а справа – креветки так, что каждая последующая прикрыла собой хвостик предыдущей и сбрызнула блюдо лимонным.

Алла доела последнюю мидию, сделала глоток вина и зкрыла глаза, думая о том, что завтрашний день вновь будет наполнен людьми, которые совершенно не ценят ее труд и вновь предпочитают кариес и молочный шоколад заботе о своем здоровье. Хотя что уж молочный шоколад – после того, как клиент пытался разгрызть фундук в скорлупе, а потом неделю ходил с отколотыми брекетом и кусочком зуба, многое можно назвать мелочью. Ее размышления прервал резкий телефонный звонок. Она открыла глаза и взяла трубку. Незнакомый номер. Кому еще что-то нужно от нее в десять вечера?

– Алло.

– Здравствуйте! Извините за беспокойство. Это Алла Андреевна С.?

– Да, все верно.

– Вас беспокоят из патотделения городской клинической больницы номер тринадцать. Вчера в кардиологическом отделении скончался Петр Андреевич С. Как мы понимаем, ваш родственник. Мы ищем его родных. Вы сможете приехать?

– Мы не общались несколько лет, но, да, конечно, я приеду. Это мой брат. Буду завтра в 10:15.

Алла положила трубку, не попрощавшись и не дослушав девушку, которая еще пыталась что-то сказать. Алла зашла в спальню, включила торшер, взяла книгу с тумбы и начала читать. Но мысли убегали. Она вспомнила, как в детстве брат делился с ней пирожным, пока мама, отвернувшись, мыла посуду и ждала, когда дочка доест суп. Алла, скривившись, дернула головой: «Еще одно разочарование. Как они все. Стал алкоголиком и разбил маме сердце».

Она недолго прожила после того, как однажды его привели домой с кровоточащим затылком, едва держащегося на ногах, с посиневшими от мороза пальцами и, как позже выяснилось, пневмонией. Конечно, ее сердце не выдержало. Он убил маму, а теперь вот умер сам, а Алле нужно будет завтра обсуждать, в каком гробу он будет смотреться получше и нужно ли делать посмертный макияж.

Завтра она будет получать справки, созваниваться с ритуальными агентствами, и даже сейчас, когда он умер, когда, кажется, он навсегда остался в прошлом, она снова должна заботиться о нем. А кто позаботится о ней? Ведь если завтра или через пять лет она будет лежать на этом металлическом столе, накрытая простыней, кому звонить из больницы? Некому. За все сорок три года она не встретила человека, который смог бы задержаться в ее жизни больше чем на месяц. Интересно, тот, кто знает тебя две недели, сможет устроить приличные похороны? Хотя какая разница. Когда ты лежишь на этом столе, это уже не твоя забота, да и вообще у тебя больше нет забот.

Алла закрыла книгу, положила на тумбу, выровняв корешок по краю, выключила свет и до самого рассвета смотрела в окно, а встретив зарю, отвернулась от окна и забылась в беспокойном сне.

Несмотря на то, что брата Алла не видела около семи лет, она его узнала. Она ждала, что увидит тело человека, напоминающего постоянного жителя вокзала: с опухшим лицом, пивным животом и непропорционально тонкими ручками и ножками от постоянного недоедания и дефицита всего, кроме этанола. Но она ошиблась: Петр был все тем же сухим мужчиной с заостренными чертами лица и, будто восковой, желтоватой кожей, как в их последнюю встречу. Еще тогда она думала, что он умрет от цирроза, но вот, оказывается, смерть назначила ему свидание в отделении кардиологии. Он был старше на два года и лежал перед ней как напоминание, что подобное свидание скоро может быть и у нее. Она отмахнулась от этой мысли, напомнив себе, что проходит медосмотр каждые полгода, занимается спортом три раза в неделю, правильно питается, а из вредных привычек у нее можно вспомнить если только сто двадцать пять миллилитров белого сухого вина каждый последний четверг месяца.

– А будто он и не был алкоголиком? По внешности и не скажешь практически, да? – гулко прозвучал голос Аллы.

– Хотите печень его вам достану и покажу? По ней лучше видно, – докуривая сигарету, произнес патологоанатом.

– Спасибо, не нужно, – криво улыбнулась она, понимая, что эта шутка должна была ее подбодрить.

– Извините. Иногда сложно не забывать, что моя рутина – чья-то трагедия.

– Все в порядке. Мы давно не общались, да и все родственные чувства давно угасли. Как-то не сложилось у нас. Хотя теперь это вроде бы и неважно.

– Здесь мало что сохраняет свою значимость, – обвел глазами прохладное помещение патологоанатом, – за это я и люблю свою работу. Понимаешь мелочность наших ежедневных проблем. Смерть будто списывает все счеты.

– Мне казалось, подобную профессию выбирают, чтобы работать с нескандальными клиентами.

Патологоанатом улыбнулся:

– Мои пациенты действительно молчаливы. И это приятный бонус в работе.

– Мои тоже мало разговаривают. Сложно говорить, пока врач копается у вас во рту, – на мгновение забыв о том, что нужно звонить в ритуальное агентство и решать тысячи вопросов, продолжила разговор Алла.

– Вы, получается, коллега? А я и думаю, странно, что дамочке нашатырь не понадобился. Чувствует себя почти как дома.

– Да, коллега, – улыбнулась Алла. – Спасибо за беседу и аккуратные швы. Мне пора, а вам хорошего дня.

– Спасибо. И вам, – он слегка замялся, – может, когда вы с этим закончите, – патологоанатом скосил взгляд на белую простынь, – мы встретимся и выпьем кофе?

– Хорошо, – ответила Алла после недолгого молчания, будто обдумывала, хочет ли она пить кофе. В одно мгновение она открыла сумочку и уже через секунду держала в руках визитку: история про женские сумки, в которых может затеряться целая вселенная, не имела к ней никакого отношения. Алла развернулась и молча вышла. Визитка осталась лежать на столе у головы, накрытой простыней.

День выдался дождливым, ветреным, но на удивление теплым. Алла стояла у края глубокой ямы, запачкав черные лакированные туфли глиной, но сейчас это несильно отвлекало ее внимание. Тонкой рукой с черным бархатистым манжетом она бросила ком грязной земли. Вместе с ним упал и ком, подступавший к горлу. Она не плакала, но весь ее вид: черный силуэт туфлей, чулок, платья, с выделяющимися на их фоне белыми кистями и бледным лицом со светлыми, почти платиновыми, волосами – говорил: сегодня я прощаюсь с тем, что когда-то было дорого моему сердцу, сегодня я навсегда отрываю от себя этот кусок и закапываю его в землю, сегодня вместе с ним я хороню и часть себя.

Она вспоминала, как летом они бегали во дворе, и брат учил ее кататься на велосипеде, как он с компанией друзей целые вечера проводил на улице, пока она дома сидела с книжкой. Тут он не понимал ее увлечения. Зачем читать о людях, если вот они рядом – живые и настоящие.

Тогда в далеком детстве он был очаровательным мальчишкой: ребята хотели быть похожим на него, девочки влюблялись. Веселый, живой, общительный. Когда что-то пошло не так? Что толкнуло его на этот путь? Путь, который привел его сюда, в новый дом площадью два квадратных метра. Алла вспомнила, как еще в ординатуре она иногда возвращалась домой очень поздно, а его не было. Мама кормила ее супом, слушала историю ее дня, а когда Алла без сил шла спать, мама говорила: «Я еще посижу, подожду Петю».

Петр приходил под утро, когда Алла завтракала. Волнение матери и сестры вызывало у него покровительственную усмешку: «Я знаю, что делаю. Не нужно переживать. Я же не маленький. Мне просто захотелось расслабиться». Теперь под лакированной крышкой он был абсолютно расслаблен.

Куда делись его знакомые? Алла ответственно пыталась найти всех его близких: обзвонила все номера, что были в телефонной книге, обошла соседей, проверила соцсети и написала всем подписчикам. Она хотела, чтобы те, кому он был дорог, пришли проститься с ним. В итоге, кроме нее и могильщиков, на кладбище пришло два мужчины, которые, узнав, что водочки на поминки им не дадут, быстро растворились в осеннем дожде. «Никому не нужен, как и я», – промелькнуло в голове Аллы.

Когда церемония закончилась, Алла вернулась домой. Около часа она сидела на полу прихожей, глядя на дверной проем, пока мысли бессвязно сменяли одна другую, а после встала, стряхнула с себя всю боль с каплями дождя, помыла туфли, переоделась и пошла готовить ужин.

Наутро ее ждало не только холодное пронзительно-синее осеннее небо, но и сообщение: «Доброе утро. Надеюсь, что у вас все хорошо. Это Марк, по поводу кофе». Алла улыбнулась: «Больше напоминает встречу с компанией по поставкам кофейных зерен, чем приглашение на свидание. Но теперь я хотя бы знаю, как его зовут». Алла быстро ответила: «Доброе. Все в порядке, спасибо. Я свободна во вторник и пятницу после 18:00. В среду до 14:00». Спустя еще пару сообщений они сошлись на том, что пить кофе вечером неуместно и решили во вторник погулять в парке, наслаждаясь уходящей золотой осенью.

Воздух прозрачно-свежий, холодный заполнял легкие и не давал вдохнуть полной грудью. Вдоль дорожек мишура разноцветной листвы была подернута инеем первых заморозков, а у горизонта солнце посылало последние оранжевые лучи навстречу желто-рыжим деревьям. В небольшом парке с извилистыми тропинками и тихими аллеями, уединенными скамейками и качелями грелись утки, плавая медленно, словно во сне, и стараясь быть поближе друг к другу.

К одной из скамеек неспешно подошла пара. Женщина в темно-синем берете, из-под которого виднелись короткие волосы, напоминающие иней на листве, поправила объемный шарф и застегнула серое пальто. Издалека среди рыже-красно-желтых красок осени она казалась маленькой льдинкой, слишком рано появившейся в парке и будто напоминающей о скорых и неминуемых холодах. Рядом с ней, немного ссутулив плечи, шел высокий мужчина в драповом пальто и странно подобранной шляпе-федоре, которая была непропорционально маленькой для его большой головы. Он снимал запотевшие очки и протирал их каждый раз после того, как открывал термос, подносил к тонким губам и делал глоток. Пара села на лавочку и стала наблюдать за засыпающими птицами на пруду.

– Свидания, когда тебе за сорок, предельно скучны, – сказала Алла, задумчиво глядя на воду.

– Не спорю. Все приелось, будто приходишь в театр на постановку, которую видел уже сто раз.

– Только каждый раз новый актерский состав.

– Иногда столь бездарный, что весь спектакль вспоминаешь, как смотрел его прошлый раз и насколько было лучше, а иногда столь хороший, что даже в уже набившей оскомину пьесе чувствуешь новое дыхание, – с грустной надеждой ответил Марк.

– По крайней мере, мы не завышаем ожидания.

– Да, уже не ждешь ничего прекрасного. Да и вообще ничего не ждешь. Просто живешь этот вечер и разделяешь его с кем-то.

– По-своему так даже лучше. Когда нет планов, нет разочарований.

– Разочарований нет, потому что они уже все наступили раньше. А теперь остается только жить с ними.

– Потому что, кроме них, никто с нами жить не хочет, – усмехнулась Алла.

– А мы хотим разве впустить в свою жизнь кого-то? Такие встречи ни к чему не обязывают. Но вот настоящие отношения… Одинокий человек, как газ в баллоне, полностью заполняет собой пространство и впустит он кого-то в свой мир только под давлением. А кто любит давление?

Алла вспомнила, как совсем недавно говорила, что не унизится до того, чтобы делить жизнь и пространство еще с кем-то. Видимо, такова суть одиночества: живя долго один, ты уже не можешь впустить кого-то в свой мир. Этот комфорт становится значимее призрачного счастья и неуловимой любви. Но сейчас это было не так важно.

Она сидела в парке на скамейке с человеком, который понимал ее, который точно так же ценил свою одинокую жизнь и свободу и не был готов кидаться в непонятный омут чувств, который казался Алле еще с юности выдумкой поэтов. Марк был ей понятен. С ним было легко. С ним можно быть собой, не рисуясь, не примеряя на себя образ жеманной барышни, ищущей любви, не нужно молодиться, притворяясь, что вечер в клубе – идеальный вариант свидания, с ним она позволяла себе за чаем и круассаном рассказывать про рабочий день, потому что ему испортить аппетит историями ортодонтии, конечно, было невозможно. В конце вечера они решили встретиться в пятницу.

Спустя две недели и шесть встреч Алла сидела в кофейне, наслаждаясь ароматом горячего капучино, пока за окном лил дождь, говоря своим присутствием, что такие места с согревающими напитками и зажженными свечами созданы, чтобы пережить промозглую осень. Официант принес десерт: на белой тарелке, украшенной витиеватой линией сиропа по краю, лежал присыпанный сахарной пудрой и лепестками тонко порезанного миндаля яблочный штрудель. Чувство одиночества притупилось. Жизнь наполнилась красками, как и клены, подставившие дождю свои бордовые и золотые листья. Жизнь была полной, яркой, но Алла помнила о том, что после осени всегда наступает холодная, безразличная ко всему зима. Она не очаровывалась, не ждала завтра, не строила планов, но отмечала, что, читая книгу вечером или сидя сейчас в кофейне, она ощущает жизнь более тонко, подмечает детали и наслаждается моментом, зная, что где-то о ней думают и ее вспоминают.

– Хочу, чтобы меня кремировали, – отрезая тонкий кусочек ростбифа, произнесла Алла на следующем свидании.

– А как же накормить личинок мух, которые потом услужливо накормят птичку, а та в свою очередь станет обедом для кошки? Круговорот пользы, – неспешно продолжил ужин и разговор Марк.

– Предпочту в виде углекислого газа накормить растения. А опарыши уж как-то пусть без меня, – с улыбкой и легким налетом грусти ответила Алла. – На самом деле, как бы это ни было глупо, я бы хотела быть нигде, не ограничивать себя двумя метрами с табличкой. Чтобы прах развеяли из окна поезда… Везде и нигде. Я все время ищу свое место, порядок. Но в этом нет покоя. Так, может, он в том, чтобы не иметь места?

– Философия, – усмехнувшись, заметил Марк, а потом совсем серьезно добавил: – Покой приходит раньше, чем тело попадает в крематорий или пылью разлетается вдоль железной дороги. Он приходит, когда организм прекращает снабжать кислородом наши неврозы. Но все же покой стоит найти по эту сторону, пока еще можешь им насладиться.

Алла задумалась, погрузилась в себя. Она размышляла о том, почему так и не обрела спокойствия. Почему всякий раз она ощущала себя до предела натянутой струной, которая при малейшем неверном движении музыканта лопнет и рассечет ему руку? Почему вся ее жизнь, такая взвешенная, без взлетов и падений, где у каждого предмета, события и человека было свое место, все равно оставалась полной тревог? Она знала, в чем через два дня пойдет на работу, сколько клиентов примет, по какой дороге будет возвращаться домой, куда поставит сумку и повесит шарф, но это не успокаивало, а только перегружало ее уставшую голову немыслимым количеством информации и ответственности.

– Если это так важно, вытряхну я тебя из окна поезда, – знакомый голос прервал ее поток мыслей.

Марк был обеспокоен. Он видел, как она помрачнела и ушла в себя. Он понял, что задел что-то важное, но не хотел вникать в ее переживания. Для него все было просто: жизнь обрывалась через пять минут после остановки сердца. А все, что происходило после, имело значение только для родственников. Много раз он сам с заботой об этих печальных и скорбящих людях резким и выверенным движением пальцев поправлял челюсть покойному, растягивал губы, создавая на лице еле заметную улыбку, а после выдачи тела слышал, как родственники тихо перешептывались: «Смотри, он улыбается, он ушел в лучший мир». В эти моменты суровый и взрослый доктор чувствовал себя сказочником, этаким Дедом Морозом, который дарит веру в чудо, надежду, которой у него самого не было. Видя задумчивую Аллу, он решил не спрашивать ни о чем, а подарить ей надежду на что-то важное для нее и неясное для него.

– Спасибо, – вырвавшись из затягивающих в омут размышлений, с детским смешком ответила Алла, – вот, кажется, и наши первые планы на будущее.

– Давай пока о более близких планах, – Марк достал два билета в театр.

Серое платье, переливающееся под светом люстр в буфете театра, обнажало спину и, струясь по талии и бедрам, стекало к ногам Аллы искрящимся водопадом. Она оглянулась, и коралловые губы расплылись в степенной улыбке: сквозь толпы оживленно щебечущих людей с двумя бокалами игристого пытался проскользнуть Марк. Это был его второй удачный поход к кассе буфета, первый раз в виде добычи он принес бутерброды с полупрозрачными икринками. Алла перевела взгляд с Марка на столик и задумалась: почему в таком изысканном месте не могут подавать блюдо с той же утонченностью, что ставят пьесу? Конечно, в театр люди идут не за едой, а за творчеством и красотой, но почему здесь исчезает последняя? Неужели за все время существования этого храма драматического искусства нельзя было позаимствовать иной вариант подачи закусок? В конце концов, тарталетки выглядят более аккуратно, чем кусок хлеба, щедро намазанный маслом, на который ложкой вывалили четверть банки икры, не задумываясь о том, что вкусно и красиво – все же связанные понятия… Марк поставил бокалы на столик и поправил очки:

– Прекрасный актерский состав сегодня. Надеюсь, Лопахин в итоге не разочарует. Трижды смотрел «Вишневый сад». Что актеры ни делали: и рубашку на себе Лопахин рвал, и на колени падал, а в одном театре истеричным голосом кричал минут пять… Надеюсь, что в этот раз смогут обойтись без подобных бурных чувств.

– Я давно была на «Вишневом саде», так там Лопахин не то что на себе рубашку рвал, а даже умудрился на стол Раневскую положить в порыве признательности, – поделилась впечатлениями о знакомстве с пьесой Алла.

– Режиссерское видение. Ну, в этот раз вроде бы без перформансов выходит.

– В этот раз Лопахин хорош. Сложно даже упрекнуть в чем-то. Если только что культуру уж совсем не ценит и чувств людей совершенно не понимает. Но все же прагматик, что ставит цели, идет к ним – скорее положительный герой, – подытожила Алла.

– На фоне других уж точно. Все-таки он один что-то делает и достигает успеха, пока остальные лишь мечтают да копаются в прошлом.

– Удивился бы Антон Павлович, что сегодня его диковатый персонаж, чья душа не вылезла из лаптей – идеал для некоторых, – рассмеялась Алла.

– Время успешного успеха. Человек действия вытеснил человека мысли.

– Но все же на фоне остальных Лопахин какой-то пустой, что ли… ну хочет он денег и статуса, хочет обойти тех, кто угнетал его отца и деда, но ведь нет в нем глубины, умения видеть в этом саду что-то большее, чем квадратные метры под аренду. Он будто и на чувства не способен. Может, потому актеры и переигрывают, потому что не понимают, как такого вообще играть. Он скучный.

– Зато Петя нескучный. Там идеи социализма столько веселья создают. Никогда не заскучаешь. Или Раневская с ее вечными переживаниями: то по любовнику, который ее как денежный мешок использует, чахнет, то не может уже и так умирающий сад вырубить, потому что он ей какое-то там былое напоминает, а как искусство любит: последние деньги на музыкантов… м-м-м… сказка, а не женщина.

– Про остальных я молчу. Они будто окружающий их мир не осознают, живут в своих мечтах, кто грезит о прошлом, кто о будущем. Но я скорее о том, что он единственный нормальный из них, но все равно недостаточно.

– Всегда будет недостаточно. А если будет достаточно, тогда будет нереалистично.

– Никаких идеалов?

– Никаких идеалов!

Вечер закончился, Алла вышла из машины, Марк заботливо закрыл за ней дверь. Они стояли у подъезда. Фонарь освещал желтые листья клена, подсвечивая их так, что они казались тысячей маленьких солнц среди темной осенней ночи. На мрачно-синем небе пробивалось несколько звезд, напоминая, что даже в большом городе их свет может покорить сердце смотрящего, вопреки всем прожекторам и фонарям. Пахло свежестью и дождем, который лил весь день. Мокрый асфальт переливался под светом зажженных окон квартир.

– Спасибо за вечер, – поблагодарила Алла, – приятно провести его с человеком, который понимает ценность Лопахиных в нашей жизни.

– Рад порадовать, да и мы с тобой сами немного Лопахины: знаем цену делу и кажемся черствыми сухарями окружающим… или являемся… – усмехнулся Марк, переминаясь с ноги на ногу и растирая красные руки. Первые морозы давали о себе знать.

– Может, горячего чая?

– Чудесное предложение. А мед есть?

– Есть мед и лимон. Еще облепиха и имбирь, – поднимаясь по лестнице, перечисляла Алла все плюсы содержимого своего холодильника, – но имбирь, если хочешь, натирай сам.

– Ограничимся медом и лимоном.

– Есть черный, зеленый, а есть травяной с мятой и липой. Какой будешь? – хозяйничала на кухне Алла.

– Давай травяной.

Они пили чай, подсветка на кухне помогала различать силуэты, но детали прятались под покровом ночи. Алла сидела на стуле, поджав ноги и натянув на них платье. Марк допивал чай, глядя на пробковую доску над столом, на которой идеально ровно, с точностью до миллиметра, были прикреплены фотографии из путешествий, старое фото усталой женщины, обнимающей двух детей: девочку лет десяти и мальчика лет двенадцати, список задач на неделю и календарь с планами на месяц.

«Кто эта женщина? – думал Марк, – Вот она сидит рядом со мной, такая похожая на меня, не нуждающаяся, не просящая, до предела прямая, и в то же время совершенно далекая. За эти встречи я не приблизился к ней. Она ускользает. Даже раскрываясь, становясь ближе, в последний момент она все равно оказывается посторонней».

На его плечо легла легкая женская рука.

– Ты допил чай? Давай кружку. Не люблю оставлять грязную посуду, – сказала Алла.

Марк взял ее руку и поцеловал ладонь, передал кружку, а потом смотрел на нелепую картину: женщина в вечернем платье, созданная, чтобы сверкать, загружает две кружки в посудомоечную машину, разбивая интимную тишину ночи стрекотанием техники.

Алла проснулась раньше, чем обычно. Ей стало трудно дышать. Наковальней ее придавило к кровати, а в груди была такая тяжесть, что, казалось, получить хоть немного кислорода от этого мира она уже не сможет. Спустя пару секунд, осознав происходящее, Алла аккуратно вылезла из-под лежащей на ней руки. Привычно села на кровати, вставила ноги в теплые мягкие тапочки, развернулась и взялась за одеяло двумя руками, чтобы его бодро расправить, и с досадой аккуратно вернула назад. Сегодня кровать не заправить после пробуждения. Марк еще не планировал просыпаться. Проведя двадцать минут в душе, Алла, свежая и готовая к новому дню, пружинистым шагом вошла на кухню. Подойдя к кофемашине, она обнаружила одну капсулу, тяжело вздохнула и с надеждой, что Марк проспит еще минут пятнадцать, нажала на кнопку. Послышалось копошение и шаги. В дверном проеме появился Марк: