Мы будем на этой войне. Не родная кровь

Андрей

Июнь, 2016 год. Восточная Сибирь. Один из элитных коттеджных посёлков неподалёку от города Красноярска.

Андрей Николаевич Савельев, мужчина возрастом чуть за сорок, солидного вида, крупного телосложения, ростом под метр восемьдесят, обременённый брюшком, осматривал окрестности прищуренными из-за яркого солнца карими глазами. На его привлекательном лице с правильными чертами лежала печать властности чиновника далеко не последнего разряда. Ранняя седина уже серебрила виски, а высокий лоб бороздили морщины.

Мужчина испытывал давно поселившееся в душе и ставшее почти привычным чувство тревоги. Вся его небольшая семья – жена Наталья и уже достаточно взрослые и почти самостоятельные дети-погодки Егор и Ольга находились в этом коттеджном посёлке, в их общем большом трёхэтажном доме. Хоть они и были под приглядом, но именно за их безопасность и переживал Андрей Николаевич, всё же стараясь при посторонних не подавать виду.

У других жителей посёлка ситуация похожая: почти все успели перевезти своих близких из города, где вовсю гуляли «отвязавшиеся» толпы погромщиков, мародёров, налётчиков, стихийно образовавшихся уличных банд, с коими не справлялись ни полиция, ни внутренние войска, ни МЧС, ни армия. Силовиков самих лихорадило: одни глядели в сторону федеральной власти, другие открыто говорили о своей приверженности оппозиции.

Владельцы загородной недвижимости беспокоились, что скоро потерявшее от безнаказанности чувство меры быдло придёт за ними. Оно пресытится грабежом города и тогда ринется по посёлкам, ведь именно там, по мнению этой мрази, окопались все кровопийцы, пившие кровь трудового народа, разворовывавшие бюджет, бравшие откаты и непомерные взятки. Единичные случаи нападений уже происходили.

На кол их всех!!! – с таким лозунгом налётчики шли на преступления.

Наворованное экспроприировать, а по-простому – разбить вдребезги, растащить, раздербанить.

Так уже было сто лет назад…

Мужчина вздохнул.

– Переживаешь, Андрей Николаевич? – вежливо спросил Артемьев Юрий Петрович – мужчина близкого возраста, не менее солидного и властного вида.

Хоть оба и были в камуфляже, но он не скрывал принадлежность мужчин к миру обеспеченных и привыкших отдавать распоряжения.

– Не по душе мне когда ситуация выходит из-под контроля, – откровенно признался Савельев. – Да и тебе, Юрий Петрович, как я погляжу, тоже.

В ответ собеседник коротко кивнул, плотно сжав губы волевого рта, и поправил ремень висевшего на плече охотничьего ружья.

– Хорошо, хоть семья здесь, – всё же добавил Артемьев. – И всё равно неспокойно мне. Что мы можем с этими ружьями против толпы? Как ты сам знаешь, на весь посёлок набралось всего девятнадцать стволов вместе с пистолетами. Если полезут одновременно с разных сторон, – конец нам всем. Это и нервирует меня. Охрана вся разбежалась. Да и толку от неё всё равно никакого не было. Дармоеды, как ни приеду – постоянно дрыхнут на посту. – Юрий Петрович недовольно цыкнул уголком рта, помолчал недолго и продолжил: – Они первыми начнут показывать мародёрам, какие дома грабить, да и сами полезут вместе с остальными сволочами… Пулемётов бы штук десять сюда. Тогда охладили бы пыл любой толпы.

– Где ж их взять-то? – хмыкнул Савельев.

– У меня свояк служит на оружейном складе. Сколько раз я ему предлагал перейти на продовольственный! Помог бы, есть такая возможность. Не хочет. Я, говорит, солдат, а не крыса складская, чтоб тушёнку воровать.

– Если у тебя свояк такой правильный, то все твои мечты, Юрий Петрович, о пулемётах, мечтами и останутся, – заметил Савельев. – Хотя должен признать, что сам не отказался бы от такой защиты. Ситуация действительно критическая, заниматься самоуспокоением нельзя. Эти гады никого из нас не пожалеют. Мы для них и есть олицетворение того самого зла, что губит Россию, за которую все они так радеют с пеной у рта.

– Тут такое дело, – задумчиво произнёс Юрий Петрович, – у свояка тоже ведь семья есть. Они в городе живут, а там, сам знаешь, что творится. Уверен, он не отказался бы сюда их перевезти. Да и жена моя за свою сестру и племянников беспокоится. Дом у нас большой, места всем хватит. С продуктами какое-то время проблем не будет. А там, глядишь, что-то да прояснится. Не может быть, чтобы наверху ничего не предприняли.

– Ты действительно веришь, что наверху что-то могут решить? Не прими за оскорбление, Юрий Петрович, но ты будто первый день во власти.

– Это я для самоуспокоения, заниматься которым нельзя, как ты заметил только что, – отозвался нейтральным тоном Артемьев.

«Обиделся всё же», – подумал Савельев, а вслух добавил:

– Извини, Юрий Петрович. Не принимай близко к сердцу. От переживаний сорвался. А твои мысли по поводу свояка любопытные. Хотя вполне может статься, что он как раз принял сторону этих чёртовых белоленточников, отчего-то вдруг объявивших себя Объединённой Оппозицией.

– Уверен, что нет. Свояк – служака. Как там у Лермонтова? «Слуга царю, отец солдатам». Этот на сторону бунтарей никогда не перейдёт.

– Если он такой принципиальный, то не приходится рассчитывать, что пойдёт на кражу, а это именно кража, давай называть вещи своими именами.

– В другое время, Андрей Николаевич, я бы с тобой согласился. Но в том и дело, что время сейчас такое, даже в армии разброд начался, а это очень тревожный факт. Похоже, склады вот-вот вскроют и начнут вооружаться до зубов. Причём работать каждый будет на опережение. Кто там станет разбирать, куда делся десяток стволов. Я всё пытаюсь дозвониться до свояка, узнать, пойдёт ли он на моё предложение. Но связи вообще никакой нет. Даже спутниковая не берёт. Живём как при царе Горохе, – с досадой закончил Артемьев.

– Забыл, Юрий Петрович, благословенные времена детства нашего, когда никакой сотовой и спутниковой связи не было, а стационарный телефонный автомат один на целый квартал, да и тот сломан? – улыбнулся Савельев.

– Да-а! Туда бы сейчас вернуться и остаться навсегда, – вздохнул собеседник.

Андрей Николаевич продолжил:

– Что ж, выноси вопрос на Правление. Думаю, тебя поддержат. Во всяком случае, я точно проголосую «за».

На внеочередном собрании Правления товарищества этот вопрос обсуждали вне рамок протокола. Собственно и собрались только для этого. Но по въевшейся чиновничьей привычке составили формальный документ, куда занесли якобы обсуждавшиеся несколько текущих вопросов, относящихся к хозяйственной деятельности товарищества.

Устно же решили: надо попробовать.

Для этого на внедорожниках Савельева и Артемьева в сопровождении ещё четверых мужчин в качестве пассажиров, имевших охотничьи ружья, отправились к тем самым складам Минобороны, расположенных в окрестностях Красноярска, где служил свояк Юрия Петровича.

По объездным дорогам предстояло проехать порядка ста километров в одну сторону, что для внедорожников сущий пустяк. Но приходилось учитывать весьма вероятные препятствия в виде засад всяких банд, бесчинствующих не только в городе, но и на дорогах, тормозящих всех и каждого в расчёте на поживу, а то и вовсе отобрать машину и вся недолга. Хорошо, если владельца живым отпустят. Но чаще попросту убивали и бросали тело у дороги в траве, канаве или лесочке. Эти мерзавцы никого уже не опасались. Пришло их время…

Внедорожники незаметно пожирали километры неровной асфальтированной дороги, покрытой густой сетью больших и малых трещин. За окнами плыли заброшенные, никем не обрабатываемые поля, рощицы, мелькали опоры ЛЭП, тянулись тяжело провисшие провода, электроэнергия по которым пока ещё поступала, но уже с частыми перебоями.

С чистого без единого облачка голубого неба припекало солнышко. Даже не верилось, что рядом, в городе в это самое время бесчинствуют всякие молодчики; улицы опустели, повсюду пыль, мусор, сгоревшие машины, разбитые витрины; переполненные страхом обыватели заперлись в своих ненадёжных убежищах… А здесь – благодать, будто и в самом деле ничего ужасного со страной и людьми не происходит.

Савельев немного опустил боковые стёкла. Он не любил «климат-контроль» летом, предпочитая естественную вентиляцию салона.

Дорога была пустой, поэтому у Андрея Николаевича имелась возможность посматривать по сторонам. Он с лёгкой грустью вспоминал молодость, когда купил первую свою машину – подержанную праворукую «японку». Как он гордился ею! Появилась возможность часто выбираться за город, где нет плотного движения, пробок, светофоров и перегруженных перекрёстков. Где можно прокатиться с ветерком, отдохнуть от городской суеты, шума, загазованности.

Конечно, его тогдашняя машина не шла ни в какое сравнение с нынешней. Но зато он был молод, полон энергии и желания разбогатеть, сделать свою жизнь комфортной и обеспеченной. Он достиг желаемого, но расплатился за это годами почти лизоблюдства, когда поднимался по карьерной лестнице. Ничего. Стерпел, не умер. Теперь уже вокруг него крутятся молодые и амбициозные, готовые почти на всё ради карьеры. И он их не презирает, потому что всё помнит…

Оба внедорожника, идущие друг за другом, въехали в лесной массив. Сузившаяся дорога запетляла среди высоких корабельных сосен, а в салон вместе с ветерком ворвался запах хвойного леса. Захотелось остановиться, заглушить двигатель, распахнуть дверь и расслабиться, наслаждаться щебетом птиц, слушать перестуки дятла, дышать этим воздухом, забыть про всё, выкинуть прочь тревоги.

Проклятая реальность напомнила о себе за очередным поворотом, когда пришлось сбросить и без того небольшую скорость, чтобы вписаться в крутой дорожный изгиб. Из-за деревьев показались три новеньких чёрных джипа, стоящих друг за другом на правой обочине. Четвёртый чёрный внедорожник перегораживал узкую в этом месте дорогу. Возле машин стояли хмурые типы, вооружённые охотничьими ружьями, помповиками и даже одним автоматом Калашникова. При их виде у Савельева сразу появилось стойкое убеждение, что эти дорогие машины не куплены нынешним хозяевами, а отобраны силой у прежних владельцев. Что с ними сталось, Андрей Николаевич додумать не успел. Он плавно нажал на педаль тормоза. Мастодонт послушно замер, едва слышно рокоча мощным двигателем. Одновременно с остановкой двое пассажиров вскинулись, схватившись крепче за свои ружья.

– Приехали… – мрачно произнёс один.

В зеркала заднего вида Савельев увидел, как за остановившимся джипом Артемьева двое шустрых мужиков вручную раскатывают поперёк дороги «ежа» – специальную стальную полосу с шипами для прокалывания шин.

Теперь ни назад, ни вперёд…

Решение пришло сразу. У него так и бывало в ситуациях, когда требовалось думать быстро, просчитывая все последствия.

Андрей Николаевич отпустил тормоз и вдавил педаль акселератора, одновременно выворачивая руль влево, чтобы попытаться проскочить по узкой полосе обочины.

Мастодонт взревел и прыгнул вперёд, обдирая левый борт о стволы деревьев. Бандиты, уверенные, что хозяин не станет портить машину, не ожидали такого финта и оторопело застыли на месте. А сидящий справа от Савельева пассажир выстрелил из ружья в проём опущенного бокового стекла, целясь в переднее колесо одного из джипов, стоящих на обочине. Следом бахнуло ружьё второго пассажира.

От неожиданного грохота Савельев дёрнулся всем телом, непроизвольно до конца вдавливая педаль акселератора. Мастодонт с треском снёс несколько нетолстых сосенок, прыгая по ухабам, объехал перегораживающий дорогу джип, выскочил на трассу и понёсся с ускорением.

Дорога снова стала свободной!

В этот момент передний пассажир, высунувшись в окно, выстрелил опять, уже наугад по оставшимся позади дорожным разбойникам.

– Чёрт!!! – заорал испуганный и оглушённый Савельев.

По зеркалам он видел, как машина Артемьева рванулась следом, сбила двоих бандитов и прокатилась по ним широкими колёсами, тоже съезжая на обочину, пытаясь повторить манёвр. Но длинная автоматная очередь, пущенная вдогонку, пробила салон и лобовое стекло навылет. Внедорожник резко вильнул и врезался в дерево…

Большего по зеркалам разглядеть не удалось. Дорога изогнулась в новый поворот, мастодонт с заносом вписался в него, оставив попутчиков на произвол судьбы.

Стиснув зубы, Андрей Николаевич подумал о том, что отставшим мало не покажется. Хорошо, если автоматной очередью убило сразу всех троих…

Передний пассажир матерился как завзятый сапожник, что совсем не вязалось с его солидным обликом. Тогда как второй мужчина на заднем сиденье молчал, будто немой. Все трое находились в состоянии крайнего нервного возбуждения, ожидая неизбежной погони. Но, кажется, им удалось оторваться.

В сознании Савельева сумасшедшим калейдоскопом мелькали недавние образы прорыва. Какие-то странные ощущения донимали его, но из-за стрессовой ситуации он не мог сосредоточиться на этом.

Километров через десять от места засады, убедившись, что погони нет, собравшись с мыслями, он понял, чему именно так поразился. Среди бандитов находился один из братьев – Фёдор. Ошибки быть не могло.

«Что и следовало от него ожидать, – с большой досадой подумал Андрей Николаевич. – Как ни прикидывался овечкой, а истинная натура всё равно вылезла».

Савельев остановил машину и обратился к своим спутникам:

– Влип Юрий Петрович с остальными. Убили их, судя по всему, – сказал он и удивился, как обыденно это прозвучало. Будто каждый день приходилось попадать в засады и терять людей.

– Теперь смысл нашей поездки утрачен полностью, – заметил молчавший до сих пор пассажир на заднем сиденье.

– Я тоже так считаю, – согласился Савельев. – Придётся возвращаться ни с чем. Хоть я и знаю дорогу до этой базы, но без Артемьева искать кого-то бесполезно. Да если и найдём, он с нами разговаривать не станет. Даже не представляю, как теперь сообщить родственникам о случившемся, – вздохнул он, трогая джип с места.

– Надеюсь, возвращаться будем по другой дороге? – высказал общую мысль передний пассажир.

Никто ему не ответил. Это и так было очевидно.

На обратном пути Андрей Николаевич думал о Фёдоре. Вспоминал своё и его детство, юность, зрелый возраст и недавнее время, когда отчуждение между ними – наполовину родными братьями, усилилось. Этому в немалой степени способствовал сам Фёдор, завидуя карьерному успеху Андрея.

Бывает так, что среди близких людей пробегает чёрная кошка, навсегда разделяя их и даже делая врагами.

Рождённые от разных отцов одной матерью, они всегда и во всём были соперниками, часто ссорились и дрались по любому пустяку.

Отец Андрея Николаевича трагически погиб – разбился на машине ещё в семьдесят восьмом году, когда младшему Савельеву едва стукнуло пара годиков. Поэтому он не помнил своего родителя. А фотографий мать не сохранила.

Повзрослевшему Андрею удалось выяснить, что против фотографий другого мужчины в доме был второй муж матери, его отчим и отец Фёдора, давший ему свою фамилию – Трошин и отчество – Павлович.

Его маленький Андрей тоже не помнил. Тот ушёл из семьи в восемьдесят первом году, через год после рождения Феди, оставив жену с двумя карапузами на руках.

Фёдор рос завистливым и каким-то озлобленным, импульсивным, вспыльчивым, обидчивым. В зрелом возрасте он стал чем-то напоминать этакий гриб-боровичок: лицо округлое, упитанное, сам плотный, кругловатый, энергичный, ростом под метр семьдесят пять. Волосяной покров слабый, поэтому голову брил «под ноль». Когда женился, то почти сразу в своей семье стал тираном, да ещё был не дурак выпить и гульнуть на стороне.

Держал Фёдор свой небольшой бизнес, занимался поставкой разной мелочёвки для начинающих строительных фирм, мечтая выйти на уровень вагонных поставок для крупных компаний. О чём неоднократно разговаривал со старшим братом, просил познакомить с серьёзными людьми, ворочающими миллионами долларов.

Но Андрей Николаевич, зная о ненадёжности брата, всякий раз уходил от его просьб, хотя и мог реально помочь, так как действительно был накоротке со многими бизнесменами. Да и те, чтобы поддержать добрые отношения с большим краевым чиновником, запросто приняли бы в свой круг его родственника.

Своими отказами он крайне раздражал Фёдора. Тот считал, что старший брат зазнался, задрал нос на своём высоком посту. Положа руку на сердце, Андрей Николаевич признавал, что это не так уж далеко от истины. Но не снобизм был тому причиной. Просто положение обязывало надеть такую маску, и снималась она лишь в необходимых случаях при непосредственном контакте с народом.

Не любил Фёдор и младшего брата – Ивана. Не просто не любил, вообще терпеть не мог. Если с Андреем ещё как-то пытался строить отношения из корыстных соображений, то Ваньку, как хронического уголовника – именно так Федька называл младшего брата – не переносил на дух.

Да и то сказать, Иван действительно с малолетства пошёл по стопам непутёвого родителя. Тот был идейным сидельцем, бόльшую часть жизни провёл по зонам – от общего режима до «крытого», как его называют сами «жулики», а на официальном языке такой режим именуется тюрьмой[1].

Он недолго сожительствовал с матерью двух маленьких сыновей, считавшей, что пусть хоть такой мужик будет. А то какому нормальному мужику, не приживальщику, она нужна с двумя-то «спиногрызами»?

Но и этот получил очередную судимость за очередную кражу и надолго поехал «в командировку».

Иван родился в восемьдесят втором году, уже без своего непутёвого папаши, который из зоны ни строчки не написал своей бывшей сожительнице. А она слала ему длинные письма, изливая на тетрадные листки тяжёлую долю одинокой бабы, едва тащившей на себе трёх малолетних детей, кое-как обувая и одевая их, кормя, чем придётся.

Никитин Иван Петрович унаследовал от своего папаши фамилию и отчество. Да в довесок несчастливую судьбу: первый раз он сел в пятнадцать лет за то, что с друзьями ограбил павильон. Собственно, Ванька и не грабил. Так, в сторонке стоял, пока другие, пользуясь темнотой, безлюдьем и беспомощностью молодой, напуганной до смерти продавщицы, дербанили содержимое железного киоска. Но срок получил вместе со всеми, хоть и поменьше организаторов преступления – четыре года.

Три года чалился на «малолетке», а как исполнилось восемнадцать, был этапирован на «взросляк», где досидел оставшийся по приговору год. Освободился «звонком», то есть, отбыл весь срок до конца.

Вернулся домой, решил начать честную жизнь, тем более что сел по глупости. За время отбывания наказания о многом передумал и понял, что не хочет идти по стопам непутёвого родителя. Да и мать на редких свиданках переживала, плакала, говорила, что Иван весь в своего папашу пошёл.

Второй раз Иван сел в двадцать четыре года. Сел опять по глупости – за хранение угнанного авто. Подставили старые кореша, попросившие подержать временно в его гараже автомобиль, клятвенно заверив Ивана, что тачка «чистая». Не хотел этого Ванька, чувствовал, темнят дружки, и всё же не смог отказать. Арестовали его через несколько дней после этого. И закрутилось всё по-новой… Дружки пошли в отказ: мол, знать ничего не знаем. Пришлось Ивану отвечать за их подлость и собственную глупость. Опять схлопотал четыре года общего режима.

Со своей будущей супругой Еленой он познакомился по переписке, как с «заочницей». Дело дошло до того, что она начала приезжать к нему на краткосрочные свидания, а потом, когда расписались в зоне, два раза приезжала на длительные.

Елена выглядела «серой мышкой», по характеру была очень доброй и отзывчивой. Жена и мать из неё получилась хорошая. Она верно ждала мужа, слала ему передачи и письма. Ожидая освобождения супруга, одна воспитывала сына Ромку от первого неудачного брака. Рождённая от Ивана дочь Вика появилась на свет уже после освобождения отца.

На зоне парень твёрдо решил «завязать», освоил профессию каменщика. Вернулся молчаливым, прежде чем что-то сказать, тщательно обдумывал, что говорить и как. Эта привычка появилась в неволе, где за каждое слово спрос серьёзный.

Устроился на стройку по приобретённой специальности и зажил честной жизнью, хотя кореша по-прежнему не давали покоя. Как с гуся вода с них: будто и не подставляли, не подличали. При этом всякий раз с особой значимостью вспоминали о том, что слали «дачки» другану.

Иван действительно их получал и это очень помогало в неволе. Поэтому, хоть и держал на дружков смертельную обиду, не разрывал отношения совсем. Так уж он был устроен – весь из противоречий.

О таких говорят – классический неудачник. По глупости испортил себе жизнь в самом начале. Здоровья немало потерял за годы отсидки. Сухопарый, ростом метр семьдесят шесть, по привычке коротко стриженый, зеленоглазый, лицо аскетичное со слегка ввалившимися щеками из-за плохого питания и тяжёлой жизни на зоне. По характеру спокойный, не завистливый, не злобивый. За свои неудачи винил только себя.

Свою жену и детей Иван любил. В целом всё у него неплохо шло в последнее время, вот только жизнь бедной была, хоть и работал каменщиком. Работодатель прижимистый оказался, платил мало. А с двумя судимостями никуда особо не брали. Приходилось терпеть.

Пока Ванька сидел, жене без постоянного жилья очень тяжко приходилось. Андрей Николаевич ей помогал. Он хорошо относился к младшему брату и его жене. Видел, что порядочные люди они, да только жизнь об них ноги вытирала…