- -
- 100%
- +
Вокруг стояла мертвая тишина, иногда прорываемая свистом ветра, запутавшегося в колючих ветках, да скрежетом, словно стоном, мертвых сосен. Небо окончательно заволокло облаками, не было видно ни звездной раны, ни луны. Лишь неясный, мутный силуэт, висевший ровно над головами наемников, говорил о её присутствии.
Борук вставил последний стержень и начал взводить всю конструкцию, которая под его руками начала издавать натужный скрип. Через несколько минут все было кончено. Он уложил её возле камней, припорошил землей и ветками и, потирая ладони, достал трубку и попытался раскурить, но Борна с силой ударил по ней рукой так, что она улетела далеко в сторону, гневно посмотрел в лицо напарнику и вручил какой-то сверток. В свертке оказались когти, которые оба наемника немедленно нацепили на ноги; сразу взобрались на дерево, затерявшись среди ветвей. Все стихло.
Долгое время ничего не происходило. Шли минуты, сердце в груди Растимира билось, словно пойманный воробей. Недалеко от него шуршали мыши, снующие по холодной земле в поисках неведомо чего. Раз из темноты неба сорвалась довольно крупная неясыть, рухнув на землю, вытягивая когтистые лапы. Раздался тоненький писк, затем большие крылья взмахнули раз-другой, и птица, взметая древесную пыль, вознеслась обратно к вершинам деревьев. Растимир невольно посмотрел вверх, вдруг подумав, что такая же, но куда более крупная птица, может наблюдать и за ним.
Прошло четверть часа или около того, беспокойный стук в груди успокоился, сменившись скукой – ничего не происходило. Он начал не на шутку замерзать: здесь неоткуда было взять лапник, а любое движение в тишине леса могло выдать его.
«Наверное, отец уже вернулся, – подумал Растимир, – и сейчас неспешно и молча готовится. Сегодня в доме будет необычно тихо. Велена не закроется в комнате за своей пряжей или травами, а Ярош не будет пропадать неведомо где или упражняться с мечом. Сегодня все они соберутся за нашим столом, зажгут свечу и будут говорить. Волуя, конечно, вновь не пригласят… Интересно, о чем он все пытается мне рассказать? Нужно все-таки зайти к нему, выслушать».
Птица вновь сверзилась с небес, хватая нерасторопную жертву, громко крикнула и унеслась во тьму. Те двое как будто растворились в ветвях дерева. Они не шевелились и не издавали ни малейшего звука, но он точно знал, что они ещё там: от дуба невозможно было уйти незамеченным. Несколько раз далеко впереди появлялось сияние, раздавался клекот и детский смех. Это играли или охотились немногочисленные обитатели Серого леса. Один раз где-то в глубине леса кто-то протяжно не то завыл, не то застонал, но возле дерева все по-прежнему было спокойно.
«И чего я тут лежу! – с досадой посетовал Растимир. – Только промерзну. Велена опять будет ругаться».
Внезапно в воздухе повисла тревожность, что-то стало происходить. Мыши, снующие в беспорядке у подножия дуба, ринулись в сторону Растимира, наверху послышались негромкие хлопки – это птицы сорвались со своих мест. Однако ни одна из них не опустилась вниз. Ветер утих, заполнив эту часть леса настороженной тишиной. Что-то приближалось.
Сердце в груди вновь затрепетало, а по телу пробежали вполне явственные мурашки. Ему показалось, что даже наемники, затаившиеся на дереве, немного дрогнули и напряглись.
И тут тишину прорезал леденящий душу вой, переходящий в ужасающий, полный злобы рык огромной твари. Впереди, за пригорком, вспыхнуло и угасло холодное сияние. Через минуту вой повторился, но уже куда ближе, а вместе с ним по лесу пробежал сильный порыв ветра, словно природа вторила этому звуку. Сияние на этот раз разгорелось чуть правее, кинув на землю длинные тени.
Когда порыв ветра стих, Растимир различил, как за его спиной быстро движется что-то большое. Ему вдруг стало страшно, и он пожалел, что не отступил ещё тогда, на Болотине. Существо обходило их по кругу, а значит, это не был простой или первородный волк или медведь, хотя и встречи с любым из них Растимиру не пережить.
«Оборотень… – подумал он. – Вот на кого они охотятся».
Тварь уже была слева; она замыкала круг, громко несясь сквозь сухие ветви. Существо совсем не страшилось, что его заметят и, наконец, вырвалось на пригорок, за которым впервые вспыхнуло сияние.
Растимир едва справился с собой. Это был корд. Такой, как его описывали легенды и исследователи.
Огромный белый волк, стоящий на задних лапах, покрытый лунного цвета шерстью. Он стоял, широко раскинув сильные когтистые лапы, озаряемый белым теплом. Два голубых топаза, его глаза, светились холодным пламенем, хвост возбужденно взметал пыль за спиной. Он был едва ли не вдвое выше самого рослого мужчины, но был при этом тонок и изящен. В нем ощущалось совершенство. Совершенство всего, что было в нем заключено. Это был Самвона.
Корд рванулся с места, вспыхнув, словно молодая луна. Он бежал яростно, будто его гнала вперед великая злоба. Передвигался он на манер оборотня, на четырех лапах, быстро перебирая ими и иногда совершая огромные прыжки.
Он бежал прямо в ловушку. Растимир даже закусил губу от страха перед тем, что сейчас произойдет, но корд, не дойдя нескольких метров, взмыл в воздух, к вершинам деревьев и, как огромный берсерк, бесстрашно бросающийся на кучу врагов, тяжело приземлился на дерево, где укрылись наемники. Дерево со страшным хрустом повалилось, озаряемое сиянием зверя. Растимир успел разглядеть людей, отчаянно цепляющихся за ветви, их лица, полные ужаса.
Борна упал на землю первый, вскочил, в панике завертел головой и побежал, но корд прыгнул вслед и ударил когтистой лапой по спине. Человек повалился, как подкошенный колос. Зверь замер над ним, разглядывая, громко вздымая грудь и выпуская клубы белого пара. Его аура пылала, озаряя лес на много метров вокруг. Он смотрел с интересом, словно пытаясь понять, кто эти люди и зачем они пришли в его владения. Растимир с содроганием понял, что корд думает, размышляет, как ему поступить, и делает это, совсем как человек. Эта мысль никак не вязалась с его обликом. Да, многие и многие источники только и твердили о мудрости кордов, об их прозорливости и чистоте ума, но видеть это вживую было чем-то необычайным. Пока он бежал меж деревьев, рычал и убивал, он казался совершенным зверем, несокрушимым хищником, но теперь он выглядел чем-то гораздо большим.
Растимир не понимал, почему он так зацепился за эту, на первый взгляд, незначительную деталь, но именно взгляд, что длился лишь пару мгновений, напугал его сильнее, чем даже смерть наемника.
С дерева темным мешком свалился второй человек, видимо, все это время он боролся с ветвями, опутавшими тело. Он выскочил на поляну и встретился взглядом с кордом. Секира, которую он только что вытянул из-за спины, беспомощно упала на землю. Растимир видел, какой ужас был у него на лице, он ощутил его страх. Наемник не успел убежать далеко, корд в два прыжка настиг его и заглотил так, что клыки вошли в живот, рванул от земли, с хрустом перекусил и бросил уже мертвое тело о камни.
Раздался громкий лязг, и стальные стержни со свистом полетели во все стороны. Послышались глухие удары и шорох – деревья и земля принимали в себя холодный металл. Труп второго наемника поволокло по земле от попавшего в него штыря. Один из них вонзился в ствол старой сосны совсем рядом с Растимиром, но, не встретив большого сопротивления, прошел насквозь и унесся вдаль.
Растимир вжался в землю и съежился. Он был в безопасности, но боялся другого.
Корд взвыл, пригвожденный к одному из деревьев. Он зарычал от злости и боли, вырвался и вновь, совсем по-человечьи вытянув лапу и оперевшись о землю, опустился на колени.
Воцарилась тишина. Все стержни достигли своих целей. Растимир осторожно выглянул из укрытия. Корд тяжело поднялся, из его тела торчали по крайней мере четыре штыря. Сияние, что ещё недавно полыхало, как огромный костер, почти угасло и теперь только едва заметно окутывало его.
Он ушел, не взглянув больше на тела. Совсем как раненый человек, тяжело хватаясь за стволы, морщась от боли и придерживая разорванный бок.
Когда корд скрылся, а лес вновь начал оживать, Растимир выбрался из своего укрытия. Он осторожно подкрался к Борне, который ещё подавал признаки жизни. Наемник лежал, погружая дрожащие руки в разорванный живот, стараясь не дать внутренностям вывалиться наружу. Боли он, видимо, уже не чувствовал. Он был одет в точно такую же стеганую куртку, опоясанную ремнем с широким ножом в металлических ножнах. Растимира замутило, однажды он видел, как забивают корову, тогда что-то пошло не так, и удар не имел достаточной силы. Животное не оглушили, оно билось, пытаясь спастись, и его просто зарубили, очень грубо, неаккуратно. Мужики тогда сетовали, что плохое будет мясо, да и кровь не уйдет легко. Корова висела с уже разрезанным горлом, но ещё живая, и дергалась, не желая принимать, что умирает. Так и этот человек. У него было красивое, сильное лицо, он не был злым или наглым, возможно, он был честным. Именно это определение пришло Растимиру в голову, когда он впервые увидел наемника так близко. Он помнил, как он смотрел на лес и на деревню, как, замерев, вдыхал здешний воздух. Он был глубже, тоньше, чем многие из людей, знакомых Растимиру, но сейчас он был похож на ту корову. На самую простую умирающую скотину. Глаза метались в орбитах, цепляясь за каждый листочек, каждую звездочку на небе, каждый сучок на сгнившем дереве. Возможно, именно так глядят на бездну, в которую спустя мгновенье канет душа.
Растимира пробрало липким холодком, предчувствием смерти. Он поднялся и попятился, не желая развернуться к наемнику спиной. Вдруг в глубине леса раздался отчаянный крик, переходящий в протяжный вой. Словно одинокий волк, неизвестное создание выло, насколько позволяла грудь. Лес вновь пришел в движение, отзываясь на крик скрипом и свистом деревьев.
Растимир побежал. Когда он выбрался на тропу и поравнялся со сторожкой, лес позади разорвался вороньим грабом, ветром и множеством существ, которых будто гнала чья-то злая воля.
Глава 4. Ссора с отцом
А несколькими часами ранее по дороге, вдоль реки неспешно возвращались в свой поселок дядька Радей с сыном Ярошем и дочерью Веленой. Дорога была старой, вымощенной камнями, многие из которых давно были выкорчеваны и прилажены крестьянами где в печи, где в кузне, а где и под нужником. Там и тут виднелись прорехи, присыпанные золотой листвой. Радей с тоской глядел на нее. Когда-то это был Великий тракт, проложенный ещё в стародавние времена самим архонтом. Он брал свое начало в Крайней, вел через молодые поросли до хребта, огибал Угольную яму и петлял среди прекрасных долин Повелья до самого Таргиза. Там он проходил у подножия Золотой башни и Игристых садов и через западные ворота уводил в Халборд и дальше, в провинцию Скоубруг, где и заканчивался в славном Дол-Альдерамине. Эта дорога объединила людей, создала торговлю и распространила единые законы по всему материку. Возле нее было безопасно жить и трудиться, по ней было не страшно передвигаться даже ночью. Она встала в один ряд с Тундорой, превратившись в главную сухопутную артерию. Вокруг с поразительной быстротой росли деревни и даже небольшие города, и не счесть, сколько на её пути было виноделен и лесопилок, мастерских и больших мануфактур, торговых площадей и цыганских развалов. Жизнь процветала вдоль Великого тракта, Тракта Трёх городов – одного из символов людской цивилизации. В прежние годы нельзя было пройти и четверть часа, чтобы не встретить повозку, паломника или бродячего торговца, в приветствии поднимающего шляпу. Беспечные моты, улизнув из-под пристального родительского взора, уходили в Глубь. Так они называли путешествие по кабакам и придорожным трактирам все дальше и дальше от Таргиза в обе стороны. Порой самые отчаянные и беспечные добирались до арены, а один побывал даже у Привратника. Это были славные деньки, пропитанные духом нового, грядущего. Но, как и у всего под солнцем, слава Великого тракта постепенно увядала. Появились новые дороги, некоторые деревни объединились в города, выросли замки, что непременно образовывали вокруг себя новые культурные центры, которые тоже соединялись дорогами. Последним значимым моментом был монорельс, который ощутимо сокращал расстояния и проходил сквозь чрево Садал-Сууд, тогда как тракт огибал все неровности, а возле горы и вовсе делал огромнейший крюк. Массивные колонны, на которых висел вагончик, заканчивались у подножия Угольной ямы, и вместе с ними заканчивалась и жизнь. Дальше был хребет, деревня Рыбаков, огромные пространства нехоженой болотистой земли и Крайняя, за которой стоял Серый лес. Ни жить, ни торговать здесь никто не хотел, и эта часть тракта очень быстро пришла в запустение.
– Ты видел раньше этого Мыцлава? – спросил Ярош, чувствуя, как гнев потихоньку отступает.
Он шёл, нахмурив брови и крепко сжав рукоять клинка. На поясе, поверх расшитого кунтуша, висела удерживаемая тремя ремнями сумка, в которой покоилась изодранная кожаная рукавица.
– Да, я знал его ещё до того, как он появился здесь, – рассеянно ответил Радей, поглядывая по сторонам. – Он из Культурного района, кажется.
– Он из Таргиза? – удивился Ярош. – Мне он не понравился.
– Он ответил грубостью на грубость. Только и всего.
– А что, теперь он там старейшина? Куда делся этот старый рыбожор?
– Почтенный Войцех сейчас в отъезде.
Велена усмехнулась. Почтенным Войцехом старосту деревни Рыбаков придумала называть она. Когда-то давно он несколько лет прожил в предместьях Таргиза и обзавелся там привычками, которые едва ли соблюдали даже при дворе. Всех кругом он называл хамами и считал ничтожными, однако по какой-то неведомой причине подчеркнуто вежливо и учтиво относился к семье Радея, считая их единственными людьми своего сорта. Эдаким элитарным обществом за хребтом. Радей относился к нему снисходительно, а его дети неприкрыто смеялись, на что Войцех отвечал самой доброжелательной из своих улыбок, по всей видимости, рассудив, что они еще слишком юны, чтобы понять его тонкую натуру, но в будущем непременно оценят терпение и такт.
Ярош замолчал, раздосадовано отведя взгляд в сторону.
– Следовало напомнить собаке, где её место! – угрюмо проговорил он.
– Не злись так, Ярри, – иронично улыбнулась Велена. – Он был крупнее и совсем тебя не боялся.
– Я не злюсь, – соврал он.
– Да… Ты только пышешь своей уязвленной гордостью. Оставь это дело, ты уже проиграл ему дважды, когда он заставил тебя покорно молчать, и когда ты поскользнулся на кишках. Каков был смех, а?
Велена как-то странно усмехнулась, словно разочарованная в чем-то.
– А ведь они тебя не любят. Ты для них напомаженный зазнавшийся щенок с неизменным отвращением на лице. Лаешь, лаешь… Иногда укусишь. Потешный такой, глупый.
– Откуда в тебе столько яда, сестрица?
– Что стряслось с Иволгой? – пропуская вопрос мимо ушей, поинтересовалась она.
– Да, что с твоей птицей? – оживился отец.
Иволгой звали сокола, которого он приобрел в Таргизе на базаре. Эта была взрослая самка, верхняя часть её туловища была аспидно-серая, а нижняя – охристая с тонкими черными пестринами. Ярош всегда любил мгновенье, когда он снимал мешочек с темно-карих глаз; любил наблюдать, как её взор устремляется вдаль в поисках добычи. Сейчас она кружила неподалеку, радуясь нечастой свободе.
– Я не знаю, что нашло на неё! Она ударила меня! Пробила когтями рукавицу, словно била дичь, а не садилась на ветвь.
– Выглядело так, будто она просто плюхнулась на тебя с небес, свалив с ног.
– Почему ты стерпел их насмешки? – обратился он к отцу.
– Да… – не сразу нашелся Радей. – Они это не со зла.
– Не со зла просили убраться восвояси? Не со зла кричали нам в спины и улюлюкали? Они унизили тебя. И нас заодно.
Радей не желал заводить этот разговор, но все же ответил, стараясь говорить как можно мягче:
– Послушай, у них сейчас тяжелое время. Большие гильдейские суда почти лишили их рыбы. Сам видел, как их паруса надуваются все ближе и ближе к нашим берегам. И это не китобои, у них на борту не крючья, а сети. А какие же они рыбаки, если у них нет рыбы? Они были пьяны и непременно устыдятся своих слов, вот увидишь. К тому же твой Мыцлав совсем не разделял их смеха, а он, действительно, выглядит вожаком. А значит, куда важнее, что разумеет на этот счет он, чем целая прочая деревня.
– Взгляни вокруг, отец. Посмотри, какие кругом поля! От их деревни и до самой Болотины сплошь плодородная почва, которую нам не хватает рук засеять. Почему бы им не обучиться этому? Почему не взять в руки плуг, одолжить у нас семян и засеять поля золотой рожью?
– Ох, Ярри… Какими категориями ты стал мыслить, – улыбнулась Велена, – а ведь совсем недавно тискал девок в предместьях да кидался с мечом на пугало.
– Заткнись, сестрица! Довольно уже!
– Они слишком стары и самобытны, чтобы…
– Они ленивы! И слишком дерзко себя ведут! Отчего ты запретил нам учить их?
– Учить?! Да ты с этими братьями занимался едва ли не разбоем! И, надо сказать, только лишь потому, что я не знал об этом! И я до сих пор, мой дорогой мальчик, тешу себя надеждой, что ты просто слаб и они помыкали тобой!
– Признайся, братик, ведь тогда неспроста подняли шум, вы действительно надругались над той девкой?
Ярош бросил на сестру ненавистный взгляд, но смолчал, скрипя зубами. Ситуация тогда вышла из под контроля, и он пытался все остановить, но Вид слишком разъярился. А когда этот детина впадал в ярость, могло случиться все, что угодно. Ему уже приходилось убивать людей, и он ничуть об этом не сожалел. Ярош боялся его. Наверное, единственного по эту сторону хребта.
– Над тобой они не смеялись, Велена, – с подозрением заметил он.
– Конечно! Они уважают меня. Они любят. Меня!
– Харрр! – с гордостью вокликнул Радей. – Да там нет ни одного человека, кто бы ни обращался к нашей Веленьюшке со своими хворями и недугами!
Он ласково приобнял дочь могучей рукой, отчего та благодарно улыбнулась.
– К ней приходят даже из Скоубруга! А на зеленых полях Повелья она известна как Целительница из-за хребта! Вы подумайте…
– О, Боги… Избавь мои уши от этой льстивой песни. Что же это получается? Тебя их усмешки не задели, сестрицу они любят-почитают… Один я остался в дураках?!
– Как всегда, Ярри, – съязвила Велена.
– Это почему же? – в негодовании остановился он.
– Потому что… – начала было Велена.
– Нет! Ты, моя златовласая гадюка, помолчи! Я хочу послушать отца. Врать он обучился только Росту. Да и то его навык хиреет. Почему я всегда выставляюсь на посмешище, а? Отец! Что бы я ни делал! Чтобы я ни натворил! Добро ли, худо ли – надо мной всегда смеются! Только мать! Одна лишь мать из всех ваших чертовых рож смотрела на меня, как на человека с большим будущим, а не как на деревенского дурачка!
– Ярош, прекрати… – тихо произнес Радей, почуяв, что сын взбешен не на шутку.
У Велены с лица пропала самодовольная ухмылка, что очень его порадовало. Упоминание матери всегда действовало на них отрезвляюще.
– Нет, ответь! Мой дрожащий папенька! Что во мне не так?
Он схватил отца за рукав и резко повернул к себе. Дубинка, висевшая на поясе на случай волков, больно ударила колено. Манжет на его стареньком дублете лопнул по шву, серебряная пуговица прыгнула и затерялась в листве.
«Вот будет кому-то подарок,» – промелькнуло в голове у Яроша.
Его голос умолк. Казалось, сама природа притихла, слушая эти слова. Легонько, повинуясь слабому ветру, покачивались березы, по бледно-рыжей траве пробегали волны. Вдалеке, со стороны деревни, по небу расползалось большое черное облако, но трое людей, стоящих в тяжелом молчании на берегу тихой речки, его не замечали.
Наконец Радей, осознав, что всё это не шутка, заговорил:
– Ты мой сын! Ты моя кровь, и вся моя любовь обращена к тебе. Тебе уготовано большое будущее, ведь ты должен занять моё место здесь, чтобы встречать людей, прибывших из неведомого места. Направлять их и помогать. А также тебе предстоит управлять двумя нашими деревнями, справляться с тяготами и невзгодами, кои могут обрушиться на нас. Снаряжать барщину в Таргиз…
– Замолчи! – с отвращением прошипел он. – Мне мерзко это слушать! Теперь я понимаю, почему мать покинула нас, – тихо, но жестко проговорил Ярош, глядя на копошащуюся в траве сестру. – Она не видела в тебе мужчины. Ты заточил ее здесь и сгубил! А ведь она была Ласточкой! Так ее называли! Она летала по материку, словно была от Зверя, а ты – лежалый пень, поросший мхом, весь мир которого вьется вкруг корней.
Радей замер, почувствовав жесткий укол совести, а Велена быстро обняла его за плечи, гневно глядя на брата.
– Ярош, прекрати! – воскликнула она. – Это уже не смешно.
– Конечно, не смешно, но разве ты считаешь иначе, сестрица? Разве тебе не тесно в этой дыре, Веленьюшка?
– Кто-то должен это делать, – серьезно ответила она. – Успокойся, и пойдем домой.
Он дернулся было, чтобы повиноваться, но остановился, вдруг ощутив… безразличие. Они смотрели на него: отец с намешанным на лице не то гневом, не то растерянностью и Велена, как всегда самодовольная и непоколебимая, словно говорившая ему:
– Ну что, дурачок, намолол опять чепухи. Не стыдно?
«Да черт меня дери! – подумал он вдруг с невообразимой ясностью в голове. – Почему я всех вас терплю? Меня что, кто-то держит?»
Он посмотрел на них оценивающим, совершенно новым взглядом. Взглядом человека, что внезапно осознал свою силу. Или свою свободу. Он винил отца в гибели матери, и это чувство год за годом вытачивало его ненависть и раздражение. И если раньше Ярош не мог усомниться в словах отца, в правильности всех принятых им решений, то сейчас, казалось, всё встало с ног на голову. Он почувствовал под ладонью рукоять меча. Хорошего, острого, словно когти уличных кошек, лезвия. Взглянул на свой расшитый мехом и золотыми узорами кунтуш. Сапоги с начищенными бляшками и черной, как сама смола, кожей. Осторожно потянул за ремень, на котором висела сумка с рукавицей для Иволги.
«Приятная тяжесть… – мелькнуло у него в голове. – Тяжесть моих вещей».
Затем он встретился с глазами отца, сощурился и вдохнул.
– Ярош, замолчи! – уже с гневом строго приказала Велена, с опаской наблюдая за братом.
– Пусть говорит, – промолвил Радей, отстраняя дочь. – Он мужчина и имеет на это право.
Ярош помолчал несколько мгновений, пристально вглядываясь в серые глаза отца, а затем решился:
– Я ухожу. Пока еще есть силы и время. Я давно это решил! Жизнь, которую так страстно ты для меня готовил… – он закрыл глаза и помолчал несколько мгновений, сдерживая ликующий гнев. – Мне стошнить хочется всякий раз, когда о ней вспоминаю! Что это за прозябание в чертовой дыре, на болоте, рядом с проклятым лесом. От этих мест, от этих деревьев и от всех нас за версту несет гнилью. Гнилью! Тягучей зеленой гнилью! Кто мы? Где мы? И зачем мы здесь сидим рядом с этой зловонной дырой в земле? Скоро в Крайней не останется никого кроме глупых стариков и беззубых коз. Ты спрашиваешь, почему я вожусь с братьями? Да потому что они единственные здесь, кто ровня мне по возрасту! А я хочу жить! Жить! Слышишь? Жить под небом Таргиза! Жить на просторах Повелья! Гостить в его домах и пить их вина, ведь я ещё так молод и силён! Взгляни на нас! Нам ли тревожиться о барщине, которая даже не доходит до архонта?! Нам ли ждать у гнилого забора пришлых, что приходят раз в десяток лет?! Взгляни на мир, как он изменился, посмотри, как он велик и прекрасен! А ты, старый трухлявый пень! Какую участь ты готовишь своим детям? Разве мы не можем быть счастливы? Разве мы не заслужили право выбирать? Ты нанял для меня лучших учителей фехтования, и я обучился многому! Так неужели сын Радея из Крайней, Хранитель врат, прекрасно владеющий шпагой, не заслуживает офицерской службы? Или битвы на арене Дол-Альдерамина?!
– Ярош… Я… – растерянно пробормотал отец, качнувшись от внезапного порыва ветра.
– Да ты хоть знаешь, что твоя святая Веленьюшка собирается улизнуть в Халборд на службу в университет?
Радей и Велена переглянулись, и Ярош понял, что отец знал об этом. Его лицо обмякло, а затем ожесточилось. Последний мост только что вспыхнул белым пламенем.
– Мы хотели тебе сказать, правда, – тихо молвила Велена, с опаской поглядывая на него.
Ему понравилось выражение её лица. Растерянное, неприкрытое и настоящее.
– Опять Ярош в дураках… Да будьте вы все прокляты! – в гневе вскричал Ярош. – Это что же получается? Рост через пару лет направится в Таргиз, сестрица – в Халборд, а Ярош останется гнить здесь, в деревеньке Крайняя, где на него плюет каждая собака? Потому что кто-то должен это делать?! Ну, уж нет! И это я ещё боялся сказать тебе, что ухожу, – усмехнулся он, – боялся ранить твои чувства… Да мне следовало кричать об этом, знай я заранее, как ты распорядился нашими жизнями!