Эффект Годзиллы

© Логунова Е.И., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Все совпадения с реальными людьми и событиями случайны.

Вместо пролога

Ноябрь 1724 года в Санкт-Петербурге выдался промозглым и безутешным. Свинцовое небо низко нависло над топями, с Невы дул пронизывающий ветер, несущий запахи гнили и морской соли. На площади, окруженной голыми деревьями, толпа замерла в немом ужасе. Взметнулся и тяжело опустился топор палача. Голова красавца Виллима Монса, царского адъютанта, камергера императорского двора, покатилась по окровавленным доскам помоста.

Монс был арестован 8 ноября по обвинению во взяточничестве и других противозаконных действиях. Однако поговаривали, что истинной причиной быстрого следствия и жестокой казни была привязанность, которую питала к Виллиму императрица Екатерина. Для устрашения и в назидание тело казненного оставили на эшафоте, а голову государь велел заспиртовать – на вечную память грешникам.

В ту же ночь в своих покоях Петр Алексеевич с лицом, искаженным усталостью и гневом, в ярости швырнул в камин горсть бумаг.

– Взяточники! Кровопийцы! – Его хриплый голос заглушал треск поленьев. – Вокруг жены моей, вокруг престола… паутина! И все за милость бабью да за серебро немецкое!

Рядом, согнувшись над столом, скрипел пером сухой, как щепка, секретарь Тайной канцелярии. Он понимал, о чем речь: после наказания ближайших приспешников Монса, из коих одни были биты кнутом и батогами, а другие отправлены в ссылку, следствие не остановилось.

– Государь, по делу Монса выходит нитка на голландского купца Мейера. Германа Мейера. Металлом по всей Руси торгует.

Петр тяжело опустился в кресло, его пальцы нервно барабанили по столу.

– Мейер… Знаю. Корабли его, как тараканы, в порту шныряют. И с Монсом он в делах был? Ну конечно. Вези его ко мне. Живо!

Но Мейер, паук в центре своей коммерческой паутины, почуял опасность раньше. В его конторе, пропахшей воском, кожей и табаком, царила лихорадочная деятельность.

– «Герцогиня Мария»! – шипел он своему приказчику, бледный, с трясущимися руками. – Надо сменить имя в корабельных книгах. Пусть теперь будет «Герцогиня Анна». И грузите все. Все, что не прошло по таможенным книгам! Шелк, кожи, воск… Казну мою… В Швецию, пока петля не затянулась.

Приказчик, испуганно кивая, бормотал:

– Герман Карлыч, а как же бумаги? Следствие…

– Следствие я замажу «барашком в бумажке»! – с презрением бросил Мейер. – У этих чинуш глаза за золотом слепнут. Тыщу целковых сыпни, и все документы на «Марию» исчезнут.

План был хитер. Корабль, сменивший имя, вышел из порта и за линией таможенной границы встал на месячную стоянку, спешно загружаясь контрабандой под завязку.

Но государство – это не один продажный чиновник. Это механизм, который Петр выковал за годы своего правления. Царские ищейки, люди дотошные и неподкупные, копали глубже. Они и нашли нестыковку: куда делся капитан «Марии»? Ах, он теперь командует «Анной»? Любопытно.

А потом грянула зима. Ранняя, свирепая. Ледяные поля сомкнулись вокруг «Герцогини», сковав ее намертво. Официальная версия гласила: судно было раздавлено льдами и затонуло. Концы в воду.

В своей резиденции, глядя на метель за окном, Мейер выдохнул с облегчением. Убыток, конечно, зато теперь доказательств нет. Груз на дне.

Не знал он русских мужиков с их смекалкой и решимостью.

На берегу, у самой кромки льда, собрались мужики с ближайшей мызы. Мороз стоял лютый, железный.

– Корабль иноземный с добром потонул, – хрипло сказал самый старший. – Неглубоко, мачту видно. До двадцати сажен, пожалуй.

Молчание было красноречивее любых слов. Голодная зима стучала в каждую дверь.

– А коли нырнуть… – промолвил другой и сплюнул.

И они пошли. Разделись догола на пронизывающем ветру, тела синели от холода. С криком, от которого стыла кровь, бросались в ледяную черную воду, ныряли в кромешную тьму, нащупывали тюки и вытаскивали их на лед. Кожа. Тюк за тюком. Тридцать, пятьдесят, сто… За три недели достали триста пятьдесят тюков! Не тридцать, как по документам! Поговаривали, на борту и золотишко было, но его не нашли.

Весть долетела до Петра быстрее курьерской тройки. Он сидел в своем кабинете, и перед ним на столе лежала одна-единственная бумага – донесение о «спасении» груза. Рядом – молчавший следователь.

– Триста пятьдесят тюков, – тихо, но сокрушительно, как молотом ударив, проговорил царь. – А в манифесте о гибели судна… три десятка. Видишь, Андрей Петрович? Вот она, суть человеческая. Врут, воруют, следы заметают. Даже корабли переименовывают. Но правда всегда всплывает. Сия история – как проказа. Сверху – гниль, а под ней – живой здоровый народ, который голыми руками, с риском для живота своего правду эту на свет божий достает.

Он откинулся на спинку кресла, и в глазах его читалась не просто злость, а страшная, горькая усталость.

– Мейер подал прошение о банкротстве. Чиновник, что взятку брал, внезапно скончался. Бумаги сгорели. Пришить мне его к делу не за что. Закон… Закон бессилен против такой прорвы воровства.

Царь замолчал, глядя на пламя свечи.

– Но он сгинет. Такие всегда сгинут. А судно его… пусть сгниет на дне. Как и память о негодяе.

Суббота, утро

– Все, я не с вами! – в сердцах бросила я, спешно выбираясь из машины. Правда, от того, чтобы хлопнуть дверью, все-таки удержалась: Борин автомобиль ни в чем передо мной не провинился.

Провинились мадамы, обе-две: тетя Ида и Марфинька. Они всю дорогу до аэропорта – битый час! – манерно, воображаемыми серебряными ложечками ели мне мозг. Видите ли, я слишком просто оделась! Не составила гармоничное трио с расфуфыренными старушками!

И в джинсы мне, видите ли, не следовало влезать: «Это же рабочая одежда портовых грузчиков, Леночка!»; и базовую водолазку модного в этом сезоне цвета сырого бетона я должна была, оказывается, пожертвовать на благотворительность: «Эта твоя фуфаечка, конечно, тепленькая, но уж очень невзрачная, в ней в самый раз промозглой осенью на паперти стоять!» И мои фирменные кроссовки им – это «Фу, только в футбол играть!», и стеганая курточка – «Фи, за картошкой на рынок ходить!», и черная флисовая шапочка, очень удобная и легкая – «Гос-с-споди, да ты, никак, монашка какого-то ограбила?!»

Две восьмидесятишестилетние законодательницы мод заклевали меня, как пара ворон! Замаскировавшихся, впрочем, под ярких тропических птичек. Вот на них не было ни скромных курточек, ни базовых водолазок, ни, Боже сохрани, кроссовок и джинсов. Вырядились обе, как участницы конкурса на лучшего двойника покойной английской королевы-бабушки – только корги на поводке не хватало!

– Что значит – ты не с нами, Лена? Одним самолетом летим! – напомнила тетя Ида, недовольная моим демаршем.

– Не сыпьте соль на раны, – буркнула я, рывком вытаскивая из багажника, предупредительно открытого Борей, винтажный аксессуар – большую клетчатую сумку челночника.

– А это еще что такое?! – ужаснувшись, схватилась за сердце Марфинька.

Простецкий клетчатый баул они с тетушкой увидели только что, потому что укладка в багажник машины их собственных новых красивых чемоданов производилась исключительно руками Бори и моими. Не царское это дело – сундуки ворочать. Царское – величаво воссесть и милостиво (или не очень) взирать окрест.

Клетчатый баул, конечно, жестоко оскорблял монаршее чувство прекрасного. Вообще-то я и сама была от него не в восторге, просто он лучше всего соответствовал задаче: без переплаты за перевес багажа доставить сестре в Краснодар целую кучу хорошей одежды, которая мне самой сделалась маловата.

Это, скажу я вам, великий минус пристрастия к одежде по фигуре. Стоит прибавить пару сантиметров в талии – и прости-прощай обтягивающие платья, блузки и жакеты. В этом плане мода на балахонистые вещи оверсайз не только практична, но и милосердна: любителям платьев-парашютов не приходится регулярно испытывать муки расставания с очередной партией прекрасных нарядов.

Я-то еще не сильно страдаю, поскольку у меня есть младшая сестра, отстающая от меня четко на пару размеров. Время от времени расхламляя свой платяной шкаф, я просто передаю вещи ей, и в этом даже есть что-то символическое. Вот только расстояние между нашими с сестрицей платяными шкафами с моим переездом в Питер увеличилось до пары тысяч километров, так что теперь в процессе передачи нажитого непосильным трудом никак не обойтись без участия поезда или самолета.

И надо же мне было купить билет на тот самый рейс, которым вознамерились отбыть мадамы! Я-то думала, что совмещу сразу две благотворительные миссии: и сестрицу обновками одарю, и дорогих старушек сопровожу в полете до места назначения.

Как говорится, за двумя зайцами погонишься…

А ведь как удачно все складывалось поначалу. Мадамы собрались в Краснодар, а далее – на частную винодельню в Тамани, куда стекалась изысканная публика, приглашенная на празднование восьмидесятипятилетнего юбилея патриарха-винодела. Тот был каким-то давним другом-приятелем Марфиньки и тетушки, не из самых близких, но в восемьдесят пять, я так понимаю, даже шапочно знакомыми людьми не разбрасываются – каждый, кто знал тебя не старой развалиной, на особом счету. И, поскольку это правило работает в обе стороны, мадамы, не без труда припомнив гостеприимного юбиляра-винодела, благосклонно приняли его приглашение.

Предполагалось, что в поместье с виноградниками они проведут выходные, с учетом дороги туда и обратно будут отсутствовать почти три дня. В связи с этим встал вопрос о том, кто в это время будет присматривать за Волькой, полностью – Владимиром Владимировичем: тетушкиным котом, названным в честь поэта Маяковского на основании неоспоримого портретного сходства. У кота тоже пристальный тяжелый взгляд и густая растрепанная шевелюра. Да и характером он – один в один поэт-бунтарь.

Обычно в подобных случаях честь прислуживать высшему существу (это я про кота) выпадает мне, но я вознамерилась лететь вместе с мадамами. Мне это было особенно удобно, потому что мои муж и сын, тоже в некотором роде высшие (оба – метр девяносто пять) существа, вечно нуждающиеся в том, чтобы им кто-то прислуживал, как раз собрались ехать на свое рабочее мероприятие – IT-конференцию в Москве. Поэтому нянькой к Вольке вызвали Ирку, которая была временно свободна от служения своим собственным высшим существам – мужу и двум сыновьям: те на осенние каникулы отправились на Кипр – встречаться с бабушкой из Америки. У Ирки со свекровью отношения напряженные, так что она с великой радостью предпочла Средиземному морю Балтийское и прилетела к нам в Питер.

Таким образом, в теории все вроде бы сложилось гладко, но на практике сразу же стали возникать шероховатости.

Я в сильном сомнении посмотрела на чемоданы, выгруженные Борей из багажника. Здоровенные – каждый с комод! Но на колесиках. Справятся ли с ними мадамы?

– Ой, иди, иди! – заметив мои колебания, махнула рукой тетя Ида. Манжеты бельгийского кружева, выбившись из рукава пиджака английского твида, затрепетали, вспенились на питерском ветру. Красным запретительным сигналом вспыхнула рубиновая запонка: – И не приближайся к нам с этим своим хурджином!

– Ругаться-то зачем, – примирительно пробормотал Боря.

– Хурджин – это традиционная восточная переметная сумка, сделанная из разноцветных шерстяных нитей с использованием ковровой техники и украшенная бубенчиками, – машинально объяснила я ему. И обиделась на тетушку: – То есть я в этой вашей системе образов вьючная лошадь, да?!

– Если не верблюд, – беспощадно припечатала Марфинька и двинулась со своим гламурным чемоданом в поводу к зданию аэропорта, демонстративно обойдя меня с моим презренным хурджином челночника по крутой дуге.

Вот, значит, как? Ну и ладно.

Я прощально кивнула Боре, нетерпеливо ожидающему возможности расстаться с честной компанией и отчалить, подхватила свой хурджин, вошла в здание и встала в очередь к рамке подальше от своих прекрасных капризных спутниц.

К стойке регистрации мы тоже прибыли порознь, и мадамы получили места в носовой части самолета, а я – в хвосте. Это было идеально: я могла приглядывать за ними, находясь на расстоянии, исключающем душеспасительные беседы на животрепещущую тему: «Как должна выглядеть и вести себя приличная молодая дама».

Тут надо заметить в скобочках, что к числу безусловно приличных молодых дам тетя Ида и Марфинька относят в первую очередь самих себя. Обычно меня это восхищает и умиляет, ведь старушкам-подружкам на двоих уже сто семьдесят два года, но порой я чувствую себя рядом с ними несколько дискомфортно. Как будто я неотесанный хоббит, остро нуждающийся в благотворном влиянии пары утонченных эльфийских принцесс.

Сегодня утром это ощущение достигло предела, и хоббит пустился в бега. Пока мы ждали посадки, я пряталась от искательно озирающихся мадам за спинками кресел в другом конце зала и только раз за полтора часа попалась на глаза Марфиньке. Она пошла купить водички, а меня притянули к себе полки с книжками: я не смогла противиться соблазну проверить, продают ли в аэропорту какие-то из моих собственных произведений. Нашла на стеллаже один свой роман и сразу три сборника, включающих мои рассказы, и так этому обрадовалась, что потеряла бдительность и перестала таиться. Начала делать селфи с книжками, тут-то Марфинька меня и застукала.

Хотя нет. Первым меня буквально застукал какой-то молодой человек азиатской наружности. Мы с ним почти столкнулись лбами над прилавком с прессой, и я машинально извинилась, а он так же машинально поздоровался. Скорее всего, это означало, что молодой человек плохо знает русский язык и путается в дежурных фразах, но я предпочла трактовать его ошибку иначе, более лестным для себя образом. Подумала, что он вежливо поздоровался, поскольку узнал меня по портрету на книжной обложке.

– Кто этот парнишка с родинкой, как у Мэрилин Монро? Поклонник твоего писательского таланта? – съязвила Марфинька, не упустив этой сцены.

Про поклонников ей всегда интересно.

– Не знаю, кто это, – честно ответила я, проводив удаляющегося молодого азиата с приметной родинкой на щеке взглядом, полным сомнения.

Очень хотелось думать, что моя писательская слава распространилась по странам и континентам так широко, что в международном аэропорту уже и шагу не ступить, чтобы не столкнуться с поклонником, но природная скромность не позволяла в это уверовать.

– Конечно, она не знает, – фыркнула тетя Ида, подставляя пластиковый стаканчик под бутылочку, с которой Марфинька уже свинтила пробку. Пить из горлышка утонченные эльфийские принцессы не считают возможным. – Ты же в курсе, какая у нее память на лица!

– Ни-ка-кая! – припечатала Марфинька.

Вздернув носы, принцессы-бабушки повернулись ко мне безупречно прямыми спинами и поплыли прочь.

Все-таки разобиделись.

Ну, ничего: за время полета отдохнем друг от друга, а там и помиримся.

Сердиться на ехидные подколки по поводу моей памяти на лица смысла не было: это правда, она никакая, я бы даже сказала – никакущая. В юности была такая же, как у всех, но непоправимо испортилась за те годы, когда я работала телеведущей.

Тогда в Краснодаре, где я жила, было только два местных телеканала, мне повезло трудиться на самом популярном, и мое лицо, постоянно мелькающее в эфире, знали все и каждый. У такой всенародной славы имелось множество плюсов, но и минусы были: к примеру, меня неизменно узнавали продавцы на рынках и в магазинах.

Стоишь, бывало, вечером после работы за сосисками и вдруг слышишь радостное: «Елена Логунова, здрасьте! Вам, как обычно, триста грамм молочных?» Вся очередь на тебя оглядывается и перешептывается, а ты краснеешь, смущенная и раздосадованная полным отсутствием приватности.

А каково мне было при таком к себе внимании покупать нижнее белье, представьте?! Каждую секунду ожидая услышать: «Елена Логунова, здрасьте! Вам, как обычно, стринги размера XS?»

А как мучительно было, вежливо ответив на очередное: «Добрый день, Лена!», припоминать, кто это, собственно, только что меня поприветствовал? Припомнить не получалось, потому что люди меня знали, а я их – не всех, и каждый раз приходилось испытывать по этому поводу чувство вины.

Вот в те-то времена, когда со мной по-свойски общался каждый встречный-поперечный, я и перестала пытаться запоминать лица. Родных и друзей узнаю – и слава богу!

Что со мной в восемьдесят пять будет, страшно представить…

Телефон в кармане пискнул и дернулся. Я достала его, прочитала эсэмэску: «Уже летите, нет?», позвонила приславшей сообщение Ирке и, дождавшись, пока она ответит, поучающим тоном, позаимствованным у эльфийских принцесс, объяснила:

– Если бы мы уже летели, телефон был бы в авиарежиме, я бы не смогла получить это твое сообщение и ответить на него.

– У тебя какой-то странный голос, – невозмутимо заметила чуткая подруга. – Есть проблемы?

– Да, сразу две. Сидят на креслах в позе «Кембриджский крест» и ведут светскую беседу.

– Что за крест?

– Как, ты не знаешь?! Это же известно каждой приличной даме! В этикете существуют всего два положения, которые пристало принимать сидящим леди: «Поза герцогини» и «Кембриджский крест». Во втором случае колени нужно свести вместе, лодыжки скрестить, а ступни оставить на полу.

– Сложновато, но сойдет за утреннюю гимнастику.

За что я особенно люблю свою лучшую подругу – она в любой ситуации увидит что-то хорошее. Оптимизм – ее второе имя. Как у резидентов «Камеди клаб»: Ирина «Оптимизм» Максимова.

– Что-то случилось? – спохватилась я.

– Нет! Что у нас может случиться? Просто так, хочу пожелать счастливого пути, – успокоила меня подруга.

В ответ я пожелала ей счастливо оставаться, и на том наш короткий разговор завершился. Как раз объявили посадку, и я присоединилась к веренице пассажиров, осмотрительно встав подальше от своих эльфийских принцесс.

В тот момент у меня и мысли не возникло поплевать через левое плечо после слов подруги «Что у нас может случиться?».

А зря.

Днем раньше

В фитнес-клуб мы с Иркой пришли к двум часам. Именно в это время в те крайне редкие дни, когда осеннее небо над Питером не затягивают тучи, в высокие и широкие окна бассейна заглядывает солнце, и тогда плавать в просвеченной насквозь зеленоватой воде становится особенно приятно. Если закрыть глаза – можно представить, что находишься где-то на Мальдивах!

Правда, впечатление портят тетушки и бабушки, во множестве болтающиеся в той же водице. С закрытыми глазами не столкнуться с ними не представляется возможным – даже если смотреть в оба, все равно рано или поздно напорешься на чье-то тело, висящее почти неподвижно крупногабаритным буйком-поплавком!

Есть такая порода прелестных купальщиц: Кумушки-Голубушки Парноплавающие. Представительниц ее летом можно встретить на морях, а в остальное время года – в бассейнах. Эти самые кумушки-голубушки, как правило, крупные, малоподвижные и при этом очень общительные. Спустившись в воду, они разбиваются на пары и плавают непременно дуэтом, крайне неторопливо и чинно, на ходу увлеченно беседуя между собой. На открытой воде это не представляет сложности, но делить с ними узкую дорожку проблематично.

К сожалению, правила посещения бассейна парному дрейфованию кумушек не препятствуют: для спортивного плавания выделена отдельная дорожка, но туда мы с Иркой не суемся. Там с шумом и плеском носятся взад-вперед могучие мужчины с таким размахом мускулистых рук, что брызги и волны накрывают две дорожки по соседству. Набиваться в компанию этим акваменам, не будучи таким же гибридом кита и буревестника, опасно.

Приходится лавировать между тюленящими кумушками, сдерживая желание прокомментировать их оригинальный стиль плавания вслух и вымученными улыбками отказываясь вовлекаться в беседу. Дуэты дрейфующих кумушек тяготеют к расширению и периодически превращаются в целые ансамбли. Тогда приходится вылезать из бассейна, сдавая противнику воду без боя, и на время перемещаться в одну из саун, чтобы там дождаться улучшения ситуации. Уходить совсем, не выполнив свой норматив – у меня это 800 метров длинным брассом и 200 на спине, – я отказываюсь. Ирка тем более: она не кумушка, пришла в бассейн не поболтать, а сбросить лишний вес!

Долгие годы он у нее был идеальный: ровно сто кило, но в последнее время немного перевалил за центнер. При этом лишние килограммы норовят сгруппироваться где не надо – в районе талии, чем портят великолепные очертания фигуры, которую ее счастливая обладательница, любовно оглаживая себя по бокам, привыкла горделиво называть «контрабас Страдивари». Превращения контрабаса в тыкву она допустить не может.

По нашим подсчетам, Ирке нужно сбросить шесть кило, мне – два. А тетушки-болтушки здорово замедляют наше продвижение в бассейне и, как следствие, к желанной цели. Без помех в виде парных туш-поплавков я выполняю свой норматив за тридцать минут, а с помехами – иной раз за час!

– Это слишком долго, – сказала Ирка, когда мы с ней в очередной раз переместились в сауну, потому что трафик на водной дорожке сделался особенно напряженным.

К дрейфующим тетушкам прибавился дед в ластах. Он плавал в маске и с трубкой, разглядывая дно, и представлял собой дополнительную и трудноразличимую помеху. («В Хургаде так плавать будешь!» – рыкнула ему Ирка, и название египетского курорта прозвучало почти непристойно.)

– У меня сегодня тестовое кормление кота, – напомнила подруга. – Нужно успеть съездить на Петроградскую сторону и выдать провиант Вольке, а он же, ты знаешь, даже получасовую задержку с кормежкой воспринимает как конец света. Может и голодный обморок изобразить, и истерику закатить, и обложить кошачьим матом.

Я понятливо покивала: знаю Волькину манеру не понаслышке. Как и то, что портить отношения с капризным, избалованным зверем не стоит: с него же потом станется тоже что-нибудь испортить, например, новую пару обуви обидчицы.

В очередной раз задержавшись в бассейне из-за неспешно дрейфующих тетушек, мы максимально сократили последующие банно-прачечные и уходовые процедуры. Ирка ускоренно приняла душ, небрежно высушила свою рыжую гриву и, скрутив еще влажные волосы в узел, принялась торопливо одеваться. Влезла в джинсы, натянула толстовку, наклонилась, чтобы вытянуть из-под лавки свои кроссовки, и обнаружила, что их нет.

Нигде нет! Ни там, где она их оставила, ни по соседству, ни вообще в раздевалке, состоящей из нескольких помещений. Она их все обежала, встревоженно шлепая резиновыми тапками, под каждую скамью заглянула – результата голый ноль!

Пропали кроссовки! Модные, фирменные! Прекрасная новая пара ходового нынче сорокового размера!

– Так и знала, что нельзя доверять этим тетушкам-бабушкам! – сердито заявила подруга, вернувшись из забега по раздевалке. – Это плавать они нормально не умеют, а в моде худо-бедно разбираются. Стырили мои кроссы, что ты будешь делать!

Разгуливать по холодным лужам в резиновых тапках определенно не стоило.

Не потому, что это выглядело бы странно – нет, в Питере с его апатией и безразли… ой, я хотела сказать, толерантностью и принятием! – признанным фриком стать труднее, чем избранным депутатом. Даже просто обратить на себя активное внимание петербуржцев – задача, требующая по-настоящему креативного подхода и затратной подготовки.

Я сама видела, как в переполненном вагоне метро граждане упорно игнорировали грустную бледнолицую деву с зубами вампира и выразительными алыми пятнами на белой кружевной манишке. А Бэтмена в полном обмундировании почтила своим вниманием лишь одна старушка, ехидно проворковавшая ему: «Уступи-ка место бабушке, супергерой!»

Что там далеко ходить, только по дороге в бассейн мы с Иркой встретили парнишку в свитере с оленями, шортах, валенках с галошами и пластиковой шапочке для душа, еще посмеялись, что Санта-Клаус неважно экипирует своих гномов.

Нет, за городскую сумасшедшую Ирка в шлепках не сойдет, но ведь инфекции никаким странным видом не отпугнешь, накинутся они на босоногую девочку – и свалится та с сезонным гриппом.

– Посиди тут, я сбегаю домой и принесу тебе подходящую уличную обувь, – оценив ситуацию, велела я подруге.

До ЖК, в соседних домах которого наши с Иркой квартиры, было недалеко, спокойным шагом с четверть часа. Я постаралась управиться с забегом туда и обратно за двадцать минут, по дороге еще и позвонила тете Иде, предупредила ее, что тестового кормления кота сегодня не будет.

– У нас тут кое-что случилось. Так, ерунда, небольшое происшествие в бассейне, но из-за него Ирка сегодня не успеет на Петрагу к ужину и не дебютирует в роли кошачьей кормилицы.